глава шестая. репутационные риски

      Камико наворачивает круги по комнате, обхватив себя руками. Проходят дни, но от отца ни слуху, ни духу. От Тобирамы вестей тоже не поступает. Впрочем, на его информационную поддержку Камико и не рассчитывает – он ясно дал понять, что прикрывать ее не собирается. Сам он побежит стучать отцу едва ли – не та порода, да и какая-никакая солидарность у него имеется. А что если глава клана решил провести дознание и спросил прямо в лоб?.. В глаза глядя? Никаких гарантий.       Камико взвешивает риски и недовольно морщится.       Тобирама, может, и кремень, но врать руководству ради нерадивой сестры? Сомнительно. Одно дело – молчаливое попустительство, и совершенно другое – прямое нарушение.       Она сжимает губы и рубец от шрама неприятно стягивает.       Ками, будучи человеком вменяемым, готова признать, что водить за нос Буцуму (человека далеко не самого глупого) затея откровенно так себе. Авантюра чистой воды. Однако на её стороне играет одно преимущество: в этом времени напрочь отсутствуют адекватные методы выявления ментальных отклонений и весь арсенал местных лекарей в этой области болтается где-то между «уродилась блаженной» и «злые духи попутали». За сумасшедшего здесь может сойти абсолютно кто угодно. Это, надо сказать, чертовски облегчает задачу.       К тому же, не стоит забывать про самые первые дни после появления здесь. Мозг, еще не успевший переварить перенос и не привыкший к местному диалекту, глючил. В голове образовалась солянка из языков: она на автомате мешала японский (хотя откуда тут знать про сам концепт «японского»?) и, о боже, родной русский.       Мелкая, перепуганная, зареванная вусмерть Камико билась в истерике, выдавала жуткий фонетический винегрет и на чистом надрыве, глотая сопли, завывала «каэшите» – верните домой вперемешку с благим матом.       С таким фееричным дебютом доказать свою невменяемость оказалось проще. И всё-таки тревожность присутствовала. Легкая такая, неприятно щекочущая нервы.       Опять же – ну где она, а где грозный глава клана? Масштабы, мягко говоря, несопоставимые. Мысли в голову лезли исключительно сомнительного толка и в самом удручающем ассортименте. А вдруг пытки?       Хотя до полноценных пыток дело даже не дошло бы. Камико и пытать-то не пришлось бы и ей бы вполне хватило одного-единственного тяжелого взгляда того господина из их так называемого отдела дознания и пыток. Замечательный, к слову, мужчина, один зловещий вид которого на корню убивал любое желание сопротивляться.       Камико после их единственной встречи несколько лет назад потом ещё неделю нормально заснуть не могла: всё казалось, что из темноты угла сейчас вынырнет этот мрачный мужик. Так что проявить перед ним хоть какую-то стойкость духа ей не светило ни при каких раскладах.       Сенджу с тоской чешет грязную голову и всем сердцем надеется на собственную никчемность.       Как только её окончательно спишут со счетов, то и эту раздражающую охрану уберут. И тогда она сможет, наконец, совершить нечто поистине грандиозное.       Пойти и искупаться.       Отсутствие нормальных банных процедур и личного пространства бьёт по морали куда сильнее, чем суровые взгляды любых дознавателей. В идеале, конечно, её бы вообще выселили. Перевели из этого крыла в какой-нибудь скромный, захудалый домик на периферии, не имеющий к главному поместью вообще никакого отношения. Подальше от папаши, поближе к спокойной жизни.       Если резюмировать, план Камико был до неприличия прагматичен: уютно устроиться в безопасности под могучим клановым крылом, но при этом филигранно уклониться от любых обязательств, которые это самое крыло навязывало.       Грубо говоря, и рыбку съесть, и… кхм. Вот так вот, да.

×××

      С каждым днём (да кого она обманывает, с каждым часом!) её уверенность в собственном гениальном плане дает всё новые трещины. Уровень внутренней тревожности стабильно ползет вверх, грозя пробить все допустимые критические отметки.       Камико ловит себя на мысли, что уже жаждет, чтобы грозный батюшка поскорее явился. Пусть бы уже пришел и вынес окончательный вердикт, потому что эта затянувшаяся тишина выматывает похлеще любой дыбы в застенках клана.       Доходит до абсурда: перспектива быть с позором разоблаченной и получить по шее за симуляцию пугает её уже гораздо меньше, чем эта тягучая, высасывающая все соки неопределенность.       Но мечты сбываются... Хотя вряд-ли это можно назвать мечтой.

