03. Что-то утрачено навсегда

Ветер, обдувавший лицо, был тёплым и солёным и не приносил никакой прохлады. Секунды после стука в дверь отсчитывались медленно и тяжело. Тесей повёл взгляд прочь от крайнего домика, дальше, по улице, по раздробленному асфальту, по красно-бурым облакам. По лысым верхушкам деревьев неподалёку от города, что беспомощно свистели, словно трупы, проеденные падальщиками до дыр. Тесей бросил на крайнюю улицу первый взгляд — ровно здесь, перед домом, куда его привели — она выглядела не такой уж и страшной. Чистой даже, лишь с огрубевшими пятнами крови и желчи на асфальте, да трещинами, словно люди бежали отсюда в спешке, бросая всё позади и унося лишь надежду и немногие вещи. А второй взгляд угодил точно в небольшого размера канаву, что пролегала вдоль дороги и заканчивалась где-то в остатках выжженного леса. Канава была красно-жёлтого цвета, борозды спёкшейся крови утекали прочь, присыхая на старой бетонной плитке, словно причудливый узор. Трупы, бережно убранные кем-то с дороги, превратились в безобразное месиво из конечностей и перекошенных ртов довольно быстро. Солнце готовило из них гнилое рагу день ото дня. На секунду ему показалось, что взгляд уловил кисть руки, бледную, заметную почему-то на общем фоне. Чьи-то небольшие, скрюченные в отчаянии пальчики. Совсем маленькие, почти игрушечные. Они тянулись вверх, застывшие в вечном беспомощном поиске — где мама? Мама лежала рядом и уже едва ли имела человеческие черты. На языке стало горько. — Проходите, живо, что на пороге встали! Ну, пошли-пошли, шевелим ластами! — и только голос, раздавшийся за открывшейся на чуть заметную щёлочку двери, вынудил Тесея вернуться к жизни из оцепенения. Мужской голос, хоть и довольно молодой, звучал одновременно облегчённо и испуганно до полусмерти, будто внутри его владельца только что расслабилась вытянутая струна. Ариадна хранила удивительное спокойствие, будто не её совсем недавно собирались разделать топором на части, а может ещё чего хуже. Может, у неё шок. А может, она просто очень отходчивая? Стоило юным посетителям проникнуть за дверь, когда-то наверняка белую, а теперь покрытую алой моросью, как та тут же торопливо с присвистом захлопнулась за их спинами, — Ты мне скажи, ты сдурела совсем? Я волновался! Я охренеть как волновался! Сколько тебя не было, часа два? Что с тобой случилось, где ты была? А это кто с тобой? Только не говори, что ты решила «исцелить» кого-то из мародёров силой дружбы и сюда притащила! — Да не настолько я тупая, ну чего ты, ну. — хохотнула в ответ Ариадна, но практически тут же, заметив, что друг волнуется по-настоящему, замолчала. Обеими руками сжав плечи паренька, она вмиг посерьёзнела, заговорив тихо и успокаивающе, — Астерий. Уймись. Всё в порядке. Я попыталась утащить что-нибудь из магазина на углу и попалась. А тот, кто со мной — это Тесей. Ну, в смысле, Тесей он последние полчаса где-то. Это он меня из засады вытащил. А ещё он помнит то же, что и мы, а значит, наш. Дыши глубже, а лучше помоги мне с рюкзаками. Там наверняка найдётся что-нибудь от его раны. Я что, одна за всех суетиться буду? Щас. — Ага. Герой, значит. Дай-ка тебя рассмотреть, герой. — красный свет из заколоченного окна полосой прорезал лицо паренька, и только теперь оно предстало достаточно чётко, не прячась в тенях коридора. Астерий стоял перед ним, оглядывая чужака с подозрением и ноткой шутливого любопытства. Выше Тесея был на порядок, почти на полторы головы: то ли старше был, то ли от природы такой, по лицу было никак не разобрать. Острые скулы резко выделялись в полумраке, а игривые тёмные глаза рассматривали гостя словно по диагонали. Спутанные волосы неразличимого цвета, слишком длинные для мальчишки, были накрепко стянуты в низкий хвост потрёпанным алым платком, а веснушки на него, казалось, будто из ведра высыпали: на лицо, оголённые от алой жары плечи и тощую шею. Тесей перед ним казался каким-то коротким, даже до глупого, но едва