Моя территория

Возвращение домой было похоже на чудо, на глоток свежего воздуха после долгого пребывания под водой. После долгих, бесконечных недель в стерильной, безликой больничной палате, где единственными звуками были писк приборов и тихие шаги медсестер, их квартира казалась настоящим, живым раем. Запах свежесваренного кофе, мягкий ворс ковра под ногами, любимый диван, на котором они провели столько счастливых часов, вид из окна на заснеженную, сияющую огнями Москву — все эти простые, обыденные вещи приобрели новую, почти сакральную ценность. Аня, все еще на костылях, с рукой, зафиксированной специальной ортопедической перевязью, передвигалась по квартире медленно и неуклюже, как маленький, неуверенный птенец. Но она была дома. Рядом с ним. И это было главным. Дима окружил ее такой всепоглощающей заботой и нежностью, что она чувствовала себя настоящей принцессой из сказки. Он готовил ей завтраки, принося их прямо в постель. Помогал ей принимать душ, осторожно поддерживая, чтобы она не поскользнулась. Читал ей вслух по вечерам, когда у нее уставали глаза от учебников, его голос, низкий и бархатный, убаюкивал и успокаивал. Он был ее руками, ее ногами, ее несокрушимой опорой. Через несколько дней после выписки, когда первый детский восторг от возвращения домой немного утих, Аня почувствовала, что засиделась в четырех стенах. Ей отчаянно захотелось увидеть друзей, окунуться в привычную, кипучую, полную жизни атмосферу студии. — Дим, я хочу съездить к ребятам, — сказала она ему за завтраком, когда он в очередной раз принес ей кофе с идеально взбитой молочной пенкой. — Я так соскучилась по их шуму и гаму. Он нахмурился, в его глазах промелькнуло беспокойство. — Ань, может, не стоит? Врач сказал, тебе нужен покой. — Мне нужен не покой, а жизнь, — улыбнулась она. — Я чувствую себя тепличным растением. И еще, — добавила она с хитринкой в голосе, — у меня есть секретная миссия. У тебя же через неделю день рождения. Хочу с ребятами посоветоваться насчет сюрприза. Этот аргумент сработал безотказно. Дима, который, несмотря на всю свою серьезность и брутальность, обожал сюрпризы, как маленький ребенок, тут же просиял. — Ладно, уговорила, моя интриганка. Я отвезу тебя, но только на пару часов. И обещай, что будешь сидеть и не будешь много двигаться. Когда они приехали в студию, там царил привычный творческий хаос. Эмиль и Леша, размахивая руками, жарко спорили о сценарии нового ролика, Никита, развалившись в кресле, лениво бренчал на гитаре что-то меланхоличное, а Артем, как всегда, колдовал над монтажом, полностью погрузившись в свой мир. Ребята встретили Аню радостными криками и осторожными, но крепкими объятиями. — Наша королева вернулась на свой трон! — провозгласил Эмиль, помогая ей устроиться на большом, мягком диване в общей зоне и подкладывая под ее больную ногу несколько подушек. Они сидели, болтали, смеялись. Аня рассказывала о своих больничных приключениях, Эмиль — о новых безумных идеях для съемок, Никита — травил свои фирменные саркастичные байки. Аня чувствовала себя абсолютно счастливой. Она была дома. В своей стае. И в этот момент дверь студии открылась, и на пороге появилась та, кого она меньше всего ожидала и хотела здесь увидеть. Лия. Она была, как всегда, безупречна. Идеальная платиновая укладка, волосок к волоску. Дорогой, идеально скроенный деловой костюм, подчеркивающий ее точеную фигуру. Уверенная, чуть снисходительная улыбка на губах. Она была похожа на хищную, породистую кошку, случайно забредшую в вольер с веселыми, добродушными собаками. — Дима, привет, — сказала она, и ее голос, звонкий и нарочито громкий, заставил всех замолчать. — Прости за вторжение, но у меня к тебе срочный и неотложный вопрос по тому контракту, который мы закрывали в Берлине. Аня похолодела. Она бросила быстрый взгляд на