глава вторая. эстет

      Пока служанки, спотыкаясь, потея и молясь всем известным богам, тащили её по длинным коридорам поместья, Камико с теплой ностальгией вспомнила свой самый первый день в этом теле.       Говорят, в дешевых романах попаданки приходят в себя с изящным стоном, хлопают ресницами и тут же начинают строить глазки местным принцам, попутно изобретая порох и мыло.       У Камико всё вышло несколько иначе.       Когда она впервые открыла глаза и вместо белого больничного потолка, запаха лекарств и писка кардиомонитора увидела деревянные балки, бумажные сёдзи и склонившихся над ней людей в странных шмотках, её накрыла дикая истерика.       Мозг, еще хранивший фантомную боль от удара бампером, категорически отказался принимать новую реальность. Она не помнила, как именно вскочила с футона, зато ясно помнила звон бьющегося фарфора – под горячую руку попалась какая-то ваза. Скорее всего жуть какая дорогая, но в тот момент это волновало её меньше всего.       Схватив самый длинный и острый осколок, она забилась в угол комнаты, ощетинившись, как загнанный в угол зверь. Фарфор резал ладонь, по пальцам текли липкие красные капли, пачкая светлое косодэ, но она даже не чувствовала боли.       – Не трогайте меня! – орала она, размахивая самодельным ножом перед лицами опешивших служанок и парочки прибежавших на шум шиноби. – Кто вы вообще такие!?       Разумеется, орала она на чистом, отборном русском, что для ушей собравшихся это звучало не иначе как древнее демоническое проклятие. Маленькая химэ с безумными глазами, забившаяся в угол, истекающая кровью и изрыгающая рычащие, лающие звуки, угрожающе размахивая куском вазы.       Именно тогда, в тот самый первый день, и был заложен фундамент её репутации.       Она стояла, тяжело дыша, готовая вцепиться зубами в глотку любому, кто посмеет нарушить её личное пространство и плевать, что перед ней были весьма солидные молодые люди с катанами за спиной, способные свернуть ей шею двумя пальцами. В тот момент она была абсолютно искренна в своем желании убивать.       Возможно, именно поэтому к ней тогда так никто и не подошел, пока она сама не рухнула в обморок от истощения и потери крови.       Камико слабо улыбнулась, уткнувшись носом в чужое плечо.       Пожалуй, сегодняшнее было не таким уж и шоком для клана, так как получается, что просто подтвердила их давние, тщательно скрываемые подозрения: химэ Сенджу явно не в себе.

×××

      То, что химэ клана Сенджу была странной, знали все. Клановая достопримечательность, если угодно, которую тщательно пытались драпировать приличными формулировками.       «Слаба здоровьем» и «отличалась хрупкой душевной организацией».       О том, что эта её странность когда-нибудь неизбежно аукнется, догадывались лишь немногие.       Хаширама верил в лучшее, просто потому, что это был Хаширама. Он надеялся, что её заскоки это просто проявление богатого внутреннего мира и сложной творческой натуры.       Тобирама же, напротив, наверняка давно рассчитал это. Младший вообще воспринимал её как нестабильную переменную в уравнении кланового благополучия. И если бы Буцума удосужился прислушаться к своему среднему сыну, он бы узнал, что вероятность саботажа любых дипломатических переговоров с участием Камико стремится к сотне процентов.       Но Буцума-сан был человеком старой закалки и свято верил, что правильное воспитание, суровая дисциплина и статус химэ способны перебороть любые дефекты психики.       Но, несмотря на всю занудность младшего брата, именно он был её любимчиком.       Служанки наконец-то дотащили её до восточного крыла. Это была самая дальняя, самая холодная и изолированная часть поместья. В общем, идеальное место для содержания буйнопомешанных родственников, которых пока жалко убивать, но уже стыдно показывать на людях. Женщины с поспешностью сгрузили Камико на заранее расстеленный футон.       – Пусть милосердные духи очистят ваш разум, химэ-сама, – пискнула самая смелая из них, бросая на обмякшую Камико полный ужаса взгляд.       Двери сёдзи с легким стуком задвинулись. Снаружи тут же послышался звук задвигаемого засова и удаляющийся топот ног. Охранять её, видимо, решили из коридора, предпочитая не находиться в одном помещении с одержимой.       В комнате повисла тишина.       Камико полежала еще пару минут без движения, прислушиваясь к звукам снаружи.       Да, отсутствие Тоби было манной небесной.       Медленно сев на татами, она потянулась, до хруста разминая затекшие от долгого висения на чужих руках плечи, и с наслаждением стянула с головы пару самых громоздких заколок.       – Ну, – вполголоса произнесла Камико, сбрасывая с плеч парадную, душную накидку. – Шалость удалась.       Осталось только придумать, как объяснить Тобираме, почему она сорвала сделку года, и при этом не получить от него кунаем в глаз. Впрочем, до его возвращения с миссии у нее была еще как минимум неделя.

