Больничный коридор

Дорога в Москву превратилась в тягучий, мучительный кошмар. Каждый километр пути, каждая кочка на трассе отзывались в теле Ани вспышками острой, пронзительной боли. Обезболивающее, которое вкололи ей в выборгской больнице, давно перестало действовать, и она лежала на заднем сиденье, закусив губу, стараясь не стонать, чтобы не пугать и без того измученных родителей. Мама сидела рядом, молча гладила ее по здоровой руке, и в ее глазах стояли слезы. Отец, обычно такой спокойный и невозмутимый, вел машину, крепко вцепившись в руль, его лицо было похоже на каменную маску. Они ехали не в квартиру Димы. Мама, используя все свои старые связи и знакомства в медицинских кругах, договорилась о госпитализации в одну из лучших частных клиник травматологии и ортопедии в Москве. Это стоило огромных денег, которые родителям пришлось срочно занимать у родственников, но сейчас это было неважно. Главное — поставить Аню на ноги. Клиника встретила их стерильной чистотой, почти звенящей тишиной и резким запахом лекарств, который ударил в нос. Никакой больничной суеты, никаких криков и очередей. Их уже ждали. Аню аккуратно переложили на каталку и повезли по длинным, светлым коридорам, пол которых был натерт до зеркального блеска. Мимо мелькали таблички с незнакомыми фамилиями профессоров, матовые стеклянные двери операционных, лица в медицинских масках. Все это казалось Ане сюрреалистичным, дурным сном, от которого она никак не могла проснуться. Ее поместили в отдельную палату — светлую, просторную, больше похожую на номер в хорошем отеле, чем на больничную келью. Большое окно выходило на ухоженный больничный парк, где под слоем первого, еще тонкого снега доживали свой век последние желтые листья. Пришел врач — высокий, седовласый мужчина лет шестидесяти, с умными, проницательными глазами и уверенными, спокойными движениями. Он представился Андреем Викторовичем, заведующим отделением, светилом ортопедической хирургии. Он долго и внимательно, почти медитативно, изучал рентгеновские снимки, которые привез отец, потом аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, осмотрел ее изуродованную руку и распухшую ногу. — М-да, — протянул он, снимая одноразовые перчатки. — Полетали вы знатно, голубушка. Ситуация серьезная, но, к счастью, не безнадежная. Рука — сложный оскольчатый перелом лучевой кости со смещением. Здесь без вариантов — открытая репозиция, остеосинтез. Проще говоря, будем собирать вашу косточку по кусочкам и скреплять специальной титановой пластиной. С ногой все сложнее. — Он снова взял в руки снимки МРТ, которые ей успели сделать здесь же, в клинике, и поднес их к свету. — Полный разрыв передней крестообразной связки, повреждение медиального мениска. Колено абсолютно нестабильно. Это тоже только оперативное вмешательство, артроскопия. Будем делать пластику связки, использовать ваш собственный трансплантат из подколенного сухожилия. Он говорил спокойно, профессионально, почти буднично, но от его слов у Ани все холодело внутри. — Две операции? — переспросила мама, ее голос предательски дрожал. — К сожалению, да, — кивнул врач. — За один раз такую сочетанную травму оперировать нельзя. Слишком большая нагрузка на организм, слишком долгий наркоз. Сначала займемся ногой, это важнее для будущей реабилитации и чтобы избежать атрофии мышц. Как только вы немного окрепнете, сделаем руку. Так что готовьтесь, лежать вам у нас долго. Минимум месяц, а то и больше. Он ушел, оставив после себя ворох бумаг на подпись и ощущение полной, всепоглощающей безысходности. Родители остались с ней еще на пару часов, пока ее готовили к завтрашней операции — бесконечные анализы крови, капельницы, разговоры