Первые шаги

Дни в реанимации тянулись, как вязкий, тяжелый туман. Аня была слаба, но упрямо цеплялась за жизнь. Каждый вздох, каждое движение давались ей с трудом, но она боролась. Боролась ради себя, ради родителей, и, главное, ради него — человека, который сутками не отходил от ее палаты, сменяясь лишь на короткие часы сна в кресле в коридоре. Через три дня ее перевели из реанимации обратно в ее одноместную палату. Это была маленькая, но важная победа. Дима был рядом. Он кормил ее с ложечки бульоном, когда у нее не было сил держать ложку. Он читал ей вслух ее любимые книги, когда она не могла сосредоточиться на строчках. Он рассказывал ей смешные истории о проделках Эмиля и саркастичных шутках Никиты, пытаясь вызвать на ее бледном лице хотя бы тень улыбки. Команда приходила каждый день, принося с собой охапки цветов, корзины с фруктами и, самое главное, ощущение нормальной, живой жизни. Они вваливались в палату шумной, но тактичной толпой, рассказывали последние новости, травили байки, и Аня, глядя на их родные, обеспокоенные лица, чувствовала себя частью чего-то большого и настоящего. Через неделю после операции на руке, когда состояние Ани немного стабилизировалось, началась реабилитация. Сначала это были простые упражнения, которые она делала, лежа в постели, под руководством молодого, энергичного реабилитолога по имени Кирилл. Сгибать и разгибать пальцы на здоровой ноге, напрягать мышцы бедра на оперированной, делать вращательные движения стопой. Каждое движение было пыткой. Мышцы, ослабевшие за время неподвижности, отказывались слушаться, а нога в тяжелом ортезе казалась чугунной. — Давай, Аня, еще разок! — подбадривал ее Кирилл. — Ты боец, я вижу. Дима всегда был рядом на этих занятиях. Он стоял у кровати, держа ее за руку, и его присутствие придавало ей сил. Когда она, закусив губу от боли, делала очередное упражнение, он шептал ей на ухо: «Ты сможешь, моя хорошая. Я верю в тебя». Самое страшное началось через две недели, когда врач разрешил ей вставать. Сначала — просто садиться в кровати, свесив ноги. Голова кружилась, мир плыл перед глазами, но Дима был рядом, поддерживая ее за плечи. Потом — вставать на костыли, опираясь только на здоровую ногу. Первая попытка была провальной. Как только ее ноги коснулись пола, комната качнулась, и она, обессиленная, рухнула обратно на кровать, в его объятия. — Я не могу, — прошептала она, и слезы отчаяния и бессилия покатились по ее щекам. — Я никогда не смогу ходить. — Сможешь, — твердо сказал он, вытирая ее слезы. — Слышишь? Мы сможем. Вместе. Он стал ее тенью, ее опорой, ее ногами. Каждое утро начиналось с их маленького ритуала. Он помогал ей сесть, потом встать на костыли. — Давай, Аня, — говорил он, стоя перед ней. — Один шаг. Просто один маленький шаг ко мне. Она, опираясь на костыли, дрожа всем телом, делала этот шаг. Потом еще один. И еще. Они медленно, сантиметр за сантиметром, передвигались по палате. Она, впереди, неуклюжая, слабая, похожая на раненую птицу. И он, сзади, его руки всегда были готовы подхватить ее, его голос — тихий, уверенный, ободряющий. — Молодец. Вот так. Еще шажок. Ты моя героиня. Иногда она срывалась. От боли, от усталости, от отчаяния. Бросала костыли и плакала, повторяя: «Я больше не могу! Оставь меня!». Он не спорил. Он просто садился рядом на пол, обнимал ее, и они плакали вместе. А потом он снова поднимал ее и говорил: «А теперь давай попробуем еще раз. Ради меня». И она пробовала. Ради него. Они выходили в больничный коридор. Это было их первое большое путешествие. Десять метров до поста медсестры и обратно казались ей марафоном. Другие пациенты, врачи, медсестры — все смотрели на них. На этого знаменитого, красивого парня, который с такой бесконечной нежностью и терпением учил ходить свою хрупкую, сломанную девушку. — Смотри, — шептал он ей, когда они останавливались передохнуть у окна. — Снег идет. Настоящая зима. Когда ты выйдешь отсюда, мы поедем в лес. Будем лепить снеговика и пить горячий шоколад. И она, глядя на танцующие за окном снежинки, улыбалась сквозь боль. Она верила ему. Прошел месяц. Аня уже довольно уверенно передвигалась на костылях по коридору. Врач был доволен ее успехами. — Ну что, боец, — сказал он на очередном обходе. — Динамика отличная. Скоро домой. Продолжать реабилитацию амбулаторно. Это была лучшая новость за последнее время. Дом. Их дом. Их кровать. Их жизнь. В тот вечер, когда они, как обычно, «гуляли» по коридору, Дима остановил ее у окна. За ним раскинулась вечерняя, сияющая огнями Москва. — Помнишь наш первый отпуск? У озера? — тихо спросил он. Аня кивнула. — Я тогда сказал, что хочу, чтобы ты стала моей напарницей. Навсегда. Я не шутил. Он отпустил ее костыли — она уже могла стоять несколько секунд, опираясь на стену. Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку. У Ани перехватило дыхание. Он опустился на одно колено. Прямо здесь, в больничном коридоре. На то самое колено, которое она повредила. — Я знаю, что сейчас не самое подходящее время и место, — сказал он, его голос дрожал. — И я знаю, что я был идиотом. Но я также знаю, что не могу жить без тебя. Аня, ты — мой свет, мой воздух, моя сила. Ты научила меня любить, прощать, быть лучше. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро, засыпать с тобой каждую ночь. Я хочу заботиться о тебе, защищать тебя, смеяться и плакать вместе с тобой. Я хочу пройти с тобой через все. Через боль, через страх, через радость. Выходи за меня замуж. Он открыл коробочку. Внутри, на черном бархате, лежало тонкое кольцо из белого золота с маленьким, но ослепительно сияющим бриллиантом. Слезы текли по ее щекам, но это были слезы счастья. — Да, — прошептала она. — Да. Тысячу раз да. Он надел кольцо на ее палец. Оно идеально подошло. Он встал, осторожно, чтобы не причинить ей боли, притянул ее к себе и поцеловал. И этот поцелуй, здесь, в этом стерильном больничном коридоре, был самым настоящим, самым важным обещанием в их жизни.