Ревность в белом халате

Новость о помолвке, пусть и случившейся в больничной палате, стала для Ани мощнейшим стимулом к выздоровлению. Кольцо на ее пальце — тонкий ободок из белого золота с сияющим, как капля росы, бриллиантом — постоянно напоминало ей о том, что ее ждут. Что ее любят. Что впереди у них целая жизнь. Они решили пока никому не говорить о своем новом статусе. Ни команде, ни родителям. Это была их маленькая, сокровенная тайна. «Сначала ты встанешь на ноги, мы сыграем свадьбу, а потом уже объявим всему миру», — сказал Дима, и Аня с радостью согласилась. Ей хотелось, чтобы этот момент принадлежал только им двоим. Реабилитация продолжалась. Кирилл, молодой и энергичный реабилитолог с обезоруживающей голливудской улыбкой, приходил к ней каждый день. Он был настоящим профессионалом: строгим, требовательным, но в то же время очень позитивным. Он заставлял Аню работать на пределе ее возможностей, но всегда находил нужные слова, чтобы подбодрить, когда у нее опускались руки. — Давай, Анечка, еще пять раз! — говорил он, помогая ей сгибать и разгибать ногу. — Представь, что ты идешь по пляжу на Мальдивах! Красивая, загорелая, и все мужчины оборачиваются! Аня смеялась, но послушно выполняла упражнения. Кирилл был симпатичным, обаятельным, и его общество действительно скрашивало унылые больничные будни. Он рассказывал ей смешные истории из своей практики, приносил новые фильмы на флешке, обсуждал с ней книги. Они подружились. Дима, который по-прежнему проводил в больнице все свое свободное время, наблюдал за этой дружбой с нарастающим раздражением. Он видел, как Кирилл смотрит на Аню — не как на пациентку, а как на красивую молодую женщину. Видел, как он «случайно» касается ее руки, поправляя ортез, как задерживает свой взгляд на ее лице чуть дольше, чем положено. — Что это за клоун? — процедил он сквозь зубы в один из вечеров, когда Кирилл ушел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и веселое настроение. — Дима, он не клоун, он мой врач, — спокойно ответила Аня. — И он очень мне помогает. — Помогает? — усмехнулся Дима. — По-моему, он не столько помогает, сколько флиртует. «Анечка, давай, моя хорошая!». Тьфу! Аня вздохнула. Она видела, что он ревнует, но ей казалось это таким глупым и необоснованным. — Не придумывай. Он со всеми так общается. Это его стиль работы. Он просто очень позитивный человек. — Позитивный? — проворчал Дима. — Я бы назвал это по-другому. Его ревность достигла апогея в день, когда к Ане приехали ее родители. Они привезли ей домашней еды, свежие журналы, рассказали все новости из Выборга. Палата наполнилась смехом и домашним уютом. В разгар их семейных посиделок в палату, как всегда без стука, вошел Кирилл. — А вот и я! Готовы к труду и обороне, чемпионка? — весело воскликнул он, ставя на пол спортивную сумку. — Сегодня у нас новое упражнение. Будем учиться правильно переносить вес тела. Он поздоровался с родителями Ани, очаровав маму своей улыбкой, и тут же приступил к делу. — Так, Анечка, встаем. Опираемся на костыли. Дима, сидевший в кресле в углу, напрягся. Он не любил, когда кто-то другой помогал Ане. Это была его прерогатива, его святая обязанность. — А теперь самое сложное, — продолжил Кирилл, подходя к Ане вплотную. — Нужно немного согнуть оперированную ногу в колене и попытаться перенести на нее часть веса. Совсем чуть-чуть. Я буду тебя страховать. Он положил одну руку ей на талию, а другую — на бедро, чуть выше колена, как бы направляя движение. Его прикосновения были профессиональными, выверенными. Но для Димы это выглядело как вопиющая наглость. Его руки. На ее теле. На теле его женщины. — Вот так, молодец, — подбадривал Кирилл, его лицо было совсем близко к лицу Ани. — Чувствуешь, как мышцы напрягаются? Отлично. А теперь попробуй сделать маленький шажок здоровой ногой. Не бойся, я держу. Аня, закусив губу от напряжения, попыталась сделать шаг. Нога подкосилась, и она, потеряв равновесие, начала падать прямо на