с анестезиологом. Потом отец уехал устраиваться в гостиницу неподалеку, а мама осталась сидеть у ее кровати, держа ее за руку, как в детстве. Когда наступил вечер, и мама, измученная и бледная от переживаний, ушла отдохнуть, Аня осталась одна. Одна со своей болью, своим страхом и своими мыслями. Она смотрела в темное окно, на далекие огни чужого города, и чувствовала себя бесконечно одинокой. В кармане больничного халата лежал ее телефон, который мама привезла из деревни. Она не включала его с того самого дня, как уехала. Но сейчас, перед лицом предстоящей операции, перед пугающей неизвестностью, ей отчаянно захотелось услышать голос друга. Не его. Нет, к его голосу она была еще не готова. Она хотела услышать Алю. Она достала телефон. Руки дрожали. Она включила его, стараясь не смотреть на экран, который тут же взорвался шквалом уведомлений о пропущенных звонках и сообщениях от Димы. Она нашла в контактах номер Али и нажала на вызов. Она надеялась, что подруга будет одна, без Эмиля, без лишних ушей. — Аня! Боже мой, Аня, это ты?! — голос Али в трубке был полон такого облегчения, что Аня невольно улыбнулась. — Где ты? С тобой все в порядке? Мы тут с ума сходим! Дима… — Аля, подожди, — перебила ее Аня. Ее собственный голос был слабым, хриплым, чужим. — Я не могу сейчас говорить о Диме. Я… я в больнице. — Что?! В какой больнице? Что случилось?! — в голосе Али прозвучал настоящий ужас. И Аня, не в силах больше сдерживаться, рассказала. Кратко, сбиваясь, проглатывая слезы. Про чердак, про падение с лестницы, про переломы, про страшный диагноз врачей и предстоящую операцию на ноге. — Господи, Анечка, какой кошмар! — причитала Аля на том конце провода. — Бедная ты моя девочка! В какой ты клинике? Мы сейчас же приедем! Всей командой! — Нет, не надо, — твердо сказала Аня. — Ко мне все равно сейчас никого не пустят. И я не хочу, чтобы… чтобы кто-то еще знал. Особенно Дима. — Но, Аня, это безумие! Он должен знать! Он имеет право! Он же с ума сойдет, если узнает, что с тобой такое случилось, а он был не рядом! — Именно поэтому он и не должен знать, — ее голос стал жестче. — Я не хочу его жалости, Аля. Не хочу, чтобы он примчался сюда, бросив все свои важные дела в Европе, из одного только чувства вины. Если мы и будем вместе, то на равных. А не потому, что я — бедная, сломанная девочка, которую нужно спасать и опекать. Аля помолчала, видимо, переваривая ее слова. — Я понимаю, — наконец сказала она. — Твоя гордость… она понятна. Но это неправильно, Ань. По отношению к нему. — Может быть. Но сейчас будет так. Я позвонила тебе не для этого. Я… мне очень страшно, Аля. Она сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала все ее тело. — Когда я была маленькой, мне делали операцию на другой ноге. Тоже был сложный перелом. И я очень тяжело переносила наркоз. Были осложнения, я долго не могла прийти в себя. Я до сих пор помню этот животный ужас, когда ты просыпаешься, а твое тело тебя не слушается, когда ты не можешь дышать. И я боюсь, что это повторится. — Милая моя, не бойся, — голос Али был полон сочувствия и нежности. — Сейчас медицина совсем другая. Другие препараты, другие технологии. И ты уже не маленькая девочка, ты сильная. Ты справишься. Все будет хорошо, слышишь? — Я знаю, — прошептала Аня. — Но… я хочу тебя попросить. Операция завтра утром. Я не знаю, когда смогу позвонить в следующий раз. Если я долго не буду выходить на связь, ты не волнуйся. Телефон будет у мамы. Я дам ей твой номер. Если что — она тебе напишет или позвонит. Просто, чтобы ты знала, что я жива. — Конечно, Аня, конечно! — горячо заверила ее Аля. — Я буду на связи 24/7. Буду ждать звонка, сообщения, чего