Диму. На его лице было написано крайнее, плохо скрываемое раздражение. — Лия, я же просил тебя прислать все вопросы на почту моему юристу, — холодно и отстраненно сказал он. — Я знаю, милый, — она проигнорировала его тон и подошла ближе, совершенно не обращая внимания на присутствие остальных. — Но это очень срочно, и только ты можешь это решить. Это займет буквально пять минут. Она разложила на столе какие-то бумаги и начала что-то быстро, по-деловому говорить, наклоняясь к Диме так близко, что ее светлые волосы касались его плеча. Она «случайно» дотрагивалась до его руки, якобы указывая на какой-то пункт в договоре, поправляла воротник его рубашки, который, по ее мнению, лежал неправильно, смеялась своим звонким, нарочитым, отточенным на сотнях деловых встреч смехом. Аня сидела на диване, и в ней медленно, но верно закипала холодная, черная ярость. Она видела эту дешевую, неприкрытую игру. Видела, как Лия пытается показать всем, и в первую очередь ей, Ане, свою значимость, свою незаменимость, свою особую близость к Диме. Ребята тоже это видели. Эмиль перестал шутить и нахмурился. Никита отложил гитару и впился в Лию тяжелым, недобрым взглядом. В воздухе повисло густое, почти осязаемое напряжение. Дима держался профессионально. Он отвечал на ее вопросы коротко, по делу, стараясь сохранять максимальную дистанцию. Но Лия не унималась. Она была как назойливая муха, которую невозможно отогнать. — Ой, Дим, у тебя тут ресничка, — проворковала она и, наклонившись к его лицу так близко, что их губы почти соприкоснулись, сделала вид, что пытается ее убрать. И это стало последней каплей. В Ане что-то щелкнуло. Словно перегорел предохранитель, который до этого сдерживал всю ее боль, весь ее страх, всю накопленную за последние недели ревность. Она забыла про больную ногу, про неудобные костыли, про то, что она «хорошая, милая, воспитанная девочка». Она вскочила с дивана. В глазах у нее на мгновение потемнело от резкого движения, но она удержалась на ногах, вцепившись в костыль. Опираясь на него, как на копье, она в три быстрых, хромающих шага подлетела к столу. — А ну-ка, отошла от него, сука! — прорычала она голосом, который не узнала бы сама. Низким, гортанным, полным ярости. Лия, опешив от такой наглости, обернулась. На ее лице отразилось удивление, смешанное с презрением. Но она не успела ничего сказать. Аня мертвой хваткой вцепилась в ее идеальные, платиновые, нарощенные волосы. — Я сказала, отошла от него! — повторила она, дергая с такой силой, что Лия взвизгнула от боли. С криком боли и ужаса Лия попыталась вырваться, но Аня держала крепко. Ярость придавала ей сил. Опираясь на один костыль и волоча за собой визжащую, барахтающуюся соперницу, она выволокла ее из-за стола в центр гостиной. — Ты что себе позволяешь, шлюха крашеная?! — не унималась Аня, и ее голос срывался от гнева. — Ты думала, я буду молча сидеть и смотреть, как ты вешаешься на моего мужика, как последняя потаскуха?! Ребята замерли в шоке. Эмиль приоткрыл рот, Никита уронил медиатор, Леша вскочил, готовый в любой момент вмешаться. Такую Аню они еще не видели. Это была не милая, скромная девочка, а разъяренная тигрица, защищающая свою территорию. Аня с силой отшвырнула от себя Лию. Та, споткнувшись о ковер, с нелепым вскриком упала на пол. — Еще раз, — прошипела Аня, тяжело дыша и замахиваясь костылем, как дубиной. — Еще раз я увижу тебя рядом с ним, я тебе твои нарощенные патлы повыдергиваю и в задницу засуну, поняла меня, мразь?! Пошла вон отсюда! На хуй пошла! Она стояла посреди студии, растрепанная, с горящими от ярости глазами, и опиралась на свой костыль, как раненая, но несломленная, яростная валькирия. Первым опомнился Дима. Он подлетел к ней, осторожно, но настойчиво забрал из ее руки костыль и крепко обнял ее дрожащее тело. — Тише, тише, моя