Кирилла. Он ловко подхватил ее, прижав к себе. На секунду они замерли в этом двусмысленном объятии. И это стало последней каплей. — А ну-ка, отпустил ее! — раздался в тишине палаты низкий, яростный голос Димы. Все обернулись. Он стоял посреди комнаты, сжав кулаки, его лицо было искажено гневом. Кирилл, удивленный, помог Ане выпрямиться и опереться на костыли. — Простите, я не… — Я сказал, отпустил ее, урод! — прорычал Дима, делая шаг вперед. — И вообще, отойди от нее! Родители Ани замерли в изумлении. Мама прижала руку ко рту. Отец нахмурился. — Дима, что ты делаешь? — испуганно прошептала Аня. — Это же врач! — Мне плевать, кто он! — не унимался Дима, его глаза метали молнии. — Я не позволю всяким смазливым докторишкам лапать мою невесту! Невесту. Слово прозвучало, как выстрел. В палате повисла оглушительная тишина. Мама медленно опустила руку. Отец выпрямился. Аля, которая тоже пришла навестить подругу и тихо сидела в уголке, широко раскрыла глаза. Кирилл, ничего не понимая, переводил взгляд с разъяренного Димы на бледную, как полотно, Аню, на пальце которой сверкало кольцо. — Невесту? — переспросила мама, ее голос дрожал от удивления и… радости? Дима, кажется, только в этот момент понял, что он сказал. Он осекся, посмотрел на ошеломленных родителей Ани, на саму Аню, и его гнев тут же сменился растерянностью. — Да, — твердо сказал он, беря себя в руки. Он подошел к Ане, обнял ее за плечи, демонстративно отодвигая от Кирилла. — Я сделал Ане предложение. И она согласилась. Он посмотрел на Кирилла взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. — Так что, уважаемый, держите, пожалуйста, свои руки при себе. Ее реабилитацией я займусь сам. Аня стояла, не в силах вымолвить ни слова. Она хотела провалиться сквозь землю. Это было не так, совсем не так, как она себе представляла. Этот момент должен был быть их, особенным, а превратился в нелепый фарс, в сцену ревности на глазах у ее родителей и ошарашенного врача. Мама первой пришла в себя. Она подошла, обняла их обоих. — Дети мои… Какое счастье! Мы так рады за вас! Отец, все еще хмурый, подошел к Диме и, к удивлению Ани, протянул ему руку. — Поздравляю, — сказал он коротко, но его рукопожатие было крепким. Во взгляде, которым он одарил Диму, читалось и одобрение, и строгое предупреждение: «Обидишь ее — будешь иметь дело со мной». Кирилл, окончательно смутившись, пробормотал что-то вроде «я, пожалуй, пойду» и быстро ретировался. Когда дверь за ним закрылась, Аня посмотрела на Диму. В ее глазах стояли слезы. Но это были слезы не от счастья, а от досады и обиды. — Зачем ты это сделал? — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Потому что ты — моя, — так же тихо, но с непреклонной уверенностью в голосе, ответил он, прижимая ее к себе. — И я не позволю никому даже смотреть в твою сторону. Она хотела возразить, сказать, что он не имеет права так себя вести, что его ревность переходит все границы. Когда родители Ани, счастливые и взволнованные, наконец ушли, пообещав отметить помолвку, как только Аня поправится, в палате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Аля, чувствуя, что сейчас она здесь лишняя, тоже поспешно ретировалась, бросив на Аню сочувственный взгляд. Аня отстранилась от Димы и, опираясь на костыли, медленно доковыляла до окна. Она смотрела на заснеженный больничный парк, но видела перед собой только разъяренное лицо Димы и растерянное — Кирилла. — Зачем ты это сделал? — повторила она свой вопрос, не оборачиваясь. Ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. Дима подошел и встал рядом. Он не пытался ее обнять или коснуться, чувствуя, что сейчас это будет неуместно. — Я уже сказал. Он лапал тебя. — Он не лапал меня, Дима. Он — врач. Он выполнял свою работу. Он помогал мне. А ты… ты устроил отвратительную, унизительную сцену. Она повернулась к нему, и в ее глазах, обычно таких теплых и любящих, сейчас плескался холодный гнев. — Ты унизил меня. Ты унизил его, профессионала, который пытается поставить меня на ноги. Ты все испортил! Наш момент, который должен был быть только нашим, ты превратил в публичное заявление, сделанное из-за твоей глупой, необоснованной ревности! — Необоснованной? — он тоже начал заводиться. — Аня, ты видела, как он на тебя смотрел? Как облизывался? «Анечка, моя хорошая, моя чемпионка». Да от него за версту несло желанием! И я должен был спокойно на это смотреть? — Да! Ты должен был доверять мне! — почти выкрикнула она. — Доверять тому, что я сама в состоянии отличить профессиональную помощь от флирта! Доверять тому, что я люблю тебя, и никакой смазливый реабилитолог мне не нужен! Но ты не доверяешь. Ты считаешь меня своей собственностью, вещью, которую нужно оберегать от чужих взглядов и прикосновений! Слова, которые она так долго держала в себе, вырвались наружу. — Это не любовь, Дима. Это — собственничество. Сначала ты обесцениваешь мою жизнь, мои проблемы, потому что они кажутся тебе мелкими по сравнению с твоими. Потом ты ревнуешь меня к каждому столбу, устраивая публичные скандалы. Что дальше? Ты запрешь меня в четырех стенах, чтобы, не дай бог, на меня никто не посмотрел? Он смотрел на нее, и его гнев медленно угасал, сменяясь растерянностью и болью. Он видел, что попал в самую точку, в ее самое больное место. — Аня, это не так, — тихо сказал он. — Я не считаю тебя своей собственностью. Я просто… я боюсь тебя потерять. — Боишься? — она горько усмехнулась. — Ты боишься меня потерять, поэтому делаешь все, чтобы я сама от тебя ушла? Своими словами, своими поступками? Дима, я люблю тебя. Больше всего на свете. Я прошла с тобой через огонь и воду, через хейтеров, через фанатов, через твою усталость и срывы. Я сбежала от тебя, потому что мне было больно, но я собиралась вернуться. Потому что верила в нас. Но я не могу жить в клетке, даже если она золотая. Я не могу быть с человеком, который мне не доверяет. Она отвернулась к окну, ее плечи дрожали. — Я так устала, Дима. Устала от этой боли, от этой больницы. И от твоей ревности я тоже устала. Он молча подошел к ней сзади и очень осторожно обнял за плечи. Она не отстранилась. — Прости меня, — прошептал он ей в волосы. — Ты права. Во всем права. Я — эгоистичный, ревнивый идиот. Я так боюсь, что кто-то увидит, какая ты невероятная, и попытается увести тебя у меня. Что ты поймешь, что достойна лучшего. И этот страх затмевает мне разум. Он развернул ее к себе и заглянул в глаза. — Я доверяю тебе, Аня. Больше, чем себе. Я не доверяю им. Этому миру, этим людям вокруг. Но я учусь. Я обещаю, я буду учиться. Контролировать себя. Доверять твоему выбору. Только, пожалуйста, не отталкивай меня. Не уходи. Без тебя… без тебя нет меня. Они долго стояли, обнявшись, посреди тихой больничной палаты. За окном падал снег. И в этой тишине, в этих объятиях они оба поняли, что их любовь — это не только романтические прогулки и страстные ночи. Это еще и работа. Тяжелая, ежедневная работа над собой, над своими страхами, над своим эгоизмом. — Я не уйду, — наконец прошептала Аня, утыкаясь ему в грудь. — Но ты должен мне пообещать, что мы будем говорить. Обо всем. О твоей усталости, о моей ревности, о твоих страхах. — Обещаю, — твердо сказал он. На следующий день, когда Кирилл, заметно смущаясь, вошел в палату, Дима сам встал ему навстречу и протянул руку. — Кирилл, я хочу извиниться за свое вчерашнее поведение. Я был неправ. Я был на взводе. Надеюсь, вы простите меня и продолжите помогать Ане. Кирилл, удивленный, пожал ему руку. — Все в порядке. Я понимаю нервы. Давайте работать. И они работали. Все вместе. Кирилл показывал упражнения, Дима страховал Аню, поддерживал, подбадривал. И в этом не было больше ни ревности, ни напряжения. Только общая цель — поставить ее на ноги. Операции прошли успешно. Еще неделя в больнице, и ее, наконец, выписали. На костылях, с рукой на перевязи, но домой. В их дом. Впереди были долгие месяцы реабилитации. Но теперь Аня знала, что они справятся.