ли это имело значение. Руку Астерий ему всё равно протянул. У него были длинные пальцы, а запястье престранно украшал шрамовый след, нанесённый будто несколько недель назад. Заживший и огрубевший. Тесей замялся, тщетно пытаясь понять, чего же от него хотят. Что надо сделать? Протянуть в ответ? Погладить? Потрогать? Хозяин дома помолчал с минуту, оценивающе глядя, а потом рассмеялся так, словно золото рассыпалось, — Ты и это не помнишь? Крепко тебя серебро приложило. Даже Ариадна помнит. Так люди здороваются. Это твой способ сказать: «Привет, я не хочу тебе зла, давай будем знакомы». Смотри, это легко: надо во-от так сжать ладонь и немного задержать. Не слишком долго, а то не так поймут. Давай, пожми руку и представься. Хотя, кажется, будто я тебя уже где-то видел. Никак не возьму в толк. — Привет. Меня…меня зовут Тесей. — это всё ещё звучало странно и наверняка будет звучать впредь. Тесей. Теперь его как-то зовут. Теперь это его личность и идентичность, теперь это «я», от которого придётся собирать всё остальное. Всё, что удастся удержать или вспомнить. У других двоих тоже есть имена. У парня с бычьей головой, может, тоже было? Мысли путались, но в доме это происходило куда меньше, чем снаружи. Улица беспощадно жрала рассудок, перемешивая извилины грязными руками, а в этом тёмном, но уютном домике время послушно притормаживало, позволяя хотя бы немного подумать о чём-то, кроме звериного голода, который так и не удалось утолить. Рука Астерия на ощупь оказалась сухой и шершавой, но очень тёплой, — Спасибо. Я совсем запутался. — Ничего. Когда Ариадна пришла в себя, первое, что она сделала — лягнула меня ногой так, что чуть зубы не пришлось собирать. Полдня вталкивал в голову, что я ей не враг, а она заперлась в спальне и крыла меня. — похоже, хозяин дома совсем расслабился. Потрепал второй рукой своего гостя по голове, взъерошивая и без того слипшиеся от крови и пота волосы, а потом взял за плечи, то и дело заглядывая в глаза. Будто пытался рассмотреть сквозь них мысли, — А, да. Тебя б покормить. Пока что ты не на героя смахиваешь, а на дикого зверька. И умыть бы ещё, чтоб не так кисло смотрелся. Идём, приведём тебя в чувства хотя б чуть-чуть. В большой комнате с диваном было даже славно и тепло. На открытой банке с тушёнкой, добытой в недавнем сомнительном рейде, была нарисована голова быка. Бессловесно напоминала, какой ценой удалось добыть несколько штук таких. Хрустящие картофельные кусочки с агрессивным ярким вкусом, впивающимся в язык. Вода с пузырьками, солоноватая. Что-то сухое и сладкое в форме рыбок. Смешивается с прогорклым гнилым воздухом снаружи, но не настолько, чтобы не различить вкус. Упаковка салфеток в руках Ариадны, какие-то пластиковые склянки, какие-то длинные белые листы. Что-то из ворованных из магазина трофеев. Тесей ел, ел столько, сколько, казалось, не могло в нём поместиться. Живот взвыл от смеси боли и восторга, вода щекотала горло пузырьками, глаза поневоле жмурились от долгожданной сытости, что по ощущениям была совсем ненадолго. Тушёное мясо разваливалось на волокна во рту, растекалось и уходило в глотку струйками масла. В это время, кажется, Астерий занялся его ногой, боль в которой он почти перестал замечать за сиюминутной звериной эйфорией. Выпрямил на небольшой табуретке, обработал, снял лишние лоскуты и убрал кусочки грязи мелким инструментом, похожим на щипцы. Всё приговаривал что-то ласковое, ловил опьянённый сытостью взгляд Тесея и улыбался. Пощипывало, бурая кровь сворачивалась пеной от антисептика, но это было делом десятым. Кусок хлеба. Несколько дней давности, кажется, в день салютов его только завезли в пекарню недалеко от дома. Мысль мелькнула в голове и тут же безнадёжно погасла с первым укусом. Белый хлеб, большой и сытный, завершил хаотичную трапезу, а мысль о том, что в рюкзаках осталось ещё немало разного, грела разум и тело. Ногу щипало, словно её покусывали дикие звери, пробуя на вкус, но на деле то были