Глава 3. Самые красивые перья.

2 сентября 1982 год       Я не ушла далеко. Я просто села на холодный каменный пол в пустом коридоре, в паре метров от двери в класс, и обхватила колени руками. Я слышала его приглушенный, ровный голос, продолжавший лекцию, как будто ничего не произошло.       "Ну, конечно... Абсолютно ничего..."       Моя ярость улетучилась, оставив после себя только горький, противный привкус.       Что я наделала?        Я не просто оскорбила профессора. Я взяла его самую большую, самую очевидную боль и ткнула в нее пальцем на глазах у всех. Это было жестоко. Несправедливо. Я опустилась до его уровня.        Или даже ниже.       Я просидела так весь урок. Когда прозвенел звонок, я вскочила. Мимо меня, бросая испуганные и любопытные взгляды, прошмыгнули мои одноклассники. Алекс остановилась.       Казалось, она хотела извиниться, но так и не нашла для этого слов. Вместо этого она нервно поправила вечно спадавшие, когда она волновалась, очки.       — Ты в порядке? Это было... сильно.       — Я идиотка, Алекс, — пробормотала я. — Мне нужно... мне нужно вернуться.       — Ты с ума сошла?! Он тебя испепелит!       Но я уже не слушала. Я дождалась, пока коридор опустеет, сделала глубокий вдох и толкнула тяжелую дубовую дверь.       Он был там. Стоял спиной ко мне и молча стирал с доски свои идеальные, каллиграфические надписи.       — Я думал, я ясно выразился, мисс Джонс, — сказал он, не оборачиваясь.       — Да, но я... — мой голос был тихим, но я заставляла себя говорить. — Я должна была вернуться. Профессор, я... мне очень жаль.       Он замер, его рука с тряпкой остановилась на полпути.       — То, что я сказала... это было недопустимо, — продолжала я, глядя в его напряженную спину. — Я не имела права. Я перешла черту. Я была зла на вас, хотя это не оправдание.       Он медленно повернулся. Его лицо было абсолютно непроницаемым. Ни злости, ни боли. Только бледность, и странная печаль в глазах.       Эти глаза...       Я уже видела такие глаза. Когда-то давно...

***

      Мне было лет тринадцать, я нарушила все правила и забрела на опушку Запретного леса лунной ночью. Я искала лунные цветы для одного из своих зелий. И там я увидела ее. Из-за деревьев вышла лань. Она была почти серебристой в свете луны, и двигалась абсолютно бесшумно.       Я замерла, боясь дышать.       Но она не испугалась. Она просто остановилась и посмотрела на меня. И ее глаза... это были не глаза животного. Они были разумные и полные какой-то такой неизбывной, вселенской печали... Как будто она видела всю боль этого мира.       Мы смотрели друг на друга, может быть, секунд десять, а может — целую вечность. А потом она так же бесшумно растворилась в тенях.       Я никогда никому об этом не рассказывала. Это была моя тайна. Слишком личная, чтобы кому-то ее доверить.       И вот сейчас, глядя в глаза профессора Снейпа, я снова увидела их. И ту же самую древнюю, затаенную боль...