×××

      Камико всегда с трепетом относилась к своему лицу, как в прошлой жизни, так и в этой.       Если раньше её арсенал состоял из многоступенчатого ухода, кислотных пилингов и сывороток, то в суровых реалиях Эпохи Воюющих Провинций приходилось выкручиваться. Но базовые принципы оставались неизменными: кожа должна дышать, поры обязаны быть чистыми.       Поэтому то, что сейчас покрывало её лицо, Камико расценивала как издевательство.       Толстый слой традиционных парадных осирои стягивал кожу, превращая лицо в неподвижную фарфоровую маску, а после её недавнего выступления, имитации конвульсий и тесного контакта с плечами служанок, эта маска еще и пошла мелкими трещинами, придав Камико сходство с восставшим мертвецом.       Она поднялась с футона и, раздраженно пнув тяжелый подол парадного шелка, подошла к низкому туалетному столику с небольшим бронзовым зеркалом.       – Ну и страхолюдина, – пробормотала Камико.              Красная помада, которой служанки с таким старанием выводили ей идеальный крошечный ротик, размазалась от угла губ почти до подбородка и теперь она напоминала не благочестивую невесту, а сытого упыря после удачной охоты.       До визита разъяренного батюшки еще было время. Буцума не станет врываться в изолятор прямо сейчас: ему нужно проводить несостоявшегося зятя, минимизировать ущерб, раздать приказы и, возможно, выпить успокоительного чая, чтобы не убить дочь в первую же секунду разговора. У нее было минут пятнадцать, максимум двадцать. Поэтому Камико, не тратя ни секунды на лишние эмоции, принялась спасать своё главное сокровище.       Она извлекла из ящика столика керамическую плошку с маслом камелии (местным святым Граалем косметологии) и отрез чистой, невероятно мягкой ткани. Никакого грубого трения, ни в коем случае не делать резких движений, способных растянуть кожу или, не дай бог, спровоцировать появление мимических морщин. От мысли о преждевременном старении её передергивало даже больше, чем от перспективы замужества.       Камико щедро нанесла масло на кончики пальцев и начала аккуратно растворять тяжелый грим. Она двигалась снизу вверх, с каким-то трепетом и абсолютной сосредоточенностью.       Пусть геополитика Сенджу летит в Бездну, пусть Буцума точит кунай или что там делают мужчины, когда злятся, а старейшины рвут на себе волосы.       Но встречать клановый трибунал и гнев отца Камико намеревалась с достоинством. Она продолжала растирать масло, пока мутном отражении бронзового зеркала на нее смотрела девушка с весьма примечательной (для ее прошлой жизни) внешностью.       Да, светлые волосы оттенка тотал-блонд и пронзительно-зеленые глаза в сочетании с тонкими, аристократичными азиатскими чертами лица смотрелись крайне экзотично. В ее прошлой жизни за такой типаж модельные агентства устраивали бы бои без правил, но в этом мире, как быстро выяснила Камико, экзотики было предостаточно.       Когда твой родной младший брат альбинос с красными глазами, а по соседству живут кланы с фиолетовыми, красными и ещё оченьмногодругихцветов волосами, твой платиновый блонд никого не удивляет.       Камико стерла последние остатки белил, явив миру чистую, сияющую кожу, и с удовлетворением отложила пропитанную маслом ткань.       Кто-то менее проницательный мог бы задаться резонным вопросом: откуда, спрашивается, в строгом изоляторе, куда отправляют провинившихся взялось качественное косметическое масло и мягкая ветошь?       Ответ крылся в двух вещах: в специфике помещения и в маникальной предусмотрительности самой Камико. Восточное крыло поместья исторически выполняло функцию не только карцера, но и медицинского карантина. А чистое масло камелии в клане Сенджу это не просто прихоть модниц, но и важнейшая, универсальная база для создания целебных мазей, растираний от ожогов и растворения некоторых видов ядов. Держать его запасы в изоляторе было требованием медицинского протокола.       Ну и ещё Камико, осознавая свой скверный характер и полное несовпадение взглядов с батюшкой на её светлое будущее, прекрасно понимала, что рано или поздно окажется в этих четырех стенах, поэтому еще полгода назад, во время плановой инвентаризации восточного крыла (которую она сама же и вызвалась провести), Камико лично, с легкой душой и чистой совестью, подменила базовое масло в шкафчике на самое дорогое, элитное масло камелии первого отжима. А заодно спрятала под фальшивым дном ящика стопку чистейших хлопковых салфеток.       Потому что сидеть под арестом это, конечно, круто, есть в этом что-то, но эм... Камико, пожалуй, не будет отказывать себе в удобствах.       