глава третья. игры

      – Ах, папочка. Почему ты так сердишься? Неужели Камико сделала что-то не так?       Голос Камико звучит нежно, певуче и по-детски звонко. Елейный тон дико контрастирует с залитой кровью половиной лица. Она нарочито медленно склоняет голову набок и от этого движения алые капли с подбородка срываются вниз, густо пачкая белоснежный воротник. Она хлопает глазами.       – А где мой жених, папочка? Камико хотела бы показаться ему… – она делает паузу, слегка надув губы, словно капризный ребенок, которому не дали игрушку. – Камико думала, что вы отправили её сюда, чтобы Ками прихорошилась, разве нет?       Уф. Прямо по больному.       Буцума при упоминании несостоявшегося зятя скривился так, словно разом проглотил горсть песка вперемешку с битым стеклом. И без того суровое лицо исказил спазм, губы побелели, превратившись в тонкую линию, а на виске угрожающе вздулась вена.       Камико смотрела на ошеломленного отца.       Вообще-то, она ничего против местных клановых обычаев не имела. Ни в этой жизни, ни в прошлой Камико не страдала синдромом Жанны д'Арк и не рвалась строить светлое равноправие в суровых реалиях вооруженного феодализма.       Ну режут эти шиноби друг друга поколениями во славу чести и новых территорий и пусть режут дальше. Хотят беспрекословно подчиняться старейшинам, чтить кровавые традиции и жить в режиме бесконечной войны – на здоровье. Камико предпочла бы просто не лезть в чужой монастырь со своим уставом. Живут и живут.       Но проблема заключалась в том, что эти обычаи затрагивали непосредственно её.       А вот это было уже хреново.       Камико не была революционеркой, желающей сломать систему ради высшего блага, но если система решила переехать её катком, она предпочла сама сломать себе пару костей (в данном случае, исполосовать лицо) лишь бы не стать послушным винтиком в этой машине.       – Лекарей... – наконец хрипло, ломая тишину изолятора, выдохнул Буцума. Впервые на памяти Камико голос Великого Главы Сенджу сорвался на надтреснутый, беспомощный сип.       Он резко обернулся к распахнутым сёдзи, рявкнув так, что бумажные перегородки задрожали:       – Лекарей сюда! Живо!       Камико лишь шире улыбнулась жуткой улыбкой, чувствуя, как пульсирует распоротая щека. Лекари это прекрасно! Лекари принесут бинты, спирт и зафиксируют её триумф.

×××

      Камико, продолжая сидеть на футоне, отстраненно слушала удаляющийся топот ног: кто-то из стражи со всех ног помчался за дежурным ирьенином.       Она прекрасно понимала, какие последствия повлечет за собой это, знает, что её будут если не ненавидеть, то недолюбливать абсолютно точно.       В клане, где каждый человек с пеленок рассматривается как ресурс, винтик или инвестиция, саботаж подобного масштаба не прощают. Упущенная выгода от сорванного союза с богатым лордом ляжет на неё пятном.       Старейшины будут презрительно кривить губы, служанки будут шушукаться за тонкими бумажными сёдзи, передавая друг другу свежие сплетни.       «Химэ могла бы тщательнее следить за своим здоровьем, – будут ядовито шипеть они, перебирая корзины с грязным бельем. – Химэ могла бы… ну, не быть сумасшедшей».       Как будто безумие это неконтролируемая прихоть, как будто это легкий насморк, который можно вылечить, если вовремя надеть теплые носки и выпить отвар из шиповника. По их мнению, Камико просто обязана была взять себя в руки, сохранить свое смазливое лицо в целости и покорно раздвинуть ноги во благо клана Сенджу.       