02. За себя и за другого

Пробежавшись по ногам юркой змеёй, цепь сомкнулась на ноге так быстро, что мальчишка даже опомниться не успел, как та впилась в штанину и прогрызла её насквозь. Боль вгрызлась в лодыжку, словно бешеный зверь с подтекающей с клыков пеной, разорвала кожу, принявшись хлебать раскалённую кровь и смазываться ей. На мгновение всё тело, сейчас такое беспомощное, замерло от сиюминутного страха и тут же обрушилось на пол, усыпанный хрустким стеклом. Пожалуй, только рефлекс не позволил удариться головой — откуда-то тело знало, как группироваться и что в первую очередь защитить. Мальчишка собрался в кучку, как смог, честно пытаясь игнорировать то, как осколки прорезают кожу на руках и замызганную от времени ткань летней футболки. — Ты реально подумал, что можешь просто так тянуть свои сраные руки к нашей жрачке, а? Реально? А ну сюда иди! — ещё рывок, а потом ещё, каждый из них заставляет цепь врезаться в кожу всё сильнее. Стиснув зубы и зажмурившись на мгновение, лишь бы не закричать от боли, он пронзил взглядом озоновую темноту, и только тогда сумел вычертить в ней силуэт. Мощный, плечистый. С сильными руками, что крепко сжимают начало цепи и тянут, тянут на себя до упора. Голову венчает разодранная, замызганная в крови, но заметная шапка в виде рыжей бычьей головы. Морда с неё была полностью содрана, оставив лишь твёрдые, тщательно наточенные рога и остатки плюшевого меха. Из полумрака блеснули диковатые, почти звериные глаза, налитые то ли кровью, то ли нечеловеческим превосходством. А за спиной, кажется, поблескивало что-то длинное и явно железное. Топор? Похоже, что да, — Мои пацаны не для того шарятся по домам и тащат сюда говно всякое, чтобы такие, как вы с этой рыжей сюда свои лапы запускали. Чё, думал, один такой умный? Вон, сидит, тоже думала, что обдурит меня, а теперь ждёт, пока пацаны придут, и мы с ней разберёмся. Уж поверь, разберёмся. Хер вам всем, халявщики. Теперь каждый сам за себя, а те, кто хочет жить — те со мной. Иди-иди сюда! Голос быка звучал хрипло и ревуще, словно внутри него клокотал приступ истеричного, неуместного хохота и готовился вырваться наружу. Глаза чуть заметно выкатывались из орбит при каждом таком смешке, а рука всё подтаскивала и подтаскивала к себе незадачливую жертву, внутри которой от голода кишки сворачивались. Ещё один рывок, протащивший мальчишку по полу — и вот расстояние между ними совсем ничтожное. Почти у него в ногах, слишком близко, слишком опасно. Бык склонился над своей жертвой, смесь пота, железа и застарелой крови обдала ноздри, прорываясь в мозг насильно, словно под плюшевой маской что-то давно взопрело. Какой сейчас счёт времени? Сколько прошло с того, как все умерли, как улицы города завалило красным гнилым мясом людей? Сколько здесь этот парень, сколько у него сообщников? Налитые кровью из рваных капилляров глаза с нотой садизма впились в него — когда-то карие. Тёмные. Полные густой злости и превосходства, что бывает только если уже победил. — Слушай, вовсе необязательно так рубить с плеча! — вырвалось изо рта мальчишки прежде, чем мысль успела полностью сосредоточиться на топоре, что бык медленно доставал из-за спины, смакуя момент триумфа. Тело, мокрое от крови и страха, по ощущениям почти прилипло к полу, а голос звучал глухо и надтреснуто, — Обещаю, если сейчас ты нас отпустишь, мы уйдём и больше не покажемся на глаза ни тебе, ни твоим друзьям. Не нужно крови, её разве мало снаружи? Как ты здесь вообще оказался, может, хоть ты бы сказал, что произошло? Что происходит на улице? Пожалуйста, поговори со мной, и мы уйдём! Я клянусь! — Да ну? Прям клянёшься? Поклянись сердцем матери. — с жёлтых зубов слетело несколько мелких брызг крови вместе с низким смешком. Бык замер, рассматривая чужака с любопытством, потом покосился на девчонку, что даже шевелиться, кажется, под его взглядом опасалась, лишь бы не переключил на неё внимание. Настолько быстро она замерла, как каменная статуя, — Случилось