лишь бережные руки Астерия. Тесей схватился за салфетки, принявшись второпях вытирать то, что скопилось на лице слоем кровавых капель и грязи. Астерий потянулся, плюхнулся в продавленное кресло, вытянул длинные ноги в коротких бриджах и, деловито похлопав себя по карманам, достал сигарету. «Не кури при сыне, сколько раз тебе говорить?», ёкнуло в голове незнакомым, но родным голосом. Спичка чиркнула, и по комнате пополз едкий, но успокаивающий дым. Ариадна закатила глаза и тут же вышла, демонстративно поморщив нос. — Всё сердится, что я курю. А что ещё остаётся делать? — мрачно усмехнулся он и продолжил, растягиваясь в кресле всё сильнее, — Может, тебя смущает наша красавица, что спит во дворе. Ты её не бойся, она по касательной похерила второй этаж, но не разорвалась. Лежит себе и пугает мародёрское быдло, что вокруг ошивается. Второй этаж, сам понимаешь, только наполовину этаж, но нам и нижнего неплохо хватает. Иногда выходим наверх, на звёзды попялиться, но ненадолго — некоторые из этих абортышей почему-то помнят, как стрелять не себе в башку. — Я человека убил. — выдавил из себя Тесей, проглотив следом за пищей комок слюны и воздуха. Бык с банки тушёнки смотрел опустошённо, а Астерий замолк, пронизывая собеседника любопытным взглядом, — Пробил ему голову топором. Он душил Ариадну, я его ударил по плечу, неглубоко, он набросился на меня, и… — Тесей сильно переживал, когда совершил свой подвиг? — беспардонно перебил его Астерий, впрочем, совершенно не агрессивно. Перевалил одну ногу на другую и крепко затянулся, прижмуриваясь довольно, — Не убей он чудище из лабиринта, что бы было? Вернулись бы домой юноши и девушки из Афин? Прекратилась бы ежегодная кровавая жатва? Не-а. Вот и думай головой. — Говоришь так, будто это мелочь, взять и кого-то убить. Топор в башку вонзить. Вот так вот, с размаху. Думаю сейчас, пытаюсь понять, а случилось будто бы не со мной. Кто эти люди, почему они такие? Почему мы носим такие имена? Почему мы прячетесь здесь? В конце концов, что с нами случилось? Может, мне сон снится? Астерий замялся, глубоко вдохнув дым и выпустив его через ноздри. Весь его вид говорил о том, что говорить об этом не хочется. Лохматые брови сдвинулись на мгновение, но тут же вернулись обратно, вернув на лицо выражение мягкого света, такого чужого в мрачной красной реальности, в которой Тесея угораздило проснуться. Или не проснуться. Может, это и правда какой-то страшный сон, из тех, что бывает при температуре, когда постель пропотевает насквозь, а губы высыхают до корочки? Астерий качнул головой и отмахнулся, прихрустнув одним из этих вкусных картофельных кружочков из оранжевой пачки. — Знаешь, герой, ты прежде чем такие вопросы задавать, лучше поспи хоть немного. Знаю, ты сейчас скажешь, что отоспался за эти дни, да только хрень это. Сон и бессознанка, в которой ты валялся, надышавшись этой сранью, две очень разные вещи. А там уж, может, и расскажу, что за дерьмо тебе снится. Лады? Может, и прав он был. Может, действительно, голова не должна так болеть и пульсировать. Может, расплывающиеся перед глазами образы тёмного дома и правда покинут его, когда он заснёт и позволит себе несколько часов покоя. Астерий сказал, что прилечь можно в большой спальне на первом этаже — от той, что наверху, осталось только две стены и немного мебели. Теперь, когда все разговоры притихли, дом казался успокаивающим. Будто это лишь тёмная ночь перед рассветом, который вот-вот наступит. Скоро Гелиос встанет, озарит всё своим сияющим диском и вернёт миру какой-нибудь другой цвет, кроме красно-бурого кровавого дерьма, что сочится в окна. Тесей вернулся в коридор, бросив измотанный взгляд в сторону двери — не вернутся ли товарищи мстить за быка всем, кто прячется в доме? Не навлёк ли он беду на своих новых друзей? Ответом стал короткий глухой удар — фоторамка, что болталась на соплях около самой двери, наконец оторвалась и приземлилась точно на тумбочку в прихожей. Прямо перед зеркалом, рядом со странным устройством, из которого была вырвана прямоугольная трубка, валяющаяся рядом. Трубка непрерывно гудела, а стёртые от времени и прикосновений кнопки на ней чуть заметно рябили старинным светом. Похоже, устройство, чем бы оно ни было, доживало свой последний заряд батареи. Повинуясь воле своей распухшей головы, Тесей взял трубку и прислонил её к уху — кто ж знает, почему. Почти что рефлекторно. Будто откуда-то знал, зачем. — Сигнал отсутствует. Пожалуйста, подключите батарею. Сообщений на автоответчике: один. Если хотите прослушать, нажмите один.