Ведь долг – это святое, а Камико на этот долг смачно плюнула.       Для всего клана она отныне бракованный товар, который теперь невозможно даже со скидкой сбыть на брачном рынке.       Тень, позорящая славное имя отца.       И Камико это более чем устраивало (тем более, она уверена, и это относительно скоро забудется).       Пусть ненавидят. Пусть считают неполноценной, заразной, проклятой духами и лишенной рассудка. Ненависть и презрение окружающих это небольшая цена за право распоряжаться собственным телом и собственной жизнью. В конце концов, к непредсказуемой психопатке со шрамом на пол-лица никто не сунется с новыми предложениями о замужестве. От неё просто отстанут.       Она стала пустым местом, чемоданом без ручки, который и нести тяжело, и выбросить гордость (или кровные узы) не позволяет.       В коридоре послышался шум, топот множества ног и взволнованные голоса. Лекари бежали спасать то, что осталось от лица химэ.       Камико прикрыла глаза, чувствуя, как адреналин начинает понемногу отпускать, уступая место пульсирующей боли в порванной щеке.       Буцума задержался у самого выхода лишь на секунду. Не оборачиваясь, он бросил старшему лекарю приказ:       – Зашейте, очистите рану и сделайте всё, чтобы не было лихорадки и заражения. Изувеченное лицо уже не исправить, да и незачем... Главное – не дайте ей сдохнуть от потери крови.       И больше не сказал ни слова. Он круто развернулся на пятках, так резко, что взметнулись полы темного хаори, и широким шагом вышел из комнаты, едва не сбив с ног влетающую бригаду лекарей с бинтами и мазями.       Смотреть на дело рук своей дочери он оказался физически не способен.       Сёдзи с глухим стуком задвинулись.       Лекари, опасливо переглянувшись, подошли к Камико. Старший ирьенин аккуратно опустился перед ней на татами, разворачивая полотно с инструментами и склянками.       Движения были четкими – видно, что перед ней профессионал, но сейчас в них сквозила явная нервозность. Он развернул небольшое льняное полотно, на котором тускло блеснули загнутые иглы, зажимы и выстроились в ряд стеклянные склянки с притираниями.       Откупорив одну из них, старик щедро смочил кусок чистой ткани прозрачной, едко пахнущей жидкостью и потянулся к её лицу, однако на долю секунды замер, заметно напрягшись, всем телом ожидая подвоха, в глазах читался вполне обоснованный, страх: а вдруг эта без пяти минут сумасшедшая химэ прямо сейчас выкинет что-то еще? Вырвет у него из рук инструмент, вцепится зубами в запястье или начнет истерично хохотать, раздирая свежую рану собственными ногтями.       В конце концов, человек, способный исполосовать собственное лицо, был способен абсолютно на любую неадекватность. Но Камико даже не шелохнулась и когда обжигающий антисептик коснулся обнаженного мяса и порванных краев кожи, безжалостно вымывая сгустки крови. Она лишь тихо, сквозь плотно сжатые зубы, втянула воздух. Руки, покоящиеся на коленях поверх испорченного парадного шелка, даже не дрогнули.       – Не бойтесь, одзи-сан, – лекарь крупно вздрогнул от неожиданности. Какой-то слишком нежный для врача, не находите? – Ками уже наигралась.       Лимит членовредительства на сегодня полностью исчерпан.       Всё прошло даже лучше, чем она планировала. За эти годы она выжала из клана Сенджу всё, что ей было действительно необходимо для выживания. Она получила доступ к свиткам, выбила себе уроки ирьедзюцу. Уже, в принципе, можно выходить на заслуженный отпуск, верно?