тигрица, — шептал он, целуя ее в макушку, в волосы, в висок. — Все хорошо. Успокойся. Она уже ушла. Лия, рыдая от боли и унижения, кое-как поднялась с пола. Она бросила на Аню взгляд, полный чистой, незамутненной ненависти, и, поправляя растрепанные волосы, выбежала из студии, громко хлопнув дверью. Аня, оказавшись в объятиях Димы, вдруг почувствовала, как адреналин отступает, оставляя после себя звенящую пустоту и слабость. Ноги подкосились, и она тяжело осела в его руках. Он подхватил ее, усадил на диван и опустился рядом на колени. — Прости, — прошептала она, пряча лицо у него на груди. — Я… я не знаю, что на меня нашло. Он гладил ее по спине, по волосам, успокаивая, как маленькую. — Тшш, все в порядке. Ты не должна извиняться. Ни за что. Ты просто защищала свое. И я… — он посмотрел на нее, и в его глазах было столько любви и восхищения, — я никогда не видел тебя. И, честно говоря, я тебя такой еще больше люблю. Моя дикая, ревнивая, прекрасная тигрица. Он нежно поцеловал ее, и этот поцелуй был не страстным, а успокаивающим, исцеляющим. Тишину в комнате нарушил сдавленный смешок. Это был Эмиль. Он сидел на полу, прикрыв рот рукой, но его плечи тряслись от беззвучного хохота. Следом за ним не выдержал Никита, который отложил гитару и фыркнул, пытаясь сохранить серьезное лицо. Леша, Стас и Даня тоже не смогли сдержать улыбок. — Что? — не поняла Аня, отстраняясь от Димы. — Ань, — сказал Эмиль, вытирая выступившие от смеха слезы. — Это… это было легендарно! «Я тебе твои нарощенные патлы повыдергиваю и в задницу засуну!» Я это на цитаты разберу! Я это на футболке напечатаю! — Стас, ты снимал? — спросил Никита, и в его голосе звучало неподдельное сожаление. — Скажи, что ты это снимал! Это был бы самый кассовый ролик в истории LIGA. «Тигрица защищает прайд». — К сожалению, нет, — со вздохом ответил Стас. — Но момент, когда она замахнулась костылем… это навсегда останется в моем сердце. Аня покраснела до корней волос. — Прекратите! Это было ужасно! Я вела себя как… как последняя хабалка. — Ты вела себя как женщина, которая любит своего мужчину, — серьезно сказал Леша, подходя к ней. — И это заслуживает уважения. А Лия… она давно напрашивалась. — Он прав, — кивнул Артем, который все это время молча наблюдал за сценой. — Она слишком много на себя брала. Хорошо, что ты поставила ее на место. Жестко, но справедливо. Дима снова прижал ее к себе. — Слышишь? Ты — наша героиня. И только моя. Он посмотрел на ребят. — Так, шоу окончено. Кажется, моей тигрице нужен отдых. Мы поедем домой. — А как же сюрприз на твой день рождения? — спросила Аня, чувствуя себя виноватой. — Ты уже сделала мне лучший подарок, — усмехнулся он. — Показала, на что способна ради нашей любви. А теперь поехали. Тебе нельзя волноваться. Он помог ей встать, и ребята проводили их до самой машины. — Аня, ты легенда! — крикнул ей вдогонку Эмиль. Всю дорогу домой они молчали. Аня смотрела в окно, и ее щеки все еще горели от стыда и пережитого волнения. Дима вел машину одной рукой, а другой крепко держал ее ладонь. Уже в квартире, когда он помог ей устроиться на диване и принес чашку горячего чая, она снова посмотрела на него виноватым взглядом. — Дим, прости. Я не должна была так… взрываться. Он сел рядом, отставил ее чашку и взял ее лицо в свои ладони. — Аня, послушай меня внимательно. Ты ни в чем не виновата. Это я виноват. Я не должен был вообще допускать ее появления в студии после всего, что было. Я пытался быть профессионалом, но в итоге подставил тебя. А ты… ты просто сделала то, что я должен был сделать давно — четко обозначила границы. Да, может, немного экспрессивно, — он усмехнулся, — но очень доходчиво. Он поцеловал ее. Сначала нежно, почти благоговейно, словно боясь спугнуть то хрупкое равновесие, что воцарилось между ними. Его губы осторожно коснулись ее, пробуя