угодно. И, Ань… держись, пожалуйста. Мы все тебя очень любим и ждем. — И последнее, — добавила Аня, прежде чем положить трубку. — Пожалуйста, Аля. Ни слова Диме. Ни при каких обстоятельствах. Поклянись мне. — Клянусь, — тяжело вздохнув, ответила Аля. — Но ты поступаешь очень неправильно. Они попрощались. Аня отключила телефон и снова спрятала его в ящик тумбочки. Она чувствовала себя совершенно опустошенной, но в то же время ей стало немного легче. Теперь она была не одна в своем горе. У нее был друг, который знал ее тайну и разделил с ней ее страх. Ночь перед операцией была самой длинной и страшной в ее жизни. Боль в сломанной руке и ноге, лишь слегка приглушенная сильнодействующими обезболивающими, была ничто по сравнению с тем ледяным страхом, который сковывал ее душу. Страх перед операцией, перед наркозом, перед неизвестностью, которая ждала ее впереди. И страх перед тем, что она, возможно, совершает самую большую ошибку в своей жизни, отталкивая человека, которого любила больше всего на свете. Но ее упрямая, раненая гордость не позволяла ей поступить иначе. Она должна была пройти через это сама. Доказать себе, что она сильная. Что она справится. Даже без него. Ее разбудили рано, когда за окном было еще совсем темно, и Москва спала своим беспокойным сном. В палату бесшумно вошла ночная медсестра, деловито проверила капельницу, сделала какой-то укол в вену на здоровой руке. — Премедикация, — коротко пояснила она на невысказанный вопрос Ани. — Чтобы вы не волновались. Но волнение никуда не делось. Оно лишь притаилось где-то глубоко, под слоем искусственного, вязкого спокойствия, вызванного лекарствами. Пришла мама. Ее лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли темные тени, но она старалась держаться бодро и улыбаться. — Ну что, боец мой, готова? — спросила она, целуя Аню в лоб. — Все будет хорошо. Андрей Викторович сказал, операция стандартная, они такие по несколько раз в день делают. Аня лишь слабо улыбнулась в ответ, не в силах произнести ни слова. Потом ее переложили на каталку и повезли по гулким утренним коридорам. Потолок, яркие лампы, снова потолок, снова лампы. Она смотрела вверх, и ей казалось, что она плывет по какой-то белой, бесконечной реке, которая несет ее в неизвестность. Ее привезли в предоперационную. Здесь было холодно, пахло спиртом и стерильностью. Вокруг суетились люди в зеленых халатах и масках, их голоса звучали приглушенно и отстраненно. — Ну, здравствуйте, красавица, — склонился над ней анестезиолог, молодой парень с веселыми, смеющимися глазами, которые резко контрастировали с общей напряженной атмосферой. — Сейчас мы с вами совершим увлекательное путешествие в страну розовых слонов. Не бойтесь, я буду рядом. Считайте до десяти. Он ввел что-то в катетер на ее здоровой руке. Аня почувствовала, как по вене медленно разливается приятное, расслабляющее тепло. — Один… два… три… Мир качнулся, поплыл, и она провалилась в вязкую, теплую, спасительную темноту. …Она возвращалась в реальность медленно, мучительно, словно всплывала с огромной, давящей глубины. Первое, что она почувствовала, — это дикий, нестерпимый холод. Ее трясло так сильно, что, казалось, кровать ходила ходуном. Потом пришла боль. Не та острая, режущая, а тупая, ноющая, всепроникающая, заполняющая все ее существо. И тошнота. Она попыталась открыть глаза, но веки были свинцовыми, неподъемными. Во рту было сухо, как в пустыне. Она хотела позвать на помощь, но из пересохшего горла вырвался лишь слабый, жалобный хрип. — Пить… — Проснулась, голубушка, — услышала она рядом незнакомый, но спокойный женский голос. — Не волнуйтесь, это отходняк от наркоза. Сейчас все пройдет. Потерпите немного. Чьи-то заботливые, сильные