– проговорило устройство при малейшем нажатии мерзким механическим голосом. Но стоило только Тесею, поморщившись, нажать первую из кнопок, как поверху полилось что-то совершенно иное. Живой, красивый, низкий голос женщины, выждав пару секунд тишины, ворвался в его разум, — Милый, ты где? Ты сказал, что приедешь к нам сразу, как заедешь домой. В небе что-то разорвалось. Что происходит? Это оно? Ты же говорил, что они не посмеют… Господи. Что же с нами будет. Если что, я отправила сына в укрытие. Надеюсь, хотя бы ему повезёт. Милый, если…если мы не увидимся, мы очень любим тебя. Если это то, о чём ты говорил, шансов у нас немного. Мы не успели. Всему конец. Прости, люби…люб…мый, прости… Женщина зашлась кашлем. Кашель с каждой секундой становился всё сильнее, надрывнее и громче, начиная разрывать её глотку на части. Лающий, похожий на стоны умирающего зверя, он с каждым новым позывом окрашивался чем-то ещё: криками, бульканьем крови из лёгких, агонией бессмысленной боли, за туманом которой и смерть становится светом. Она кашляла, рыдала, блевала и сходила с ума, еле как моля прекратить свои мучения, и только потом затихла. Где-то на фоне были слышны другие крики, позади этой женщины так же умирали сотни людей. Тесей, окаменевший в подобострастном ужасе перед сложившейся сценой, не мог отвести от взгляда от фотографии, что выпала из разбившейся рамки. На тумбочке, спрятавшись под россыпью стекла, прятались двое. Женщина, взрослая брюнетка с густыми бровями, спокойным тёплым взглядом и яркой брошью на груди, и…он сам. Разве только поменьше немного, но точно, точно он, пусть и ни в какое сравнение не идущий со своим же отражением в зеркале. Спортивная форма, румяные щёки, опрятно уложенные заботливой рукой волосы и сияющие, полные восторга и счастливой усталости, глаза. За спиной красуется спортивная бита, а женщина рядом аж светится вся гордостью и радостью за него. Брошь выделяется и бросается в глаза всё сильнее. Она изображает зимородка. Тесей не помнил ни себя, ни своих лет, ни рукопожатий, но помнил зимородка. Мама объясняла, что это за птица. Спрашивала, как он считает, на броши мальчик, или девочка? Их было можно отличить по цвету клюва. А ещё они, кажется, живут в норах… «Беги, солнышко. Сейчас же беги и спрячься в подвале рядом с отелем. Там достаточно глубоко. Беги как можно быстрее и не оглядывайся, я скоро приду, и мы попытаемся дозвониться до папы. Беги, малыш. Ну, быстренько-быстренько!» Его мама. Его мама лежала на площади, так и оставшись там гнить в беспомощности перед нахлынувшей агонией. Велела ему убираться прочь и спрятаться в хорошем месте, а сама встретила смерть лицом к лицу. Это она оставила сообщение, сползая по телефонной будке и помечая её кровавыми рваными следами. Кошмарный сон, что он видел прежде, чем очнуться в подвале от обезвоживания и скручивающего кишки голода, было вовсе не сном. Тесей не помнил, как дышать — время остановилось, в красках возвращая его обратно, на главную площадь их маленького парадного городка. Только переложенная плитка. Яркие флажки, шуршащие на ветру. Синие, ослепительно синие небеса, разорвавшаяся в них серебристая вспышка. Он бежал, а небо за спиной выло от боли наперебой с людьми. Покрывалось красной лавовой болью, растекалось, обрушивало осколками солнце, разносило отраву ветром и пылью под ногами. Тесей бежал, перепрыгивал, боялся