***

      — Вы действительно так думаете? — спросил он очень тихо, сбивая мою мысль. — Или вы просто боитесь последствий?       — Конечно, я боюсь последствий, — честно ответила я. — Но жалею я не поэтому. Я жалею, потому что... я была неправа. Это было жестоко.       Он смотрел на меня долгим, тяжелым, изучающим взглядом. Я чувствовала себя бабочкой под стеклом. Я была уверена, что сейчас он отчислит меня или, по крайней мере, запретит посещать его уроки.       — Ваша жестокость, мисс Джонс, — сказал он наконец, и его голос был ровным, как лед, — уступает только вашей глупости, если вы думаете, что извинения могут исправить публичное оскорбление.       Он подошел к своему столу.       — Но, — он сделал паузу, — они демонстрируют наличие у вас зачатков того, что в приличном обществе называют совестью. А теперь идите. Вид вашего гриффиндорского галстука вызывает у меня мигрень.       Он взял перо и, будто не зная, зачем оно ему, постучал его концом по столу.       Я не двинулась с места.       — А вы действительно даже на отработку меня не оставите?       — А вы? Действительно хотите потратить вечер здесь, в подземелье? Или вы так сказали, надеясь, что я отпущу вас?        — Скорее первое. Если вы отпустите, то это будет лишь значить, что я вам неприятна, а мне не хотелось бы вызывать у кого-то такие чувства. Даже у вас.        Он бросил перо на стол и посмотрел на меня. Казалось, моя логика поставила его в тупик. Злости или раздражения уже давно не было, вместо них на смену равнодушия пришло замешательство — казалось, он не понимал меня.       Конечно, нет...       Он думал, что подземелья принадлежат ему... но они принадлежали воспоминаниям о профессоре Слизнорте. Его будто незримому присутствию.       Видимо, что-то отразилось на моем лице, потому что теперь уже новый профессор, поспешил прервать неожиданно возникшее молчание.       — Сегодня. После ужина. Мой кабинет. А теперь точно идите.       Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.       Я вышла из класса. И я, сама не зная почему, почувствовала не страх, а странное, почти болезненное облегчение.       Он не простил меня. Я видела это по глазам... Но он дал мне отработку.       Шанс все исправить.       "А заодно и помочь мне с тем, с чем старина Гораций не успел..."       Я не помню, как прошли остальные уроки. Кажется, я что-то отвечала на Чарах и чуть не трансфигурировала свою тетрадь в летучую мышь (профессор МакГонагалл была не в восторге). Все мысли были там, в подземелье. Я снова и снова прокручивала в голове его лицо. Ту секундную, неприкрытую боль в его глазах. Его замешательство. Его непонимание.

***

      Алекс весь день пыталась меня подбодрить.        "Ты поставила его на место!", "Никто никогда не смел с ним так говорить!", "Ты мой герой!".        Она не понимает. Я не чувствую себя героем. Я чувствую себя хулиганкой, которая ударила человека по его самому больному месту.       Весь Хогвартс уже гудит. В коридорах на меня смотрят. Гриффиндорцы — с восхищением. Слизеринцы — с ненавистью. А я просто хочу, чтобы все они исчезли.       Ужин в Большом зале был пыткой. Я чувствовала иногда его взгляд с преподавательского стола, даже не глядя на него. Это был не злой взгляд. А тяжелый, изучающий. Оценивающий. Я едва притронулась к еде.

***

      Ровно в семь я постучала в дверь его кабинета.       — Войдите.       Я вошла. Он сидел за своим столом, и комната была в идеальном порядке. Ни пылинки. Он указал на гору склянок с испорченными ингредиентами — наследие нашего любимого Слизнорта...       — Ваша задача — привести все это в порядок. Без магии. Руками.       Он не кричал. Его голос был ровным и холодным. И это было хуже всего.       Я молча принялась за работу. Первые полчаса он просто сидел и писал что-то в своем журнале, но я чувствовала его взгляд на своей спине. Он наблюдал. Ждал.       Чего ты ждешь? Или злорадствуешь...?       А потом он ушел в свою лабораторию, оставив дверь приоткрытой. Я осталась одна с этой горой отвратительной работы.       Полусгнившие крылья летучей мыши.       Истлевшие тряпицы кожи бумсланга.       Банки с черной мерзостью, по которым нельзя понять, чем они были изначально.       Но были и потрясающие, очень редкие вещи.       Перья...

***

      Я всегда мечтала о полетах. О невыразимой свободе. О крыльях.       Я думала, что анимагия подарит мне крылья.       Разве моя душа не была душой орла или совы? Соловья или синицы?       Первое превращение было как откровение.       Не была...