руки укрыли ее еще одним одеялом, поднесли к губам смоченную водой марлевую салфетку. Она снова провалилась в забытье, в вязкий, спасительный туман. Когда она очнулась в следующий раз, в палате было уже светло. Солнечные лучи играли на белой стене. Рядом, в кресле, дремала мама. Ее левая нога, от бедра до самой щиколотки, была закована в громоздкий, неудобный ортез, похожий на доспех средневекового рыцаря. Из-под него торчали тонкие трубки дренажей, по которым в специальный контейнер стекала розовая жидкость. Рука, слава богу, была еще в обычном гипсе. Операция на ней была еще впереди. — Мам, — тихо позвала она. Мама тут же встрепенулась, вскочила. — Анечка! Как ты себя чувствуешь, дочка? — Нормально, — соврала она. — Сколько я спала? — Почти сутки. Операция прошла успешно. Андрей Викторович сказал, что все прошло по плану, связку восстановили. Мама принесла ей куриный бульон в чашке, пыталась накормить с ложечки, как маленькую. Аня сделала пару глотков и отвернулась. Есть не хотелось. Хотелось только спать. Она провела в таком полузабытьи, на грани сна и реальности, еще два дня. Дни и ночи слились в один бесконечный больничный коридор, наполненный болью, уколами обезболивающих, капельницами и тихим, успокаивающим голосом мамы. На третий день ей стало немного лучше. Прошла тошнота, озноб. Она уже могла сама пить воду, съела немного йогурта. Боль все еще была сильной, но уже не такой всепоглощающей. Вечером, когда мама ушла в гостиницу, чтобы хоть немного поспать в нормальной кровати, Аня снова вспомнила об Але. Она достала из тумбочки телефон. Десятки пропущенных от Димы. Она сглотнула подступивший к горлу ком и проигнорировала их. И набрала Алю. — Аня! Ну наконец-то! — голос подруги был полон искренней, неподдельной тревоги. — Как ты? Что врачи говорят? Я тут чуть с ума не сошла от неизвестности! — Все хорошо, — стараясь говорить бодро и весело, ответила Аня. — Операция прошла успешно. Лежу вот, красавица, в рыцарских доспехах. Готовлюсь к следующему сражению. — Слава богу! — с облегчением выдохнула Аля. — А Дима… он звонил мне. Сто раз, наверное. Он в полной панике. Он не знает, что и думать. Говорит, что ты просто исчезла, испарилась. — Пусть думает, — жестко сказала Аня, и сама удивилась холодным ноткам в своем голосе. — Я же просила. — Я ничего не сказала, — поспешно заверила ее Аля. — Клянусь. Но, Ань, это нечестно по отношению к нему. Он имеет право знать правду. — А он имел право говорить мне те слова? — в голосе Ани зазвенели слезы. — Он имел право обесценивать мою жизнь, мои проблемы? Нет, Аля. Пусть помучается. Пусть хоть на минуту почувствует, каково это, когда тебя считают пустым местом. Они поговорили еще немного. Аля рассказала, что Дима прервал свою поездку и вернулся в Москву. Он отменил все съемки, сидит в пустой квартире или в студии, ни с кем толком не разговаривает и только постоянно названивает ей и ребятам, пытаясь выяснить, где Аня. Повесив трубку, Аня долго смотрела на экран телефона, на его имя в списке пропущенных вызовов. Рука сама потянулась нажать на кнопку «перезвонить». Рассказать ему все. Позвать. Чтобы он приехал, обнял, и вся боль, и физическая, и душевная, ушла. Но она сдержалась. Нет. Еще не время. Она должна пройти через это сама. Она должна стать сильной. Не для него. В первую очередь, для себя. Она выключила телефон и отложила его в сторону. За окном шел снег. Первый настоящий, густой снег в этом году. Он падал медленно, бесшумно, укрывая серый, уставший город белым, чистым покрывалом. И Ане вдруг показалось, что этот снег — как новая страница в ее жизни. Чистая, белая страница, на которой она сама, и только она, напишет свою дальнейшую историю.