то, что случилось, понял? Миру пиздец, и чем быстрее ты это примешь, тем лучше. Пять дней как упали бомбы, это всё, что я знаю. Три разорвались, одна на краю города целёхонькая в чьем-то дворе валяется. Всё выгорело, все подохли, а мы остались. Это наш мир теперь, и мы будем решать, кто в нём сегодня жрёт, а кто нет. Ты — не из наших, и мне не нравишься. А правила тут такие, что если не нравишься, то твоя башка будет болтаться снаружи, чтоб другим было неповадно. Скоро этот мир будут переделывать и делить заново. И займутся этим сильнейшие. Пока-пока, халявщик. Нога в спортивном жёстком ботинке крепко прижала мальчишку к полу, как бьющуюся перед забивом курицу, чувствующую подступающую смерть. Следы спёкшейся крови, грязи и человеческих обрывков бросились в глаза неприлично чётко, когда нога оказалась на груди. Рваньё мыслей и воспоминаний летело перепуганным роем, сбиваясь и путаясь. Упали бомбы? Нет, это не может быть правдой. Весь мир разрушен? Почему он так сказал? Что будет с рыжей, если он ей не поможет? Что он может сделать, как может повлиять, как заставить ситуацию подчиниться? Взгляд, мечущийся по тёмному помещению, на мгновение скользнул за массивное плечо быка. Грязные рыжие волосы подёрнулись волной в зелёной тени лампы. Бык взмахнул топором, лезвие лихо присвистнуло в воздухе, готовясь вмазаться точно в лицо незадачливому гостю, и точно в тот же миг откуда-то слева, там, где сгусток темноты не позволял рассмотреть ничего, вдруг раздался глухой звон. Бутылка из толстого зелёного стекла, приземистая и крепкая, отпечаталась на черепе быка с такой силой, какую только могла приложить девичья рука. Юноша бросил взгляд в темноту — и в ответ та сверкнула чужим, незнакомым взглядом — в ней пряталась жажда жизни, свойственная лишь человеку. Отчаянному, испуганному, но всё ещё человеку, что не замахивается на другого топором от чистого садизма. Только бутылкой, быть может, и то для спасения чужого себе мальчишки. Топор пролетел мимо и врезался в кафельную плитку с омерзительным грохотом, взрезав уши до кровавых мозолей. Повторно просить не требовалось: всё тело вывернулось из-под ботинка одним рывком, цепь снова врезалась в открытую рану, но боли он не почувствовал, словно та отключилась по нажатию кнопки в голове. Оглушённый бык отпустил топор всего на секунду, схватившись за рогатую башку и взвыв от боли, но этого оказалось вполне достаточно. Один меткий удар свободной ногой, и вот топор скользит по мокрому полу туда, где до него уже никто не дотянется. В распоряжении осталось всего несколько секунд. Несколько секунд до того, как согнувшийся от трещащей боли бык распрямится и обрушит на них свой гнев. Несколько секунд до проигрыша. Панический взгляд тёмных глаз юноши проскользил всюду, где мог за что-нибудь ухватиться, и только лишь жгучая боль, вдруг отозвавшаяся в лодыжке снова, дала ёмкую подсказку. Стиснув зубы покрепче и напрягшись всем телом, чтобы не закричать, захваченной ногой он дёрнул в сторону с такой силой, какую только удалось соскрести отовсюду. Цепь врезалась в рану ещё глубже, разорвав новый слой мясных тканей, но хитрой юркой змеёй проскользнув под ногами быка, цепь сделала должное — подсекла его, заставив обрушиться на пол. Бык вскрикнул и рухнул за секунды, и только лишь огрызки плюшевой маски спасли его голову от удара о кафель. Нет уж, убивать никого мальчишка не хотел. Разве он способен на убийство? Даже в рамках и границах спасения собственной жизни, неужели это не слишком? Законы нового мира пока не помещались у него в голове, хотя та казалась сейчас опустевшей настолько, что ветер свистел в ушах. Из глухой гулкой темноты магазина вдруг снова вырвались снопом грязные красно-рыжие локоны, спутанные, свисающие змеями с округлой головы хозяйки — та, выскользнув из тени, юрким зверьком проскользнула поближе, протягивая к чужаку руки. Похоже, связавший её не очень-то смыслил в узлах. — Тихо, тихо. Сейчас. Сейчас ослаблю цепь, и сможешь выбраться. Не