×××

      Кто-то более амбициозный на её месте, возможно, выбрал бы иной путь к свободе. Если клан давит, а замуж не хочется – возьми в руки кунай! Тренируйся до кровавых мозолей, стань гениальной куноичи, докажи свою ценность на поле боя, заставь Буцуму уважать себя как смертоносную боевую единицу и выбей себе право голоса на совете клана.       Но Камико даже не рассматривала вариант становления шиноби. Ну уж нет. Бегать по грязным лесам, ночевать под проливным дождем, глотать пыль и рисковать каждую секунду получить отравленным сенбоном в печень или какой-нибудь техникой (или каким-нибудь кулаком) по лицу ради эфемерного величия Сенджу? Увольте. Она и в прошлой жизни, мягко говоря, не была фанаткой марш-бросков и выживания в дикой природе, а уж в этой становиться пушечным мясом в бессмысленной мясорубке не собиралась тем более.       Быть шиноби значит быть смертником, а Камико планировала жить, по возможности, счастливо.       Хоть эта жизнь и не вписывалась в её старое понимание слова «счастье». Но в прошлой жизни и в этой понятия были настолько полярными, что пытаться их совместить было равносильно попытке сшить вместе тонкий шелк и пласт металла.       В старой реальности счастье измерялось совершенно иными категориями: горячим душем по утрам, безопасными улицами, правом выбирать свой путь, уверенностью в завтрашнем дне и базовыми правами человека, которые воспринимались как данность.       Здесь же счастье мутировало, деградировало и сжалось до примитивных, первобытных размеров. Счастье здесь – проснуться утром и не обнаружить вражеский кунай у горла. Счастье – когда Хаширама и Тобирама возвращаются с границы живыми, пусть и перепачканными чужой кровью. Счастье – отвоевать право не быть проданной в чужой дом.       Камико прекрасно понимала, что по меркам её прошлой жизни это был какой-то затянувшийся кошмар, но вспоминать о том, что её нынешнее существование вообще-то трудно назвать счастливым, она не собиралась.       Сенджу категорически запретила себе сравнивать, потому что мысли о прошлом мире не приносили абсолютно ничего, кроме боли. Воспоминания о чистых, залитых белым светом операционных, о гуманистических идеалах, о мягком свете ночных фонарей и о мире, где дети сидят за партами, а не перерезают друг другу глотки в лесах, были сродни пытке. Они разъедали душу кислотой, подкашивали ноги, лишали воли и заставляли выть от безысходности по ночам, уткнувшись лицом в жесткий футон.       А слабость и рефлексия в этом мире убивали быстрее любого яда.       Чтобы выжить здесь, чтобы не сойти с ума по-настоящему, пришлось ампутировать ту часть себя, которая всё еще тосковала по нормальности. Камико глубоко вдохнула горький запах травяной мази, пропитавшей её повязку.       Она будет жить так, как диктует эта реальность. У неё есть братья, которых она любит, у неё есть знания ирьедзюцу. И теперь у неё есть её собственная, отвоеванная кровью автономия. Этого набора должно было хватить. Остальное – непозволительная роскошь.       Камико осторожно, кончиками пальцев, коснулась плотной ткани бинта, туго стягивающего левую половину лица. Под многослойной повязкой, пропитанной горьковатой, пахнущей камфорой и полынью мазью, отчетливо прощупывался толстый, грубый валик свежего рубца. Наличие этой повязки было абсолютно нелогичным и лишенным всякого практического смысла.       Ирьедзюцу уже выполнило свою работу. Ткани были стянуты, сосуды запаяны. Риск попадания инфекции или начала сепсиса на данном этапе равнялся нулю и накладывать стерильный бинт на полностью закрытый, пусть и уродливый шрам, было все равно что клеить пластырь на сросшийся перелом.       Камико слегка почесала здоровую щеку, задумчиво разглядывая удаляющиеся спины лекарей, которые спешили покинуть её покои, словно бежали из клетки с тигром.       А, точно. Да ну нет... глупость какая-то. Или все же? Они, что, реально решили закрыть шрам, чтобы его не было видно?       Вау.       Камико считала странным то, как в этом обществе оценивали женскую внешность.       