глава седьмая. достичь целей

      Тобирама чеканит шаг, и, если бы злость можно было конвертировать в чакру, он бы прямо сейчас сровнял с землей парочку гор.       О, Ками-сама. Как же он зол.       В начале, когда всё только закручивалось, он искренне полагал, что здравый смысл возьмет верх. Но нет, это же его семья.       Все они – ходячая катастрофа. Дурная старшая сестра. Дурной старший брат. Тобирама вздыхает. Иногда ему кажется, что он единственный взрослый в детском саду. Почему они все настолько, невыносимо неблагоразумны?       Казалось бы, всё ясно. Брак Камико с тем мужчиной это если не абсолютная победа на блюдечке, то, как минимум, мощнейший удар по позициям Учих, от которого те еще долго бы кашляли кровью. Рационально? Более чем. Полезно для клана? Безусловно. Но что делает Камико? Естественно, включает эгоизм, упрямство и непроходимую глупость, ставя весь клан в крайне неудобное положение.              «А ты, – напоминает внутренний голос, – из-за своей собственной бесхребетности еще и помог ей это провернуть.»       Мысль бьет по вискам. Тобирама сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и прибавляет шаг, почти срывается на бег. Хочется кого-нибудь убить или хотя бы хорошенько приложиться головой о стену.       И при всем этом Камико любит разбрасываться словами. «Юношеский максимализм», – сокрушенно заявляет она при каждом удобном случае. А потом обязательно приплетает его «фанатизм по клану» будто забота о выживании их семьи это какая-то блажь.       Что бы, черт возьми, ни значили эти ее словечки. Тобирама понятия не имеет, откуда она их берет, но звучит это как диагноз, хотя единственный реальный диагноз в этой истории – это их общая неспособность хотя бы раз поступить так, как было бы правильно.       Камико на пару с Хаширамой вообще взяли за дурную привычку относиться к нему так, словно он до сих пор пешком под стол ходит. Можно подумать, между ними пролегает бездна в полвека!       Тобирама, скрипя зубами, готов был бы это стерпеть, он бы вынес их покровительственные вздохи и снисходительные нотки в голосе – у кого-то же в этом клане должна быть выдержка. Он бы даже принял эту навязанную роль неразумного младшего брата. Честное слово, принял бы.       Но только при одном условии.       Если бы как капризные, безответственные и лишенные даже зачатков логики дети изо дня в день не вели себя именно они!       Он проходит еще пару десятков метров, привычно кивая встречающимся соклановцам чисто на автомате и с максимально невозмутимым лицом. Уважение уважением, а объяснять каждому встречному шиноби, почему у него глаз дергается, желания нет никакого.       Хаширама должен нарисоваться с дня на день. А дальше... О, да-а, дальше их ждет захватывающий семейный вечер. Душевная посиделка в кругу родни, где они во всех деталях будут разгребать весь этот бардак.

×××

      Часом ранее.

      Буцума Сенджу не был идиотом. Собственно, дожить до такого возраста на посту главы клана, будучи полным идиотом, проблематично. Он прищурился.              – Слишком удобно, Тобирама, – рокочет отец, скрещивая руки на груди. – Слишком. Удобно. Паршивка устраивает истерики из-за брака, отказывается выполнять долг, а потом вдруг, как по заказу, теряет рассудок? Я знаю Камико. Она хитрая, изворотливая и сделает что угодно, лишь бы настоять на своем.       Камико хочет поаплодировать. Какой проницательный мужчина. Жаль, что прямо сейчас эта проницательность грозит ей принудительным замужеством в довесок к хорошей порке. Она пускает ещё одну тонкую струйку слюны для пущей убедительности и продолжает монотонно качаться, таращась в пол.       – Посмотри заключение лекарей., – ни на йоту не меняя интонации, парирует Тобирама. – Выводы медиков и господина Акио однозначны: необратимое повреждение разума.       – Акио стар и доверчив, – Буцума кривит губы в презрительной усмешке. – А разыграть приступ под наблюдением мягкосердечного старика не такая уж сложная задача для той, кто панически не хочет идти под венец.       Тут отец, конечно, бьет в десятку. Камико внутри замирает, чуть не сбившись с ритма своих раскачиваний.       Но у Тобирамы, как и всегда, припасен козырь,от которого даже у железного главы клана Сенджу должен случиться легкий затык.       – Лицо, отец.       Буцума хмурится:       – Что – лицо?       – Взгляните на её щеку. – Тобирама, наконец, переводит взгляд на Камико. – Шрам останется на всю жизнь.       Камико мелко содрогается. Шрам. Да, полоснула она себя всё-таки знатно.       – Вы знаете Камико не хуже меня, отец, – продолжает Тобирама. – Она спускала львиную долю своего жалованья на мази и притирки, часами крутилась у зеркала и готова была вырвать печень любому, кто случайно посягнет на ее лицо. Ты сам это помнишь.       «Эй! – возмущается внутренний голос Камико. – Ну не до такой же степени!»       А Буцума тем временем едва заметно хмурится. Это было правдой – нарциссизм дочери в клане давно стал практически легендой.       – Чтобы симулировать сумасшествие настолько достоверно, – добивает Тобирама, – ей пришлось бы своими руками уничтожить свое сокровище, отец. Будем откровенны: Камико слишком тщеславна и слаба духом для такого осознанного увечья. На подобное способна куноичи, загнанная в угол на поле боя, или человек, окончательно оторванный от реальности. Но не наша... нежная Камико, она бы просто не нашла в себе смелости.       Шах и мат.       Камико продолжает пускать слюни, но внутри нее разворачивается настоящая трагедия. Он её спас.       Но как же мастерски, как изощренно он при этом втоптал в грязь её самолюбие! Тщеславная? Слабая духом?! Не нашла бы смелости?!       Буцума молчит, тяжело дышит, переваривая услышанное. Жесткая складка между бровей становится глубже. Он смотрит на уродливый, свежий, стянутый грубыми швами порез на щеке дочери. Оценивает вероятность того, что эта самовлюбленная девчонка добровольно исполосавала бы себя ради отмены политического союза.       Буцума еще раз въедливо присматривается к порезу, затем к невозмутимой физиономии Тобирамы и, судя по тому, как опускаются его напряженные плечи, начинает верить.

