Пустота

Слова врача упали в оглушающую тишину палаты, как камни в высохший колодец. «Несовместимые с жизнью». Эта фраза, произнесенная ровным, сочувствующим, но абсолютно бесстрастным тоном, не вызвала у Ани ни слез, ни крика. Она просто смотрела на доктора, на его бейджик с незнакомой фамилией, на его усталые глаза, и ничего не чувствовала. Абсолютно ничего. Словно кто-то невидимый нажал на кнопку «выкл.» внутри нее, и все эмоции, все чувства просто исчезли. Она видела, как Дима, стоявший рядом, пошатнулся, как от удара. Видела, как он вцепился в спинку стула, чтобы не упасть. Видела, как его лицо в одно мгновение стало пепельно-серым, как будто из него выпустили всю кровь. — Нет… — прошептал он, и его голос был чужим, надтреснутым. — Вы ошибаетесь. Этого не может быть. Мы только что… две недели назад… он был абсолютно здоров… — Вирус, — коротко, по-военному, ответил врач, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только констатация медицинского факта. — Грипп на ранних сроках — это всегда русская рулетка. И в этот раз, к сожалению, вы вытянули несчастливый билет. Мне очень жаль. Нам придется прервать беременность. Искусственно. По медицинским показаниям. Чем быстрее, тем лучше для вашего здоровья, Анна. Прервать. Искусственно. Эти слова, как молот, били по сознанию, но не причиняли боли. Боль придет потом. А пока была только звенящая, оглушающая пустота. А дальше все было как в тумане, как в замедленном, страшном кино. Бумаги, которые нужно было подписать. «Согласие на прерывание беременности по медицинским показаниям». Согласие на убийство. На убийство своего собственного, такого желанного, такого любимого сына. Дима пытался что-то говорить, задавать вопросы, но Аня молча взяла ручку и поставила свою подпись. Ей было все равно. Капельницы. Уколы. Снова палата, но уже другая. Тихая, одиночная, в самом дальнем конце коридора. И ожидание. Ожидание завтрашнего утра. Дима был рядом. Он сидел на стуле у ее кровати, держал ее холодную, безвольную руку, что-то говорил, но она его не слышала. Она была внутри своего горя, в своем личном, персональном аду. Она снова и снова прокручивала в голове последние недели. Их счастье. Их планы. Его смех, когда он придумывал нелепые имена для их будущего сына. Его слезы, когда он впервые увидел на снимке УЗИ эту маленькую, пульсирующую точку. «Я виновата», — как заевшая пластинка, стучало у нее в висках. — «Это я заболела. Я не уберегла. Я — плохая мать». Процедура была назначена на следующее утро. Эту ночь они провели вместе. В тесной, пахнущей лекарствами больничной палате. Дима уговорил врачей разрешить ему остаться. Они лежали на узкой, неудобной кровати, обнявшись. Они не говорили. Просто дышали в унисон. И эта тишина была страшнее любого крика. В этой тишине умирала их мечта. Утром ее увезли. Он остался ждать в коридоре. Снова. Как в тот раз, после операции на руке. Но сейчас это было в тысячу раз страшнее. Потому что он знал, что когда она вернется, их будет уже не трое. Их снова будет двое. Но они уже никогда, никогда не будут прежними. Она очнулась от наркоза легко, без боли и тошноты. Но первое, что она почувствовала, проснувшись, — это пустота. Физическая, осязаемая пустота внутри. Его больше не было. Ее малыша. Ее сына. Она повернула голову. Дима сидел рядом, держа ее за руку. Его лицо было измученным. Он не спал всю ночь. Она посмотрела на него, и первая, одинокая слеза скатилась по ее щеке. А потом ее прорвало. Она рыдала. Навзрыд. Дико, безудержно, как раненый зверь. От боли, от горя, от чудовищной, вселенской несправедливости. Она била слабыми кулаками по кровати, по его груди, кричала, захлебываясь слезами. Она кричала от бессилия, от отчаяния, от ненависти к себе, к этому миру, к богу, в которого никогда не верила. А он просто обнимал ее, прижимал к себе, давая ей выплакаться, выкричаться. Он не говорил ни