Глава 9. Лошадь. Барсук. Канарейка.

4 сентября 1982 год       Суббота началась не с будильника, а с луча солнца, упавшего на подушку.       Я открыла глаза и тут же зажмурилась. В памяти вспыхнул вчерашний день. Ванесса. Боль. Снейп. Дамблдор. Морган.       Голова была тяжелой, тело — ватным. Видимо, побочный эффект зелья и магического истощения. Но внутри, под ребрами, уже ворочалось нетерпение.       Зверь проснулся раньше меня.       Я тихо, чтобы не разбудить Алекс, оделась. Не школьная форма. Грубые джинсы, свитер, удобные ботинки. Мантию я свернула в тугой комок и сунула в сумку.       Завтрак я пропустила. Мне не нужна была каша и тыквенный сок. Мне нужен был воздух.       Я выскользнула из портретного проема и тенями, избегая встречи с Филчем и ранними пташками-пуффендуйцами, добралась до выхода из замка.       Утренний воздух ударил в лицо холодной, влажной пощечиной. Туман еще лежал в низинах, окутывая хижину Хагрида белым саваном.       Я побежала.       Сначала медленно, потом быстрее, пока легкие не начали гореть, а сердце не застучало в ритме бега. К опушке Запретного леса я подлетела уже запыхавшаяся, но живая.       Здесь, под сенью вековых елей, было темно и тихо. Пахло прелой листвой, грибами и сыростью. Запах разложения, который вчера в кабинете Дамблдора казался философией, здесь был просто жизнью.       Я нашла свое привычное место — старый, поваленный бурей дуб, корни которого образовали небольшую пещеру. Спрятала сумку и одежду в дупло.       Осталась в одном белье. Холод пробирал до костей, но это было необходимо.       Я прижалась лбом к шершавой коре, закрыла глаза и потянулась к медальону. Пение птиц.       Звук собственно дыхания... Я сосредоточилась на точке в груди. Там, где обычно билось человеческое сердце, сейчас разгорался пожар.       Не человек. Не девушка. Больше — нет...       Мир качнулся.       Кости захрустели, перестраиваясь, позвоночник удлинился, но боли не было — только сладкое, тягучее чувство освобождения. Кожа стала жесткой, покрываясь коротким, лоснящимся мехом. Зрение изменилось: краски поблекли, угол обзора расширился, а запахи обрушились на меня лавиной.       Я встала на четыре ноги.       Я встряхнула тяжелой головой, чувствуя, как густая грива хлестнула по шее. Фыркнула, выпуская пар из широких ноздрей.       Я была лошадью. Да, лошадью...       Сильной. Быстрой. Опасной. Непредсказуемой.       Я была гораздо больше и сильнее любого человека. Тело отливало медью, а грива — огнем. Я и была огнем...       Человеческие мысли — сложные, липкие, тревожные — исчезли. Остались только простые истины.       Простор. Движение. Свобода.       Я оттолкнулась сильными задними ногами и рванула в чащу. Земля гудела под ударами копыт. Я перепрыгивала через поваленные стволы, продиралась сквозь кустарник, чувствуя, как ветки скользят по бокам.       Это был чистый восторг. Я не убегала от проблем — их больше просто не существовало. Мир людей остался там, далеко. С его странностями, сложностями, с его непонятной злобой и несправедливостью. Здесь был мир другой. Яркий, живой и настоящий. Простой и сложный. Но понятный...       Вспомнился папа.       Он всегда говорил, что анимагия — это не дар и не проклятие. Это генетика. "В нас слишком много жизни, Китти, чтобы уместиться в одном теле", — смеялся он.       Мама любила рассказывать историю их знакомства...

