Шепот в коридоре

Дни в стерильной белизне больничной палаты тянулись медленно, как густая, вязкая патока. Каждый день был похож на предыдущий: утренний обход врачей, болезненные перевязки, бесконечные капельницы, безвкусная больничная еда, которую мама с упорством пыталась в нее впихнуть. Нога, закованная в громоздкий ортез, постоянно ныла тупой, изматывающей болью. Рука в гипсе беспомощно лежала на подушке, напоминая о нелепости того падения. Аня чувствовала себя пленницей. Пленницей своего собственного тела, пленницей этих белых стен, пленницей своей гордости, которая не позволяла ей сделать один-единственный звонок. Она знала, что должна. Знала, что ее молчание жестоко по отношению к Диме. Но что-то внутри нее, какое-то упрямое, раненое существо, не давало ей этого сделать. Она хотела, чтобы он понял. По-настоящему. Не просто извинился, а осознал, как глубоко ранили ее его слова. Единственным светлым пятном в этой серой череде дней были звонки Али. Они созванивались каждый вечер, когда мама уходила в гостиницу. Аля, как верный солдат, держала оборону, выдумывая все новые и новые истории о том, как Аня «усердно готовится к пересдаче у подруги на даче, где почти нет связи». Но с каждым днем врать становилось все труднее. — Он не верит, — призналась Аля в один из вечеров. — Говорит, что чувствует, что что-то не так. Вчера он снова приезжал в студию, похожий на тень. Сказал, что если ты не объявишься до конца недели, он поедет в Выборг. К твоим родителям. Эта новость заставила Аню похолодеть. Этого она допустить не могла. Она не хотела втягивать в их проблемы родителей. — Аля, мне нужно тебя видеть, — решительно сказала она после долгой паузы. — Я приеду! Прямо сейчас! Скажи только, где ты! — Я… я в клинике ортопедии на юго-западе, — Аня назвала адрес. — Но сюда строгий пропускной режим. Я поговорю с врачом, скажу, что ты моя сестра. Может, он разрешит. Андрей Викторович, ее лечащий врач, оказался на удивление понимающим человеком. Выслушав сбивчивый рассказ Ани о «единственной сестре, которая очень переживает и приехала из другого города», он, чуть улыбнувшись в свои седые усы, подписал пропуск. На следующий день Аля была у нее. Вошла в палату тихо, с огромным букетом ромашек и пакетом, набитым фруктами и любимыми Аниными йогуртами. Увидев Аню, бледную, исхудавшую, с загипсованной рукой и ногой в ортезе, она замерла на пороге, и ее глаза наполнились слезами. — О, милая… — только и смогла прошептать она. Они обнялись, насколько это было возможно в состоянии Ани, и Аля, сев на край кровати, взяла ее за здоровую руку. — Ты выглядишь… ты боец, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — Но ему нужно знать правду. Ты видела бы его, Ань. Он себя изводит. Аля стала приходить почти каждый день. Она сбегала с работы пораньше, врала Эмилю, что едет на маникюр или к косметологу, и мчалась на другой конец Москвы. Эти встречи были для Ани глотком свежего воздуха. Аля приносила с собой новости из «большого мира»: рассказывала о сумасшедших идеях Эмиля, о саркастичных шутках Никиты, о том, как команда скучает по ней. Она не давила, не уговаривала позвонить Диме, просто была рядом. Они смеялись, вспоминая забавные моменты со съемок, обсуждали новые фильмы, и на какое-то время Аня забывала о боли и страхе. Руку Ани временно, до второй операции, зафиксировали в новом, более легком полимерном гипсе. Врачи постоянно делали рентген, следя за тем, чтобы не было осложнений и смещения осколков. Нога по-прежнему болела, но Аня уже научилась с этим жить, приноравливаясь к новому состоянию своего тела. День второй