дёргай ногой только, ладно? А то сильнее врежется. Хорошо? Договорились? На мгновение всё застыло. Встретить здесь и сейчас, в окровавленной гнилой распухшей реальности, сладко воняющей разложением и гибелью, кого-то доброжелательного казалось чем-то нереальным. Оторвать взгляд от того, как она мягко распускает цепь, с каждым касанием делая ту всё слабее, было невозможно. У неё довольно светлая кожа и круглое лицо. Под неразличимого цвета глазами от света ламп заметны круги, усилившиеся в разы. Заметнее всего, должно быть, был голос: своим мягким, воспитательным тоном он прорезал темноту солнечным лучом, бликуя от стен и отражаясь в россыпи кровавых осколков на полу. Она говорила по-доброму, но твёрдо и чётко, словно выписывая инструкции на бумажке. Постепенно нога освободилась от цепи, а боль, по ощущениям, стала только сильнее. Кровь засочилась на кафель, смешиваясь безобразно со стеклом и грязью. — Похоже, он отрубился. Сейчас я наложу что-нибудь типа жгута, мы встанем и уйдём отсюда. У нас здесь есть убежище, я покажу, там обработаем тебе раны. Подожди капельку, я только рюкзаки возьму, а то без еды мы…ай! В эту секунду, не дав ей договорить даже слова, крепкая рука, изляпанная следами сухой крови, накрепко вцепилась ей в волосы. Один короткий бросок — и вот девчонка уже на полу, воет от несносной боли, а бык, очнувшийся от удара и, кажется, ставший куда злее, сидит на ней сверху, стискивая в обеих руках её круглый череп. Крики смешались в адскую какофонию, словно варясь в желудочном соке, тонкие ноги в рваном джинсовом комбинезоне отчаянно брыкались, но бык придавил её так сильно, крепко усевшись на живот, что очень быстро та начала задыхаться и сотрясать воздух приступами рваного кашля. — Ах ты сука. Ах ты сука. Грохнуть меня вздумала? Я тебе покажу, чего это стоит. Пацаны вернутся и по кругу тебя пустят. А этот, твой, будет рядом смотреть, всё равно далеко не уйдёт. А может, я просто раздавлю твою башку, а? Прям щас. Раздавлю, пакет надену, никто и не заметит! Ну! Давай, проси! Проси, сука! В это мгновение все мысли стихли. Про падение бомб, в которые он не знал, стоит ли верить. Про страшную картину на улице. Про блевотный запах вокруг, про рваную память, из которой не получалось достать ничего путного, как из пустой сумки. Про крутящий голод и рвущую нервы рану на ноге. Весь мир собрался в одной точке, и звучала она так: «Если я не возьму это под контроль, она погибнет». Да. Если прямо сейчас он, плюнув на всё, не вмешается, то упустит зависящую от себя невинную жизнь, что рискнула ради него собой. Всё остальное не имело никакого значения прямо сейчас. Разве только топор, игриво торчащий рукоятью из-под стеллажа со снеками, сейчас напоминал о себе. Мысль мелькнула на мгновение — он ведь не сможет убить человека, другого, живого человека? Но почти тут же укололо в грудь острием копья: если не вмешаться, она погибнет. Бык сжал рыжую голову девчонки так сильно, что даже кричать она уже не могла, а из округлых тёмных глаз брызнули непослушные слёзы. Она выла от боли, скулила, как подбитый зверь, но брыкаться уже почти не могла. Либо один удар топором, не смертельный — либо гибель кого-то ещё. И выбрал он молниеносно, на миг полностью забыв про боль. Топор вновь залихватски присвистнул, разрезал ржавым лезвием воздух и приземлился. Рёв, вырвавшийся из глотки быка, разнёсся, он был готов поклясться, по всей улице, заставив дрогнуть всё вокруг. Лезвие нашло своё место на его плече, врезавшись в старую спортивную куртку, прорвав её и неаккуратно врезавшись в кожу, пустив быку кровь. Горячую и пугающе живую, словно рвущуюся наружу. Слишком тупое, чтобы прорезать дальше, но слишком болезненное, чтобы отделаться просто ударом, оно так и осталось у мальчишки в руках, позволив выдернуть топор обратно с сочным, мясистым звуком. Бык вскочил быстро. Слишком быстро для того, в чьём плече только что был ржавый топор, хоть и всего на сантиметр. Взгляд, что рвался из-под