×××

      Камико реагирует на это вторжение со спокойствием. Ну, внутренне она, конечно, бьется в истерике, но продолжает увлеченно ковырять ногтем щель в татами, напевая что-то.       Буцума садится напротив, рядом с ним опускается Тобирама. Красные глаза брата смотрят на неё с абсолютно нечитаемым выражением. Брат сегодня выступает в роли безмолвного реквизита. И слава Ками-сама. Пусть просто сидит, главное – чтобы не лез с комментариями.       – Камико, – голос отца заставляет бумажные створки сёдзи мелко завибрировать. Или ей кажется? Она медленно поднимает голову. Взгляд расфокусирован, на губах блуждает блаженная полуулыбка, которую она скрупулезно репетировала перед зеркалом (в те редкие моменты, когда к нему был доступ).       – О, – тянет она, хлопая ресницами с задержкой в пару секунд. – А паучок ушел. Вы его спугнули, папа. А он только начал рассказывать мне о налогах на кувшины.       Кувшины. Нормально же? Или...Уф.       Тишина в комнате становится такой плотной, что в нее можно метнуть кунай, и он застрянет.       – Налоги на кувшины, – повторяет Буцума. – И давно местная фауна обсуждает с тобой экономику?       – Только по четвергам, – радостно сообщает она, склоняя голову набок. Волосы, не мытые уже Ками-сама знает сколько, падают на лицо.       Буцума тяжело опирается ладонями о колени. От него во все стороны медленно, как патока, начинает расползаться жуткая, давящая ки.       На лбу мгновенно выступает холодная испарина, пальцы, вцепившиеся в подол юкаты, начинают мелко дрожать. Сердце колотится где-то в районе горла.       – Прекращай этот балаган. Камико сглатывает, но улыбку держит.       – Какой балаган, папа? Вы принесли мне сладкого риса?       Дышать становится тяжелее.       – Я не столь глуп, чтобы вестись на дешевый спектакль, – голос Буцумы лязгает сталью, от которой у девушки холодеет между лопаток. – Истерика в первые дни была убедительной. Я даже поверил, но ты переигрываешь. Я знаю, когда мне лгут прямо в глаза. Ты просто не хочешь нести ответственность перед кланом.       Упс.       Она съеживается, нелепо обхватывает голову руками и начинает тихо скулить, зажмурив глаза, как напуганный зверек.       – Если ты не закончишь ломать комедию прямо сейчас, – Буцума чуть подается вперед, и его огромная тень накрывает ее с головой.       – Стены, – бормочет она сквозь сдавленный скулеж, лихорадочно раскачиваясь. – Они сужаются… углы острые. Не надо острых углов, они режут. Зачем вы сломали потолок?       Буцума не убирает давление. Напротив, он словно прикручивает вентиль еще на пол-оборота и теперь уже даже выступающий в роли мебели Тобирама чуть заметно напрягает челюсть.       Камико практически воет. Ей хочется вскочить, пробить сёдзи головой и умчаться в закат на максимальной скорости. Но она заставляет себя медленно поднять на него абсолютно пустые, расфокусированные глаза, позволяя слезам бесконтрольно катиться по щекам. Спасибо давлению ки, тут даже актерские таланты применять не пришлось и физиология сработала сама.        – Я прикажу перевести тебя к Тсукито-сану в допросную. Там у нас отличные специалисты по изгнанию злых духов. Посмотрим, какие налоги тебе насчитают они.       Камико замирает. Раскачиваться вдруг становится очень сложно. Инстинкт самосохранения подсказывает, что пора сворачивать лавочку, пока ей во имя проверки на вменяемость не вырвали ногти. Она слишком ценит свои конечности и комфорт, чтобы терпеть такое дерьмо. Гениальный план дал окончательную трещину.       А тяжелая, липкая ки Сенджу Буцумы продолжает нарастать, аккуратно заталкивая легкие куда-то в район позвоночника. Конечно, Камико гипотетически догадывалась, что будет несладко, но чтобы настолько… Недооценить папочку, который руководит целым кланом. Глупо. Очень, очень глупо. И она корит себя за эту глупость прямо сейчас.       Унизительно, ужасно, но ки давит настолько, что терпеть становится невыносимо и план экстренной капитуляции формируется на лету. Надо «выздоравливать». Прямо здесь и сейчас. Моргнуть, изобразить внезапную мигрень, а затем резкое прояснение рассудка. Упасть в ноги, сказать, что злые духи отступили перед невероятным величием главы клана… Да, звучит мерзко, зато все ногти останутся при ней, а это в текущих реалиях безоговорочная победа.       Она уже репетирует интонацию для своего чудесного исцеления. Собирается с духом, чтобы стряхнуть с лица блаженную маску и выдать чистосердечное «сдаюсь», но…       – Она не симулирует, отец. Ровный, холодный голос разрезает повисшее в комнате напряжение. Ки немного отступает и Камико испытывает небывалое облегчение, вздыхая полной грудью. Буцума медленно переводит тяжелый взгляд на младшего сына.       – О чем ты? – хмурится глава клана.       – Я проверял ее. – спокойно, словно зачитывая отчет о миссии, продолжает Тобирама. – Она не знала, что за ней наблюдают. Двумя днями ранее, Ками...ко ела землю из горшка.       Камико продолжает пялиться в стену с видом абсолютной кретинки.       Чего-чего она ела?       Впрочем, задавать уточняющие вопросы она, понятное дело, не спешит и память уже услужливо подкинула воспоминание позавчерашней давности. Завтрак тогда безбожно задержали, желудок тоскливо исполнял китовые брачные песни, и когда она умудрилась выронить последний рисовый шарик прямо в кадку с каким-то декоративным фикусом... Ну да. Она его подняла, обтерла о рукав, сдула пылинку и заточила. Правило пяти секунд еще никто не отменял!       Но со стороны, через какую-нибудь узкую щель в сёдзи, это, очевидно, выглядело именно так: Сенджу Камико в приступе острого помешательства жрет грунт.       Она, изо всех сил старалась не поменяться в лице. С одной стороны – безоговорочное спасение. С другой – прощай, жалкие остатки репутации (перед братом, естественно, от репутации во всем клане уже ничего и не осталось).       Ладно ее притворство! Когда она завывала дурниной, пряталась по углам и пускала слюни это был холодный расчет, искусство, перформанс! Но тут ее спалили на жалкой оплошности.       Щеки и шея стремительно пошли красными пятнами стыда. Она сидела, пялилась в щель между татами и чувствовала, как горят уши.       Позорище.