операции приближался. Ее должны были делать в пятницу. В четверг днем, когда Аля, как обычно, пришла навестить ее, в палате царила предоперационная суета. Приходила медсестра, брала анализы, заходил анестезиолог, задавал стандартные вопросы про аллергию и хронические заболевания. Аня нервничала. Страх, который она так старательно прятала в глубине души, снова начал поднимать голову. — Все будет хорошо, — успокаивала ее Аля, поправляя ей подушку. — Завтра в это время ты уже будешь отходить от наркоза и требовать свой любимый мятный чай. — Надеюсь, — слабо улыбнулась Аня. — Спасибо, что ты здесь. Я не знаю, что бы я без тебя делала. — Для этого и нужны друзья, — серьезно ответила Аля. — А теперь давай о хорошем. Эмиль вчера придумал новый формат… Она увлеченно рассказывала о какой-то безумной идее Эмиля, связанной с выживанием на необитаемом острове, когда у нее в кармане завибрировал телефон. Она взглянула на экран, и ее лицо изменилось. — Черт, — прошептала она. — Дима. Аня напряглась. — Не отвечай. — Не могу, — покачала головой Аля. — Он звонит уже в пятый раз. Если я не отвечу, он что-нибудь заподозрит и примчится сюда, в студию. Я выйду в коридор. Она вышла из палаты, плотно прикрыв за собой дверь. Аня затаила дыхание. Она слышала приглушенный голос Али, доносившийся из коридора. Она старалась не вслушиваться, но уши, казалось, жили своей жизнью. Она взяла с тумбочки стакан с водой, чтобы сделать глоток. В этот самый момент это и случилось. Она поперхнулась. Вода попала не в то горло, и на нее напал дикий, удушающий приступ кашля. Она кашляла до слез, до боли в груди, не в силах остановиться. Звук был громким, лающим, раздирающим тишину больничного коридора. Аля, услышав кашель, тут же оборвала разговор и бросилась обратно в палату. — Что с тобой?! Она подбежала, начала стучать ее по спине. Кашель медленно отступал, оставляя после себя слабость и саднящую боль в горле. — Все… все в порядке, — прохрипела Аня, отпивая еще воды. Но тут она увидела лицо Али. Бледное, испуганное. В ее руке все еще был зажат телефон, из которого доносился напряженный, встревоженный голос Димы. Он не отключился. — Аля, что это был за кашель? Кто там с тобой? — голос Димы в динамике телефона звучал так отчетливо, будто он стоял рядом. — Это… это было похоже на Аню. Аля, где она? Аля замерла, как статуя, с телефоном в руке. Ее лицо было воплощением паники. Она смотрела то на перепуганную Аню, то на светящийся экран, из которого продолжал доноситься требовательный голос Димы. — Аля, я спрашиваю тебя, где Аня? Не смей мне врать! Я слышал ее! Аня замотала головой, прижимая палец к губам, беззвучно умоляя подругу молчать. Но было уже поздно. — Дим, я… — начала Аля, но ее голос дрогнул. Она была ужасным лжецом, и сейчас это было очевидно как никогда. — Где вы? — в голосе Димы зазвенела сталь. — В какой вы больнице? Потому что я слышал на фоне объявление по громкой связи. Говори, Аля! Немедленно! Аля бросила на Аню отчаянный, извиняющийся взгляд и, сдавшись, назвала адрес клиники. — Мы на пятом этаже, отделение травматологии… — пробормотала она и тут же отключила звонок, не дожидаясь ответа. Они сидели в оглушающей тишине, нарушаемой лишь писком медицинских приборов. — Прости, — наконец прошептала Аля. — Я не знала, что делать. Он бы все равно узнал. Аня не ответила. Она просто закрыла глаза. Все. Конец. Ее маленький, хрупкий мир тишины, который она с таким трудом выстраивала, рухнул в одно мгновение. Он едет сюда. Сейчас она увидит его. И она была к этому совершенно не готова. Паника начала подступать к горлу ледяной волной. Что она