***

      Перья фвупера — птицы, сводящей с ума своим пением — переливались заманчивым красно-лиловым светом, вспыхивая фиолетовым.       Такое найти не так просто, но судьба будто сама подсунула мне возможность!       Блокнот с расчетами лежал в сумке, но он был мне не нужен. Я знала, всем своим существом знала, что это — именно то, что нужно.       "Разве он помнит сколько их у него? Нет, конечно... Но хорошо ли это? Ну..."       Муки совести длились недолго.       Я быстро оглянулась на приоткрытую дверь, убедилась, что он занят, и сунула перо в рукав мантии.       Через секунду я услышала его голос за спиной.       — Потеряли что-то, мисс Джонс?       Я обернулась. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на меня. И его голова была слегка наклонена набок, а глаза — прищурены.       — Рукав. Покажите.       Мое сердце рухнуло. Он знал.       Я начала нести какую-то чушь, врать, что там ничего нет, что я просто поправляла мантию. А он просто смотрел на меня. Не зло, а... как будто ему было скучно. Как будто он смотрит на муху, бьющуюся о стекло. И я поняла, что он знает. Он все знает.       Он позволил мне запутаться в собственной лжи, дойти до самого абсурдного оправдания. А потом, когда я наконец-то замолчала, задыхаясь, он очень тихо сказал:       — Лгать бесполезно, мисс Джонс. Особенно так неумело.       Эта простая фраза была страшнее любого крика.       Она не просто обвиняла меня во лжи. Она констатировала мою некомпетентность в этой лжи. Для него мой проступок был не столько моральным, сколько техническим провалом. Я была плохой лгуньей. И это было самое страшное оскорбление.       Я почувствовала, как меня бросило в жар.       Все мое детское упрямство, вся моя хитрость — все это рассыпалось в пыль. Я почувствовала себя абсолютной идиоткой.       — Рукав, — повторил он тем же тихим, бесцветным голосом.       И я сдалась. Я вытащила это дурацкое перо, чувствуя, как мое лицо горит от стыда.       Я ждала крика, проклятий, немедленного отчисления. А он... он подошел, взял у меня перо, повертел его в своих длинных пальцах.       — Любопытно, — сказал он. — Для Левитационного зелья, я полагаю? Пытаетесь нейтрализовать побочный эффект головокружения за счет вибрационных свойств пера? Амбициозно. И невероятно глупо.       Я смотрела на него с открытым ртом. Он не просто знал, что я украла. Он знал, зачем.       — И вы, мисс Джонс, полагаете, что такое сложное зелье вам по плечу? В самом деле?       — Ну...       — Вы могли бы просто попросить, — продолжил он, и в его голосе впервые проскользнула тень... не знаю, чего. Усталости? Разочарования? — Вместо того чтобы вести себя как мелкая воровка и плохая лгунья.       "Извините, в следующий раз, буду стараться лучше", — ответила я про себя, но вслух ничего не сказала.       — Да, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, решив идти до конца. — Я пыталась его украсть. Но не для того, чтобы продать или сделать какую-нибудь глупость. Вот...       Я полезла в свою сумку, достала свой потрепанный блокнот, нашла нужную страницу и положила ее на стол рядом с пером.       — Я уже месяц работаю над этим. Стандартное Левитационное зелье нестабильно. Оно вызывает головокружение, потому что влияет на вестибулярный аппарат. А я думаю, что если добавить стабилизатор на основе вибрационных частот, как у пера фвупера, то можно создать зелье, которое будет давать ощущение не полета, а... невесомости. Чистой.       Он наклонился и начал изучать мои каракули в блокноте. Он молчал так долго, что я думала, что умру от напряжения.       — Как я и сказал... Амбициозно. И невероятно глупо. Вы не учли влияние на артериальное давление.       Он положил перо на свой стол.       — К завтрашнему вечеру вы напишете мне эссе. Двенадцать свитков. О всех известных и гипотетических способах использования пера фвупера в зельях четвертого уровня сложности и выше. С подробным анализом рисков. Если работа меня удовлетворит, — он сделал паузу, — я, возможно, позволю вам осуществить задуманное.       Он ушел обратно в свою лабораторию, оставив меня одну, в полном шоке.       Я не понимала, что произошло. Он поймал меня на воровстве. И вместо наказания... он дал мне самое сложное и самое интересное задание в моей жизни.       Но тогда я еще не подозревала, что главная проблема ждала меня впереди.