плюшевой грязной маски, граничил с безумным, налившись кровью только от одного вида чужака, и тут же вся его туша, сорвавшись с места, ринулась на него, напрочь забыв о девчонке, что задыхалась на полу из последних своих сил. Ещё несколько секунд — и он следующий. На него налетят, схватят за шею и не просто придушат со злости, а сломают на куски, учитывая, что бык казался тяжелее вдвое уж точно. Его бросят на пол, как сломанную куклу, а потом снова вернутся к девчонке, что пытается прямо сейчас хотя бы сесть на омерзительно тёплой плитке. Что будет с ней потом? Уже совсем другой вопрос. Он не хочет умирать. Он не хочет умирать. Он не позволит ни ей, ни себе умереть здесь и сейчас. Бык нёсся на него разъярённой тушей, мир замедлился на секунду, раздался ещё один, оглушительно важный взмах топора. Лезвия не было видно. Совсем. Оно застряло где-то между плюшем маски и грубоватыми чертами лица носителя. Ручка топора выскользнула из рук и повисла в воздухе, крепко держась в чужой голове. Всё стихло, крик оборвался проглоченный пустыми стенами магазинчика. Кровь тихонько капала, еле позволяя себе нарушить установившееся затишье. Ещё секунда, потом другая — Бык попытался податься вперёд, сказать что-то беспомощно открытым ртом с погрызенными тонкими губами, выругаться напоследок — и, потеряв остаток сил, обрушился на пол с грохотом. Зелёный свет чётко выделял рукоять топора, всё ещё торчащую из башки, словно его собственный памятник. Ногу вдруг пронзило несносной, невыносимой болью — проклятье, он всё ещё был ранен. Мальчишка вскрикнул и свалился рядом, стиснув зубы изо всех сил. Мир, что и до того отказывался помещаться в опустевшую голову, теперь казался совсем уж необъятным. Всем своим телом собравшись в комок рядом с раскалённым трупом, он ткнулся лицом в колени, пытаясь заставить себя вернуться туда, где очнулся. В прекрасный сон, что он видел в подвале в приступе иссушительного голода. Туда, где было хорошо и светло, где была прекрасная женщина, что вела его за руку, где небо было ослепительно синим. А потом в нём разорвался серебряный салют, и всё рассыпалось на кусочки. Небо стало оглушительным. Невыносимо синим. Слишком, слишком синим, безмятежным и спокойным — и обманывало всем своим видом каждого из них. Он хотел быть где угодно, в любом другом дне, в любой иной мысли и образе, лишь бы не рядом с трупом, который только что сам и создал. — Эй. Эй? Ты живой? — раздался рядом еле слышный, охриплый, но успокаивающе живой шёпот. Девчонка сидела рядом, подогнув к себе тощие рваные коленки, но боялась остывающего тела рядом, кажется, на порядок меньше. Вытаращив глаза, словно два раскрашенных блюдца, она не могла оторвать взгляда от манящей блистательной рукояти больше тридцати секунд прежде, чем пришла в себя каким-то усилием воли. Тёплая рука ласково легла ему на плечо, возвращая ненадолго обратно в мир живых. Юноша бросил взгляд влево и встретился с ней глазами. Кажется, несмотря на весь ужас, она почему-то умудрялась улыбаться. Драный джинсовый комбинезон оголял плечи и тонкую шею, волосы рассыпались по ним грязными скомканными прядками, а в глазах царило неподдельное тепло, так похожее на то, что было в первые минуты его сна. Пока небо ещё не упало. Пока всё было в порядке, — Эй, послушай. Ты защищался. Защищал себя и меня, слышишь? Если бы не ты, не знаю, чем бы кончилось. Ты ранен, у тебя шок, знаешь? Перестань на него смотреть. Ну всё, хватит тебе. Не смотри на него. На меня смотри лучше. Хорошо? Я Ариадна. Запомнил? Запоминай. — Ариадна. — тарахтела она, признаться, на такой скорости, что никакая другая информация, кроме её имени, отложиться в голове не успевала. Похоже, его ужас от чужой смерти она раскусила даже быстрее него самого, и поспешила заткнуть собой все возможные дыры в реальности. Суетливо тараторила, пытаясь как угодно сбить его с насущного вопроса. И, к её чести, именно попытка представиться сделала своё дело. Юноша поднял голову и, обведя её