на вкус ее раскаяние и свою собственную вину. — И знаешь что? — прошептал он, не отрываясь от ее губ. — Я дико завелся. Когда я увидел, как в тебе проснулась эта ярость, эта первобытная сила… я понял, что хочу тебя еще больше, чем когда-либо. — Ты сумасшедший, — прошептала она в ответ, но ее тело уже предательски отвечало на его слова, на его близость. — Да, — согласился он, и его голос стал хриплым от подступающего желания. — Абсолютно сумасшедший. От любви к тебе. Он начал целовать ее — уже не нежно, а настойчивее, глубже. Его язык скользнул в ее рот, и этот поцелуй был похож на танец огня — яростный, всепоглощающий, сметающий на своем пути все сомнения и страхи. Его руки скользили по ее телу, забираясь под свободную домашнюю кофту, его пальцы очерчивали изгибы ее талии, поднимаясь все выше, к груди. — Дим, подожди… нога… рука… — попыталась возразить она, вспомнив о своих травмах, но ее голос прозвучал слабо, неубедительно. Ее тело уже жило своей жизнью, отвечая на его ласки дрожью и желанием. — Я буду осторожен, — прошептал он ей на ухо, его горячее дыхание обожгло кожу. — Я буду очень, очень осторожен, моя раненая, дикая тигрица. И он был осторожен. Он помог ей лечь на диван, аккуратно подложив подушки под ее больную ногу и загипсованную руку. Он устроился рядом, нависая над ней, опираясь на локти, чтобы не давить своим весом. Его глаза, темные от желания, смотрели на нее с такой нежностью и обожанием, что у нее перехватило дыхание. Это была не та бурная, яростная страсть, что была после драки в клубе. Это была нежная, глубокая, исцеляющая любовь. Он целовал ее шрамы — маленький, едва заметный шрам на коленке, который остался с детства, и свежие, еще не зажившие следы от операции. Он целовал ее синяки, ее загипсованную руку, каждый палец на ее здоровой руке. Он словно пытался своими поцелуями забрать всю ее боль, всю ее усталость. Его губы снова нашли ее губы, и Аня ответила на поцелуй со всей страстью, на которую была способна. Ее здоровая рука обвила его шею, пальцы запутались в его волосах. Она чувствовала, как его тело напряжено от желания и от старания быть осторожным. Его рука скользнула под резинку ее домашних штанов, его пальцы нашли ее, уже влажную и готовую. Он начал ласкать ее — медленно, нежно, круговыми движениями, доводя до исступления. Аня выгнулась ему навстречу, ее стон потонул в его поцелуе. — Пожалуйста… — прошептала она, когда терпеть уже не было сил. Он понял ее без слов. Аккуратно, стараясь не задеть ее больную ногу, он освободил ее от остатков одежды. Он был так нежен, так внимателен к каждому ее вздоху, каждому движению. Он вошел в нее — медленно, осторожно, давая ей привыкнуть. — Больно? — прошептал он, замирая. — Нет, — выдохнула она. — Хорошо. Очень хорошо. И он начал двигаться. Плавно, ритмично, подчиняясь ее дыханию, ее стонам. Это было похоже на медленный, тягучий танец двух тел, которые знали друг друга досконально. Он целовал ее, шептал ей на ухо нежности, говорил, как он ее любит, как он по ней скучал. А она отвечала ему — стонами, прикосновениями, слезами счастья, которые катились из ее глаз. Кульминация была не взрывом, а тихой, мощной волной, которая накрыла их обоих, унося в океан чистого, незамутненного блаженства. Они замерли в объятиях друг друга, обессиленные, но абсолютно счастливые. Когда дыхание восстановилось, он перекатился на бок, укладывая ее голову себе на грудь. — Ты… ты просто невероятная, — прошептал он, целуя ее в макушку. — А ты… мой сумасшедший, ревнивый, но самый лучший на свете мужчина, — улыбнулась она, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с ее. Они лежали так долго, в тишине, слушая лишь биение сердец друг друга. И в этой тишине Аня поняла, что этот день, начавшийся так ужасно, стал еще одним важным, поворотным моментом в их отношениях.