В мире, где половина мужчин к тридцати годам обзаводится культями, жуткими ожогами от стихийных техник, выбитыми глазами и криво сросшимися переломами, идеалом женской привлекательности продолжала оставаться кукольная внешность.       Здешняя аристократия и клановая элита могли на полном серьезе приписать в ранг уродства обычные веснушки. Девушки из знатных семей изводили себя токсичными отбеливающими мазями, лишь бы их кожа оставалась неестественно, мертвенно-бледной.       Если в этом обществе скопление пигмента на носу считалось трагедией, то что уж говорить о багровом, стянутом узлами шраме на пол-лица?       Камико медленно поднялась с футона, стараясь не делать резких движений, чтобы не тревожить стянутую кожу, и подошла к небольшому полированному бронзовому зеркалу, стоявшему на низком столике в углу комнаты.       Она осторожно, двумя пальцами, подцепила край повязки и сдвинула её в сторону, с интересом оценивая нанесенный урон.       С зеркальной глади на неё смотрела всё та же девушка: те же раскосые зеленые глаза, всё тот же прямой нос и упрямый изгиб губ. Да, левая половина лица теперь была безвозвратно испорчена. Грубая соединительная ткань пересекала щеку толстым, красноватым валиком, слегка оттягивая уголок губы вниз.       Конечно, назвать этот рубец красивой вещью или пикантной изюминкой не повернулся бы язык даже у самого законченного оптимиста. Но, глядя на свое отражение, Камико поймала себя на мысли, что сильно страшнее она не стала.       – Придурки.       Камико спокойно вернула бинт на место и призадумалась.       Официально она теперь находилась в изоляции. Буцума наверняка уже приказал удвоить караулы у восточного крыла и строго-настрого запретил кому-либо (особенно её братьям) приближаться к опозоренной девушке.       Грустно было осознавать, что в ближайшее время ей придется сидеть в четырех стенах, варясь в собственном соку и разглядывая трещинки на деревянном потолке, но грусть эта была мимолетной. Камико фыркнула, едва не рассмеявшись вслух, потому что она слишком хорошо знала Хашираму.       Если брать в расчет его феноменальное упрямство и абсолютное пренебрежение субординацией, когда дело касалось семьи, то официальные запреты Главы клана для него значили не больше, чем жужжание мухи. Буцума мог выставить вокруг её комнаты хоть взвод элитных бойцов, мог обклеить все стены барьерными фуиндзюцу – Хашираму это не остановило бы. Старший брат просто обязан был применить весь свой недюжинный тактический гений и навыки скрытности для одной-единственной цели: нарушить отцовский карантин. Камико прикрыла глаза и живо, в деталях, представила, как это будет.       Скорее всего, глубокой ночью сёдзи на веранду отъедет в сторону плавно и бесшумно, словно по волшебству. В щель просунется лохматая, как гнездо, макушка. Убедившись, что лекарей рядом нет, Хаширама бесшумной тенью вскользнет внутрь и…       И вот тут начинается самое интересное.       Хаши рухнет на колени прямо у её футона и мгновенно перейдет в режим вселенской скорби. Над его головой буквально материализуется аура беспросветного уныния, от которой в углах комнаты начнут расти грибы и в его огромных глазах набухнут слезы размером с перепелиное яйцо. Он начнет заламывать руки, трагично всхлипывать и реветь в три ручья, оплакивая несчастную долю "бедной, бедной Ками-чан".       – Твое лицо! Твоя прекрасная щечка! Как ты могла?! О, жестокий, жестокий мир! – будет причитать он громким драматичным шепотом, размазывая сопли по рукавам своего хаори и пытаясь задушить её в братских объятиях.       Камико невольно улыбнулась.       Да, её старший брат был невыносимым, он совершенно не вписывался в стандарты хладнокровной машины для убийств, которую из него пытался выковать Буцума. Его слезы могли затопить небольшую деревню, а от его нытья пробивало на мигрень. Но именно это ей и нравилось (хоть кому-то повезет с мужем.)       Она поправила жесткую подушку и поудобнее устроилась на футоне, приготовившись ждать.