строгим, но совершенно беззлобным взглядом, переспросил, — Ещё раз, подожди. Ариадна? Та, что критского царя дочь? — Ого. И ты тоже помнишь? С ума сойти, а я думала, только мы. — озадаченно наклонила голову она, не желая уточнить, кто же такие «мы». Впрочем, тут же поспешила продолжить, на глазах наливая мягкий, невысокий, крайне ласковый голос прежней силой, — Конечно же нет, ты ж не дурак. Та самая жила давным-давно, может, пару-тройку тысяч лет назад, а я совсем другая. Но всё-таки, ты помнишь. Ты тоже из наших! Я-то думала, что все настолько посходили с ума, что вообще всё позабыли! Слушай, надо отвести тебя домой. В смысле, к нам домой. Только сперва дай сделаю что-нибудь с твоей раной, а то столбняк, или ещё чего. — Столбняк? — едва ли опустошённый разум помнил, что это такое, но звучало достаточно неприятно. Поневоле мозг вообразил, как тело парализует до состояния прямого столба, и поёжился всеми извилинами. Ариадна принялась рыться в разрушенных полках, приговаривая то и дело что-то раздражённое себе под нос, до тех пор, пока не выудила с победным видом стеклянную прозрачную бутылку с уютным домиком на этикетке. Голову обуревали неуместные вопросы, особенно когда до сих пор сидишь рядом с тем, кого только что зарубил топором точно в голову. Кровь обагряла бычьи рога, пропитывала маску и вызывала жуткие спазмы. Тело хотело рвать, рвать снова, но, похоже, ему было совершенно нечем это делать. Следом за жгучей раной вернулось и иссушающее чувство голода. Ариадна вернулась быстро, подтащив за собой два крепко наполненных рюкзака, быстро осмотрела рану, глубоко вдохнула и протянула какую-то тряпку, — А теперь замри и закуси в зубах вот это. Будет больно. Инфекции никогда без боя не сдаются. Он послушался и закусил. Ариадна не соврала — больно было. Потрёпанная марля, пропитанная жгучим напитком, вобрала в себя столько крови, сколько, казалось, в нём нет. Сперва юноша взвыл, проглатывая один крик за другим сквозь тряпку, но потом, как ни странно, разуму стало легче. Тело попривыкло к обжигающей боли, а кровь, кажется, замедлила свой ход. Попутно девушка пыталась болтать с ним, о чём угодно, лишь бы отвлечь от боли, и очень быстро ей это удалось. На ноге красовался крепких жгут, а ясный рассудок постепенно возвращался, заставляя подумать о более насущных вещах. И далеко не только о голоде. — Валить отсюда надо, хоть куда-нибудь. — и, указав одними глазами на поверженного быка, продолжил негромко и низко, словно от себя же устав, — Он хвастался, что у него есть «пацаны», которые рыщут по городу и ищут всякое. Не хочу даже думать о том, сколько их может быть и когда они решат вернуться. Важно то, что нас здесь к тому моменту быть уже не должно. Говоришь, хочешь отвести меня домой? — Ой-ой. — здраво напряглась Ариадна, крепко завязывая жгут узлом, — Это верно. Давай-ка возьмём всё, что в моих рюкзаках, и двинем домой. Наша база на краю, почти у самой городской дороги. Но я знаю короткий путь, доберёмся быстро. — И даже без путеводной нити обойдёмся? — он сам не мог понять, зачем же так пошутил, но, похоже, слова попали точно в яблочко. Ариадна хохотнула так, словно вовсе не её полчаса тому назад зверски душили с такой силой, что на шее проступили кошмарные синяки в форме рук. Искренне, звонко, прижмуривая светлые ресницы. Только сейчас юноша заметил, что глаза, похоже, у неё были светло-карие. По крайней мере так казалось в лучах красно-бурого солнца из окон. — Мне что же, звать тебя Тесеем, такого языкастого? Хотя, если так рассудить, то похож. Даже чудовище с бычьей головой убить умудрился. Ты ведь не помнишь своё имя, да? Мы тоже не вспомнили. Выбрали из тех, какие понравились. — Тесей, значит? — замешкался он было ненадолго. Имя? Имя это хорошо. Имя внушало ясность хотя бы в чём-то. Отвечало хотя бы на один, самый простой вопрос, на который ответа взять было негде — кто он такой? Сначала имя, хотя бы какое-то, взятое из закромов воспоминаний о мифах эллинов, а потом уже