слова. Он просто был рядом. И его молчаливое, сильное, надежное присутствие было единственным, что удерживало ее на краю этой черной, бездонной пропасти. Ее выписали через два дня. Физически она чувствовала себя неплохо. Но ее душа была мертва. Вернувшись домой, в их квартиру, где все еще витал призрак их недавнего, такого хрупкого счастья, она не выходила из спальни. Она целыми днями лежала в кровати, отвернувшись к стене. Она не хотела никого видеть, ни с кем говорить. Боль была слишком сильной. А еще было чувство вины. Жгучее, иррациональное, всепоглощающее. Дима не знал, что делать. Он отменил все съемки, все встречи. Он был рядом. Он пытался ее расшевелить, вытащить на прогулку, заставить поесть. Но все было бесполезно. Она угасала на его глазах. Ее накрыла депрессия. Черная, вязкая, беспросветная. Она перестала спать по ночам. Ей снились кошмары, в которых она снова и снова видела своего нерожденного сына. Она похудела, ее глаза потухли, под ними залегли темные тени. Она больше не улыбалась. Проект «Душа заброшенных мест» был заморожен. Она не могла больше рассказывать чужие истории. Ее собственная история была разрушена. Ребята из команды приходили каждый день. Приносили еду, которую Аня не трогала. Пытались ее развеселить, рассказывали смешные истории. Но она смотрела на них пустыми, невидящими глазами. — Что с ней, Дим? — спросил однажды Эмиль, когда они вышли на кухню. — Она как будто не здесь. — Я не знаю, — глухо ответил Дима. — Я не знаю, что делать. Я боюсь, что теряю ее. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он, который мог справиться с любой опасностью, который не боялся ни призраков, ни бандитов, сейчас был бессилен перед горем своей любимой женщины. Однажды ночью он проснулся от ее крика. Она сидела на кровати, ее глаза были широко открыты от ужаса. — Мне приснилось, что он зовет меня, — прошептала она. — Он плакал и звал маму. Дима обнял ее, прижал к себе. — Это был просто сон, родная. — Нет, — покачала она головой. — Это была не я. Это он. Он звал меня. И в этот момент Дима понял, что они не справятся сами. Что им нужна помощь. Профессиональная помощь. На следующий день, не спрашивая ее согласия, он записал ее на прием к одному из лучших психотерапевтов в городе. — Мы пойдем вместе, — сказал он ей. Она не сопротивлялась. Ей было все равно. Это был их последний шанс. Последняя надежда на то, что когда-нибудь они смогут выбраться из этой черной, беспросветной ямы. И снова увидеть свет. Первый визит к психотерапевту был похож на допрос. Кабинет — светлый, с удобными креслами и панорамным окном, выходящим на тихий московский дворик, — казался Ане враждебным, чужим. Врач, женщина лет пятидесяти по имени Ирина, с мягким голосом и умными, проницательными глазами, задавала вопросы. Аня отвечала односложно, не глядя на нее, уставившись в одну точку. Дима сидел рядом, держа ее за руку, и отвечал за нее. Он рассказывал о том, что произошло, о ее состоянии, о своих страхах. Он говорил, а она молчала, запершись в своей раковине, в своем мире, где была только боль. — Анна, — мягко сказала Ирина в конце сеанса. — Я понимаю, что вам сейчас очень тяжело. Но вы должны понять: то, что вы переживаете, — это горе. Настоящее, глубокое горе. И у него есть свои стадии. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Вы сейчас на самой темной стадии. Но вы не одна. И мы вместе пройдем этот путь. Она прописала Ане легкие антидепрессанты, чтобы стабилизировать ее состояние, и назначила следующий сеанс через три дня. Аня ходила на эти сеансы, как на работу. Молча садилась в кресло, молча слушала, молча уходила. Она не верила, что ей кто-то может помочь. Но Ирина была опытным врачом. Она не давила, не торопила. Она просто была рядом. Она говорила с ней. Обо всем на свете, кроме главного. О книгах, о фильмах, о погоде. Она создавала безопасное пространство, в котором