×××

      Камико вольготно раскинулась на полу и с глубочайшим, прямо-таки философским интересом уставилась в потолок.       Неужели и правда выгорело? Вот так просто?       В свое счастье верилось с трудом. Камико позволила себе сполна насладиться моментом эгоистичного триумфа. Отвела на это ровно две минуты. А затем блаженная улыбка на ее губах дрогнула, сползла, и девушка мучительно поморщилась, словно прожевала лимон целиком, даже не потрудившись снять кожуру.       Потому что всё это был чистый фарт. Ей просто чудовищно повезло. Звезды удачно сошлись, противник оказался чуть менее расторопным, чем предполагалось, а обстоятельства сложились в ровную дорожку. Но если отбросить эту удобную шелуху слепой удачи…       Если бы не Тобирама...       О, Ками-сама. Даже представлять не хочется, в каком дерьме она бы сейчас барахталась.       По самолюбию это било… значительно. Да что там «значительно» это был сокрушительный удар прямо под дых. Камико глухо застонала, перевернулась на живот и уткнулась лицом в скрещенные руки.       Она же старшая. Она та, кто должен подавать пример, покровительственно трепать его по белым вихрам и снисходительно закатывать глаза. А по факту? По факту она выехала из этой передряги исключительно на горбу брата, которого сама же при каждом удобном случае называет ребенком.       И ведь он теперь ей это припомнит. Вслух, может, и не скажет (он слишком горд для банальных пререканий), но смотреть будет так выразительно, что захочется сквозь пол провалиться.

×××

      Подготовка к переезду оказалась быстрой, а всё потому, что клановые старейшины, слегка поскрипев извилинами, постановили: всевозможные украшения и дорогущие шелка сумасшедшей, как оказывается, абсолютно ни к чему. В самом деле, зачем окончательно тронувшейся умом девице фамильные драгоценности? Вдруг сожрет?       А Камико они были нужны! Очень, мать вашу, нужны! То, что она поехала кукухой, еще не повод ходить в дерюге и выглядеть как чупакабра.       Поэтому, когда пара служанок попыталась технично оттеснить её от любимого гардероба и подсунуть какие-то серые, унылые тряпки, Камико поняла: дипломатия здесь бессильна.       – Они покарают вас, если вы не позволите забрать мне это платье! – взвыла она так, что у ближайшей прислуги едва барабанные перепонки не лопнули.       Камико вцепилась мертвой хваткой в лазурный шелк, вращая глазами с такой интенсивностью, что могла бы, наверное, вырабатывать статическое электричество.       – И это! И вот это! А ну отпустите! – она дернула на себя любимое кимоно с вышивкой, утробно зарычав. – Демоны пустоты уже смотрят на ваши грешные души! Я скормлю им ваши сердца!       Служанки в ужасе шарахнулись в стороны, побросав узлы.       С дикими воплями, пугающими завываниями и периодическим шипением на пустые углы комнаты, она буквально с боем выбила себе пару... ну ладно, не пару.       Почти половину сундука лучших нарядов.       Случайно проходивший мимо открытых сёдзи Тобирама замер в коридоре. Он с минуту молча наблюдал за тем, как его «окончательно лишившаяся рассудка» сестра с лицом безумной гарпии, рыча, трамбует элитные ткани в походные мешки.       Ни один мускул на его лице снова не дрогнул. Он только тяжело, с вселенской усталостью вздохнул, выразительно потер переносицу и пошел дальше по своим делам, явно проклиная тот день, когда решил вписаться в это все.       Камико же лишь бережно погладила отвоеванную ткань и показала спинам сбежавших служанок язык. Подумаешь, снова опозорилась. Зато изумрудное и лазурное платья едут с ней! Уязвленное самолюбие это, конечно, неприятно, но ради хорошего гардероба можно было.       А вот с украшениями этот номер не прошел.       Если шелка старейшины, опасаясь за свою карму и барабанные перепонки, еще скрипя зубами отдали на растерзание бесноватой, то на шкатулках с драгоценностями клановая жаба внезапно обрела принципиальность.       Логика, надо полагать, была непробиваемой: девка, воющая на луну в лазурном кимоно это еще куда ни шло, клан не обеднеет. Но девка, воющая на луну и при этом грызущая фамильный нефрит или золотые шпильки – уже прямое разбазаривание активов.       Камико стояла, привалившись к косяку с максимально безучастным видом, и наблюдала, как её обожаемые шкатулки с профессиональной сноровкой мародеров уносят.       Внутри у неё всё надрывно и трагично трещало.       Мой нефритовый гребень! Мои жемчужные заколки!       Пришлось терпеть и стоять, ритмично покачиваться на пятках и молча провожать свои сокровища.       Правда, одну тонкую серебряную шпильку с крошечным аметистом она всё-таки успела ловко стянуть и сунуть за пазуху еще в тот момент, когда служанки в ужасе жались по углам. Для уязвленного самолюбия хоть какая-то компенсация.