Убедившись, что от парадного макияжа не осталось и следа, Камико аккуратно промокнула лицо, задвинула ящик туалетного столика.       Девушка улыбнулась своему отражению, откровенно и широко, совершенно неаристократично.       Она дурачилась, словно ребенок: сморщила нос, высунула язык, скосив глаза к переносице, надула губы уточкой, а затем и вовсе прижала указательный палец к кончику носа, превращая его в поросячий пятачок.       В зеленых глазах плясали злые смешинки.       Камико Сенджу красавица. Это факт. Была ею. Но больше не будет.       Потому что красота это инкрустированный драгоценными камнями ошейник и Камико больше всего на свете ненавидела, когда её сажали на цепь. Если ты не можешь снять ошейник, значит, нужно сделать так, чтобы товарный вид был испорчен окончательно и бесповоротно.       Ее рука плавно скользнула к растрепавшейся прическе, нащупывая то, что перепуганные служанки в суматохе не заметили. Она медленно вытянула из тяжелых светлых прядей шпильку.       Совершенно неприметная вещица на фоне тех роскошных канзаши, что она брезгливо отшвырнула на пол минутами ранее, но у этой шпильки был один нюанс. Она была острее остальных. По сути, сенбон, изящно притворяющийся женским аксессуаром.       Камико перевела взгляд с острого конца шпильки, поймавшего тусклый блик света, на очищенное от белил лицо в зеркале. Она была тверда, в конце концов, Сенджу всегда с трепетом относилась к своему лицу и именно поэтому собиралась перекроить его сама.       Послышались шаги, где-то в самом начале длинного коридора.       Пока товарная ценность при ней, Буцума не остановится. Не прошел номер с этим? Найдет кого-то с менее тонкой душевной организацией. Какого-нибудь сурового лорда из Страны Молнии или Воды, которому будет плевать на её одержимость демонами, лишь бы девка была красивой и исправно рожала наследников с генами Сенджу.       Сумасшедшая химэ – это проблема. Уродливая сумасшедшая химэ – это абсолютная свобода от любых брачных обязательств до конца её дней.       Камико задумчиво крутила в пальцах шпильку. Интересно, что сказать Буцуме, когда сёдзи с грохотом разъедутся в стороны?       «Папочка, смотри, я стала еще краше!» – звучит отлично, с некой ноткой хоррора. Буцума оценит.       Или выдать нетленную классику из прошлой жизни, растянув окровавленные губы в жуткой улыбке: «Хочешь знать, откуда у меня эти шрамы?»       Жаль только, что отсылку суровый глава клана Сенджу не поймет, но ей было достаточно и того эффекта, который произведет сам факт испорченного товара.       Камико криво усмехнулась. Ей невероятно, просто сказочно повезло с эпохой.       Ирьедзюцу, да и в целом медицина в его нынешнем, зачаточном состоянии это суровое полевое ремесло. Местные медики умеют экстренно останавливать кровотечения, сращивать кости, чтобы шиноби мог снова держать кунай, и выводить токсины, но рубцы остаются. Так что глубокий, рваный порез на лице останется с ней навсегда.       Шаги за дверью стихли. Раздался лязг отодвигаемого засова.       У Камико оставалась ровно одна секунда.       Она смотрела в зеркало, контролируя каждое движение. Камико приставила остро заточенный край шпильки к скуле, чуть ниже внешнего уголка левого глаза, сжала зубы и с силой дернула руку вниз и в сторону, распарывая кожу и мясо до самой линии челюсти.       Боль вспыхнула обжигающей волной, выбивая из легких весь воздух. Из глаз брызнули слезы, но Камико даже не пискнула.       Липкая кровь мгновенно залила левую половину лица, закапала на подбородок, пачкая белоснежный воротник нижнего косодэ и дорогие парадные шелка. Металл шпильки в руке скользил от крови. Сёдзи с резким, угрожающим стуком разъехались в стороны.       На пороге изолятора, заслоняя собой свет из коридора, вырос Буцума. Его лицо было темнее грозовой тучи, ки пульсировало так, что дышать стало тяжелее.       Он явно пришел ломать, подчинять и наказывать.       Камико медленно, очень медленно повернула к нему голову.       Кровь живописно стекала по её шее, капала с подбородка на колени, контрастируя со светлыми и бледной кожей. Правая, нетронутая половина лица оставалась идеальной, а левая превратилась в кровавое месиво.       Она посмотрела прямо в расширившиеся от шока глаза сурового главы клана Сенджу, обнажила в улыбке испачканные красным зубы и, опередив все его гневные тирады, радостно, с легкой сумасшедшинкой в голосе поинтересовалась:       – Папочка… правда же, я теперь стала гораздо красивее?       Остановимся на классике, да.