остановиться хоть на мгновение. Споткнулся, обрушился ничком, закашлялся и, словно загнанное в угол животное, спрыгнул в первый встретившийся подвал. Там было, чем дышать. Там лёгкие прекратило рвать спустя минут пять. Там были чьи-то ведёрки с краской, проржавевшая насквозь лестница и бесполезный кран, в котором не было воды. Там, кажется, всё и кончилось, и воспоминание о маме, безвозвратно утерянное, превратилось в серебристый сон. А теперь всплыло снова, обрывками, нанося рваные раны в разные части и без того опухшего разума. Зимородок в сжатой в кулак ладони прятался в кармане. Всё, что осталось от мамы. От безымянной женщины на площади, связь с которой разорвана навсегда. Он что-то потерял. Он что-то безвозвратно потерял. Что-то к нему никогда не вернётся, выскользнуло из рук, убежало и скрылось в чёрной тьме, и это скребло изнутри когтями чудовища, которое уже нельзя было убить и совершить подвиг. Здесь был его дом. Больше нет. — Так вот где мы с Астерием видели тебя. — голос Ариадны, сейчас вдруг очень сдержанный и взрослый, звучал приглушённо. Её рука скользнула на плечо, заставив вздрогнуть всем взвинченным телом, и мягко окликнула, — Давай поднимемся наверх. Хочу кое-что тебе показать. Ближе к ночи там даже дышать можно. Когда ватные ноги принесли его наверх, по скрипящей, расшатанной от удара лестнице, глазам предстало болезненное зрелище. Дверь, выбитая из косяка, прятала сиротливо за собой то, что когда-то было детской комнатой. Спальня мамы и папы была внизу, а юный хозяин дома жил здесь, никаких сомнений. Комната, это, конечно, уж больно громко сказано: две стены, обвалившаяся наружу крыша, засыпавшая когда-то красивый, но совершенно мёртвый сад. Развороченный письменный стол, обожжённые, но почему-то мокрые от алой взвеси книги. Уцелела, пожалуй, только кровать и немногое вокруг неё — беспорядочные наклейки в изголовье, повисшая за выбитым стеклом трофейная бита без маркировки, и пара фотографий. Тёплый воздух немедленно обвил их обоих своими тошнотворными руками, заставив покорно сесть на отсыревшее, когда-то синее покрывало. Красно-бурое небо двигалось, закручиваясь в безумные облачные узоры, но ни капельки не прояснялось. Тесей в поисках спасения бросил взгляд на фотографию, что висела точно над постелью. Спортивная команда, в числе которой и он сам, празднуют победу. Все взмыленные, счастливые, хохочут, улыбаются во все зубы, а посреди композиции — уже знакомая бычья голова. Талисман, вставший ради всех остальных в дурацкую позу, держал бычью голову в руке и звонко смеялся. Тоже когда-то человек. Живой человек, радующийся победе. А не остывающий после удара топором труп безумца, озверевшего от сиюминутной власти над чужаками. Затошнило так, что пришлось уставиться в землю, лишь бы расстаться ненадолго с этим видением. Ариадна сидела рядом, не произнося до поры ни звука. Где-то вдали, сквозь свистящий горячий ветер, доносился оголтелый хохот и несносные крики. Она вздохнула, указала пальцем на самый горизонт, где заканчивался город, и безнадёжно покачала головой. — Астерий называет их падальщиками. Говорит, раньше были такие люди, мародёры, которые грабили дома после катастроф. Или тела после смерти. Мне больше нравится слово мародёры. Ну, то есть, они ведь никого пока что не съели? Надеюсь на это, по крайней мере. — искривив лицо в суеверной тревоге, Ариадна мрачно усмехнулась сама себе, — В единственный раз, когда мы сюда поднялись, было ужасно душно. Астерий сцапал для меня только книжку с греческими мифами. Мы выбрали себе новые имена из того, что помнили. А теперь приходишь ты, и у тебя тоже так. Как будто всё, кроме эллинов и их историй, не собирается в голове. Я не помню, откуда я в этом доме, не помню, как Астерий нашёл меня, но помню кто из богов кому брат, а кому отец. Что с нами случилось? И почему только с нами? — Астерий много знает. Правда, много. — выронил Тесей, вдруг захватив себя почти что инстинктивной идеей. Под