ему скажет? Как объяснит свое молчание, свой побег? Как посмотрит ему в глаза, будучи такой — слабой, сломанной, беспомощной? — Мне нужно уйти, — сказала Аля, поднимаясь. — Если он застанет меня здесь, он поймет, что я знала все с самого начала. Он меня убьет. — Иди, — безжизненно ответила Аня. — Спасибо тебе. За все. — Аня, послушай, — Аля снова присела рядом, взяв ее за руку. — Может, это и к лучшему. Хватит прятаться. Поговорите. Просто поговорите. Она поцеловала Аню в щеку и быстро выскользнула из палаты. Аня осталась одна. Она смотрела на дверь, и ее сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Каждая минута ожидания была пыткой. Она представляла, как он несется по московским пробкам, как он влетает в холл клиники, как он бежит по коридору. Прошло, наверное, около часа, хотя ей показалось, что целая вечность. Дверь ее палаты тихо, почти беззвучно, открылась. На пороге стоял он. Он был не похож на себя. Бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами, небритый. Он был одет в простую черную толстовку и джинсы, но даже в этой одежде от него веяло такой силой и такой болью, что у Ани перехватило дыхание. Он молча смотрел на нее. Его взгляд скользнул по ее загипсованной руке, по громоздкому ортезу на ноге, по капельнице, по бледному, измученному лицу. И в его глазах отразился такой ужас, такая мука, что Аня невольно содрогнулась. Он медленно вошел в палату, прикрыв за собой дверь. Он не говорил ни слова, просто подошел к ее кровати и опустился на колени, так же, как в тот вечер в их квартире. Он взял ее здоровую правую руку в свои ладони и прижал к своей щеке. Его щетина колола ее пальцы. — Аня… — наконец прошептал он, и его голос был полон такой невыразимой боли, что у нее сжалось сердце. — Боже мой, Аня… что же ты наделала… Он поднял на нее глаза, и она увидела, что они полны слез. Ее сильный, уверенный, несгибаемый Дима плакал. — Почему ты не позвонила? — прошептал он. — Почему не сказала? Я бы прилетел. Я бы бросил все. Я бы был рядом. — Я не хотела твоей жалости, — тихо, но твердо ответила она. — Жалости? — он горько усмехнулся. — Аня, это не жалость. Это любовь. Я чуть не сошел с ума, когда ты исчезла. Я думал, я потерял тебя навсегда. Я переворачивал всю Москву, я был готов лететь в Выборг, я… я бы нашел тебя, где бы ты ни была. Он уткнулся лицом в ее ладонь, и его плечи задрожали. — Я виноват. Во всем виноват только я. Мои слова… мой идиотизм… Я довел тебя до этого. Прости меня. Если сможешь. Аня смотрела на него, на его склоненную голову, на его дрожащие плечи, и чувствовала, как лед в ее сердце тает. Вся ее гордость, вся ее обида, все ее страхи — все это казалось таким мелким и незначительным по сравнению с его болью. Она свободной рукой коснулась его волос. — Тише… — прошептала она, повторяя его собственные слова, сказанные ей когда-то. — Все хорошо. Я здесь. Он поднял на нее свое заплаканное, но такое родное лицо. — Я люблю тебя, — сказал он. — Больше всего на свете. И я больше никогда тебя не отпущу. Никогда. Он хотел поцеловать ее, но в этот момент в палату заглянула медсестра. — Так, посетитель, время посещений заканчивается, — строго сказала она. — И больной нужен покой. Завтра операция. Дима неохотно встал с колен. — Я буду здесь завтра, — пообещал он, глядя ей в глаза. — Я буду ждать за дверью операционной. И никуда не уйду, пока ты не проснешься. Он наклонился и нежно поцеловал ее в лоб. — Спи. Тебе нужны силы. Он ушел. А Аня осталась лежать, глядя в потолок. Она чувствовала себя опустошенной. Шторм утих. Впереди была еще одна операция, долгие месяцы реабилитации.