всё остальное. Знание того, что он — Тесей, делало почву под ногами твёрже, а ноги, до сих пор чуть сочащиеся кровью, устойчивее. Это имя носил человек, совершавший подвиги, и теперь мальчишка без памяти тоже не имел права сдаться. Наверное. Так казалось. Часть тумана, заволокшего голову, прояснилась и отступила, — Хорошо. Пускай так, по крайней мере пока. А дальше — как получится. Шли и правда недолго, похоже, лукавить Ариадна либо не умела, либо не любила. Поддерживая то и дело раненого товарища, вела его сквозь разломанные дворы, смятые бомбами заборы и огрызки домов, что когда-то кому-то принадлежали. Местами скелеты зданий, местами обломки, местами — выжженная земля, приправленная горячими, тухнущими телами людей в спесивой жаре того, что когда-то было летом. Как бы ни хотелось думать об этом, похоже, бык не лгал. На город и правда упали бомбы, иного объяснения просто не находилось. Старались не смотреть под ноги. Двигались медленно, то и дело прячась, если кому-то послышался шум. Когда добрались до поворота на крайнюю улицу, наречённый Тесей бросил взгляд прочь, вдоль по главной дороге, ведущей, как казалось, прочь из городка. Изнутри мигнуло беспокойно — почему-то он был уверен, что там, по левую сторону, всегда был лес. Теперь на месте рваного воспоминания о хвойном запахе и иглах торчал лишь неуклюжий остов. Голые стволы и ветви без единого признака жизни. Пепел, тишина и серость, окрашенная алыми небесами. Смесь тоски и страха укололи глубоко внутри, внушая смутную тоску по чему-то, что он, казалось, никогда и не имел. Что-то было безвозвратно утрачено — но что? — Астерий! Открывай! — прорезался вдруг сквозь пелену памяти голос Ариадны. Похоже, здесь она совсем ничего не боялась. На крайней улице вовсе не было трупов, а дома, что ближе к центру больше походили на разорванные тела, здесь были почти в первозданном виде. Казалось, что эту часть города люди просто бросили, сбежав и оставив все свои вещи, как были. И почти сразу, стоило только перевести взгляд следом за фигурой Ариадны, такой мистической в свете кровавого неба, причина тому стала ясной и ровно настолько же болезненной. Во дворе одного из домов, посверкивая, лежал большой предмет обтекаемой формы, сотканный из металла. Если смотреть сверху, то выходило так, словно дом он тронул лишь по касательной, а затем, по какой-то причине не разорвавшись, притих в земле чьего-то симпатичного в былые дни сада. Прямоугольная бирка, потёртая и шершавая, гласила: «Боеголовка зажигательного типа «Архангел». Нефтепродукты, пирогель, серебряная пыль». Он попробовал было вспомнить что-то, но, кажется, на улице это давалось куда труднее, чем в помещениях. Даже в том магазине, насквозь провонявшим разложением и кровью, думалось лучше, чем здесь. Деревья погибли и иссохлись до состояния серых колышков. Горка из красиво составленных камней опустела, лишившись любых растений. Оборванный рыжий гамак беспомощным пятном лежал на земле, еле как цепляясь за дерево, на котором висел. На входе в дом со стороны сада, похоже, когда-то было цветное стекло — то, что от него осталось, было тоскливо рассыпано на садовой дорожке. Главный вход выглядел запертым наглухо, а садовый был забит досками. Где-то внутри раздались быстрые шаги, похоже, кто-то очень шустро спускался по лестнице. — Это не наш дом. Не знаю, чей он. Ребята вроде того быка боятся сюда ходить. А мы решили, что если ничего не трогать, то и Тартару под нами не открыться. — и, дождавшись, пока шаги за дверью стихнут, Ариадна простучала по двери в чёткой последовательности. Тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук. По ту сторону скрипнула дверная цепочка, — Добро пожаловать, Тесей. Сейчас накормим тебя, станет легче. Хорошо, что мы с тобой встретились. Получается, теперь нас трое, а это уже величина. И, прислушавшись к её словам и как следует прожевав их, он словно вышел из тумана на ещё один шаг. Действительно. Теперь он больше не был один в целом свете.