***

Осенью 1968 года       Мама только что переехала в небольшой коттедж на краю леса. Она — медсестра, любит тишину и свой заброшенный сад.       В тот вечер была гроза. Мама услышала странный звук в сарае — не то скулёж, не то тяжелое дыхание. Она подумала, что это бродячий пёс, и вышла с фонариком.       Она нашла его в углу сарая, среди старых садовых инструментов.       Он был в форме барсука, но это был «неправильный» барсук. Шерсть была свалявшейся, в крови, а одна лапа неестественно вывернута. Он тяжело дышал, и из его бока сочилась тёмная жидкость — след от «рассекающего заклятия» — Diffindo.       Когда луч фонарика упал на него, барсук не убежал и не оскалился. Он поднял голову и посмотрел прямо на нее.       Это был взгляд человека.       Умный, отчаянный и невероятно усталый. В этом взгляде была мольба: «Пожалуйста, просто не добивай меня».       Мама, вместо того чтобы закричать или вызвать службу по контролю животных, почувствовала странный укол в сердце. Она принесла старое шерстяное одеяло и миску с водой.       Папа вспоминал это потом так: он был готов умереть. Он уже чувствовал холод Азкабана или смерти. И вдруг — тёплые руки и мягкий голос: «Бедный ты мой... Кто же тебя так?».       Он позволил ей завернуть себя в одеяло. Это был огромный риск для анимага — довериться человеку, не зная, магл это или волшебник. Но он почувствовал от неё запах лаванды и старых книг, и решил: «Пусть будет так».       Папа прожил в её доме почти месяц в облике барсука.       Мама устроила ему лежанку в тёплой кухне у плиты. Она обрабатывала его раны антисептиком. Он шипел, потому что жгло, но терпел.       Он наблюдал за ней. Как она пьет чай, как читает вслух газеты, как расчесывает волосы. Он видел её настоящую — ту, которую не видят мужчины на свиданиях. Он видел её доброту к существу, которое не может сказать «спасибо».       Но барсук — это не котик и не болонка. Это тяжелый, приземистый зверь с короткими лапками и длинными когтями. Он не может легко запрыгнуть на диван. Она брала этого увесистого, теплого зверя под передние лапы и закидывала на подушки.       Она читала ему классику — Диккенса, сестер Бронте или даже магловские газеты. Для нее это был единственный способ убежать от одиночества, а для него — узнать её внутренний мир. Он лежал, прикрыв глаза, притворяясь спящим зверем, а на самом деле жадно слушал её интонации, её комментарии к книгам.       Это был месяц, когда он почти забыл, что он волшебник.       Ему не нужно было сражаться, прятаться от Пожирателей Смерти, принимать сложные решения. Ему нужно было просто быть. Быть теплым боком, в который она утыкается носом.       Мама начала привыкать к «своему барсуку».       Она заметила, что он очень чистоплотен, не портит мебель и, кажется, понимает, когда она грустит. Она начала рассказывать ему свои секреты: «Знаешь, барсук, в городе говорят, что в мире творится что-то странное... люди пропадают... А тут, с тобой, мне почему-то совсем не страшно».       Однажды вечером она читала газету, где писали о странных "взрывах газа" и "ураганах". Но на самом деле это были нападения Пожирателей или великанов...       Папа, услышав знакомые названия мест, не сдержался. Он перестал жевать свое печенье и издал низкий, тревожный рык, ударив лапой по фотографии разрушений.       Мама тогда посмотрела на него долго и серьезно:       — Ты ведь все понимаешь, да? Иногда мне кажется, что ты заколдованный принц из сказки.       Папа тогда замер. Сердце ушло в пятки. Он испугался, что она догадалась, но она лишь грустно улыбнулась и почесала его за ухом:       — Жаль, что в жизни так не бывает.       Но папа понимал, что обманывает её, притворяясь животным. Что когда-нибудь ему нужно будет сказать ей правду... Но он боялся превратиться: «Если она увидит незнакомца в своей гостиной, она вызовет полицию или упадет в обморок».       Но обстоятельства его опередили.       Мама была молода, красива, и... у нее были поклонники... Но самым настойчивым был один.       Папа наблюдал из своего угла, когда тот замахнулся — причину уже никто не помнил — и понял: пора. Он не мог допустить, чтобы её ударили.       Барсук вылетел из-под стола и вцепился в ботинок ухажера с неистовством зверя.       Парень с криком «Ах ты тварь!» наотмашь пнул животное в бок и повернулся к маме с яростью и обидой в глазах.       Наверное, он ожидал от нее реакции: «О боже, тебя укусил дикий зверь!», но она вместо этого бросилась к барсуку: «Ты что, с ума сошел?! Ты ударил маленького! Уходи отсюда!».       Она была готова убить за него.       Ухажер выскочил вон, а барсук остался лежать на полу, прерывисто дыша. Мама плакала, обнимая и прижимая его к себе, и в этот момент магия контроля просто рухнула.       Свет в кухне мигнул, воздух стал плотным, и через секунду мама обнаружила, что прижимает к себе не барсука, а голого по пояс, израненного мужчину с окровавленным боком, который прошептал:       — Я знаю, как это выглядит. Пожалуйста, не вызывай полицию. И... спасибо, что выгнала того идиота. У него ужасный удар.       От шока она не сразу смогла заговорить, голос был тихим и дрожащим:       — Ты... Ты все это время был... человеком?       — Помнишь, ты сказала однажды: "жаль, что в жизни так не бывает, и ты не превратишься в заколдованного принца"... Ну, вот. Я — твой принц. Прости, что без белого коня и замка...       — Принц? Ты? Ты ел с пола!       — Это было благородное поедание рагу! И вообще, я заколдованный. Просто... чары спали не от поцелуя любви, а от пинка под зад. Романтика, правда?