Аня постепенно, очень медленно, начала оттаивать. Прорывом стал пятый или шестой сеанс. Ирина принесла с собой коробку с разноцветным пластилином. — Я хочу, чтобы вы что-нибудь слепили, — сказала она. — Все, что захочется. Аня сначала отказалась. Это казалось ей глупой, детской затеей. Но Ирина настаивала. И Аня, вздохнув, взяла в руки кусок серого, холодного пластилина. Она мяла его в руках, не зная, что делать. А потом ее пальцы сами, как будто против ее воли, начали лепить. Она лепила долго, сосредоточенно, не замечая ничего вокруг. Когда она закончила, на столе перед ней лежала маленькая, кривая, бесформенная фигурка. Фигурка ребенка. Ее ребенка. И она заплакала. Впервые за много недель она заплакала не от ужаса и отчаяния, а от горя. От чистого, светлого, всепоглощающего горя по своему нерожденному сыну. Она оплакивала не свою боль, не свои разрушенные мечты. Она оплакивала его. Его так и не случившуюся жизнь. Ирина сидела рядом и молча гладила ее по руке. После этого сеанса Ане стало немного легче. Она все еще была слаба, апатична, но из ее глаз ушел тот страшный, пустой взгляд. Она начала понемногу есть. Начала спать по ночам без снотворного. Она все еще не могла работать. Мысль о том, чтобы вернуться к «Душе заброшенных мест», вызывала у нее панику. Она не могла рассказывать чужие истории, когда ее собственная была так безжалостно разрушена. Дима все это время был рядом. Он отменил все свои проекты, все съемки. Он просто был с ней. 24 часа в сутки. Он стал ее сиделкой, ее поваром, ее психологом, ее подушкой для слез. Он видел, как ей тяжело. Видел, как она борется. И его сердце разрывалось от любви и бессилия. Он понимал, что не может забрать ее боль. Но он мог быть рядом. Мог держать ее за руку. Мог делить с ней ее горе. Однажды вечером, когда они сидели на диване, глядя на заснеженный город, она вдруг сказала: — Я хочу съездить туда. — Куда? — не понял он. — В деревню. К бабушке. Туда, где все началось. Дима сначала испугался. Он боялся, что это путешествие в прошлое снова ввергнет ее в пучину депрессии. Но, посмотрев в ее глаза, он увидел в них не страх, а решимость. — Хорошо, — сказал он. — Мы поедем завтра. Деревня встретила их тишиной и белым, нетронутым снегом. Бабушка, увидев Аню, ахнула, но не стала задавать лишних вопросов. Она просто обняла ее и заплакала вместе с ней. Они провели там несколько дней. Бродили по заснеженному лесу, пили чай у жарко натопленной печи, разговаривали. Аня рассказала бабушке все. И та, в своей простой, деревенской мудрости, нашла нужные слова. — Горе, внученька, оно как река, — сказала она, гладя Аню по голове. — Его не перепрыгнешь, не обойдешь. Его нужно переплыть. До самого дна. А потом вынырнуть на другой берег. К новой жизни. В последний день перед отъездом Аня попросила Диму отвезти ее к старому, заброшенному кладбищу на окраине деревни. Она долго стояла у покосившейся ограды, глядя на заснеженные, безымянные кресты. А потом сняла с руки варежку, достала из кармана маленькую, слепленную из пластилина фигурку своего сына и аккуратно положила ее под старую, разлапистую ель. Она не плакала. Она просто стояла и прощалась. Отпускала. Вернувшись в Москву, она была другой. Боль не ушла. Она навсегда останется с ней, тонким, едва заметным шрамом на сердце. Но она научилась с ней жить. В тот же вечер она достала свой ноутбук. Открыла папку с проектом «Душа заброшенных мест». И начала работать. Дима молча наблюдал за ней. Он видел, как ее пальцы летают над клавиатурой, как в ее глазах снова появляется тот самый, знакомый огонь. Она возвращалась. Его Аня. Его тигрица. Его жизнь. Он подошел к ней сзади и осторожно обнял за плечи. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И я тебя, — ответила она, не отрываясь от работы. Они были вместе. Они были живы. И впереди у них была целая жизнь. Новая, другая, но их общая жизнь.