кроватью должно оставаться что-то важное. Там всегда лежало что-то. Что-то, что имело значение. Пол в этом месте нетронут, он не обсыпался и не рухнул. Нырнув на минуту под мокрую кровать, он запустил руку поглубже и, нащупав тепло прогретого воздухом металла, прервал её, — Помоги мне, пожалуйста. Надо вытащить это отсюда. Там что-то важное. Я помню. Ариадну просить дважды не требовалось, и, стоило только подналечь и пару раз соскользнуть пальцами с нехитрой влажной поверхности, как наружу вывалился небольшой, но весьма увесистый металлический ящик. Сотканный из чёрного прочного металла, он местами омерзительно проржавел, и потому, наверное, дверца с жалобным плаксивым скрипом отходила в одном уязвимом месте, легко подсказав, что делать. Ржавчина проела металл коррозией и рассыпалась от любого применения силы, и когда Тесей покрепче поднажал, вывалилась и звякнула об пол. Внутри — пластиковый мешок на защёлке. Внутри мешка — лишь предстояло выяснить, что. Глаза Ариадны вспыхнули почти детским интересом, ну же, открой! Первым из прозрачного мешка в пальцы проскользнул чёрный, некрупный, уверенно лежащий в руке предмет. Тоже из металла, с небольшим крючком точно под пальцем, тяжёлый и внушающий почему-то беспокойство. В сторону, дальше. Следом в пальцы угодила записка, выдернутая из какого-то блокнота для важных-бумажных дел. Взрослый почерк, быстрая тяжёлая рука, набросавшая письмо. Чуть косые, округлые буквы, порой сливающиеся друг с другом. Ариадна взяла письмо в пальцы, нахмурилась и принялась тихо читать, позволив своему спутнику шариться в коробке дальше в поисках хоть чего-нибудь ещё. — Здравствуй, сынок. Если ты читаешь это письмо, то у страны, где мы родились, больше нет будущего. Значит, настала тебе пора стать главой семьи, пока меня нет рядом. Знаю, тебя этим не напугать, ты ведь хочешь быть солдатом. Война наступает нам на пятки как никогда близко, и со дня на день мир может перевернуться с ног на голову. Но я позаботился об этом. В сейфе ты найдёшь карту. Точка, отмеченная на ней синим маркером — гуманитарная база под кодовым именем «Сфинкс». Краеугольный камень моей работы и всей её проклятой секретности. Садитесь в мамину машину и езжайте туда как можно скорее, там вас будут ждать, вы есть в списках. Я встречу вас там. — Ариадна притихла, перерабатывая внутри себя каждое слово. На глазах погрузившись в письмо, местами переделанное и перечёркнутое неряшливо, она запнулась, — Здесь ещё кое-что. Похоже, он подумал и дописал это чуть погодя. Слушай. Но если, когда ты найдёшь это письмо, будет уже слишком поздно — знай, что мы с мамой гордимся тобой. Отправляйся на поиски Сфинкса, что бы ни случилось: из того, что в нём кроется, можно будет возвести хоть целый город и накрыть его куполом от всех напастей. А загадки ты разгадаешь, уж тут я не сомневаюсь. Возьми мой пистолет, будем верить, что он тебе и не пригодится. Заряжен боевыми. Удачи тебе, сынок. Надеюсь, не прощаемся. Папа. В руках Тесея беспомощно грелся свёрнутый вчетверо лист гладкой, приятной наощупь бумаги. Развернув одно своё крыло за другим, он раскрылся в пальцах детей, обнажая всамделишную карту. Большую, красивую карту, пестрящую непонятными именами и бессмысленными сейчас названиями. Синий маркер обвёл неровным кружком точку в дальнем правом углу. Ровно противоположном от отметки «Дом», сделанной отцом вручную. Ариадна шепнула чуть слышно. — Давай вложим в книгу. Так не потеряется. И не помнётся. — и протянула её. Книгу с мифами, что когда-то принадлежала, должно быть, ему самому. Побитую, истрёпанную временем и многократным чтением, не хрустящую совсем на сгибах, сбитую чуть заметно в уголках, но тёплую и надёжную. Словно только в ней сейчас и была хоть какая-то истина и стабильность, — Идём. Надо рассказать Астерию. Мародёры смеялись где-то вдалеке. Карта послушно легла между страниц мифа о рождении мира. Тесей прижал книгу к себе покрепче. Её потерять было никак нельзя.