***

      С того момента они жили вместе. Папа работал в маггловском мире, скрывая магию, а наш дом был полон маггловских вещей — телевизор, телефон, шариковые ручки. Я выросла на стыке двух миров, и, может быть, поэтому Хогвартс с его пафосом и мантиями иногда казался мне театром абсурда.       Но не анимагия.       В какой-то момент папа начал подсовывать мне книги и объяснять теорию, когда я приезжала на лето.       Мы могли тренировать медитацию и силу воли часами...       Но самая мерзкая часть ритуала: нужно месяц носить во рту лист мандрагоры, не вынимая и не глотая. Да, я жила с листом во рту. Да, я почти не говорила, ела только жидкие супы через трубочку, а папа, как опытный анимаг, поддерживал и следил, чтобы я не сдалась. Если лист испорчен — нужно было начинать заново. Лето — идеальное время для попыток. К слову, их было несколько...       Конец лета перед пятым курсом ознаменовался ужасной грозой. Но мы с папой ждали ее несколько недель. Ведь даже если зелье готово, его нужно выпить только во время грозы.       И вот грянул гром. Папа разбудил меня, и мы выбежали из дома в сарай.       «Амато Анимо Анимато Анимагус»       Первый раз — самый страшный. Часто бывает больно, может возникнуть паника. Животный инстинкт пытается подавить разум.       Когда я впервые стала лошадью и в панике начала бить копытами, отец превратился в барсука, путался под ногами — в хорошем смысле, шипел. Это странно, но животным спокойнее в обществе животных, а тогда во мне было оно сильнее человека.       Лишь спустя недели и месяцы, это изменилось. Я оставалась человеком, хотя тело не всегда было человеческим.       И лишь спустя год, я узнала, что в нашем роду всегда были анимаги. Когда получила первый раз от своей бабушки открытку с канарейкой. Она сказала, что гордится мной. Впервые за все время.

***

      Я бежала долго, пока солнце не поднялось выше, пробиваясь лучами сквозь кроны. Шкура взмокла, мышцы приятно ныли.       Я перешла на шаг, ступая по мягкому мху, прислушиваясь к лесу. Уши шевелились, ловя каждый шорох.       И тут ветер переменился.       В нос ударил новый запах. Не лесной.       Чужой. Резкий. Горький.       Запах трав, которые не растут здесь просто так. Запах дыма. И запах... человека.       Я замерла, вскинув голову. Инстинкт — древний инстинкт добычи — требовал бежать. Но любопытство заставило меня пойти на запах.       Я бесшумно (насколько может быть бесшумной лошадь весом в полтонны) вышла к небольшой поляне, заросшей аконитом.       Там стоял человек в черном.       Северус Снейп.       Здесь, в лесу, он выглядел иначе. Не было мантии — простой сюртук, закатанные рукава, растрепанные волосы. Он срезал стебли серебряным ножом. Он был не учителем. Он был хищником. Таким же, как я.       Я наблюдала за ним. Я видела, как разгладилась его вечная складка между бровей.       Вдруг под моим копытом хрустнула ветка.       Снейп замер. Медленно повернул голову. Его черные глаза встретились с моими.       Я напряглась, готовая умчаться. Если он достанет палочку... Но он не достал палочку.       Он смотрел на меня. И в его взгляде не было ни страха, ни той пустоты, которой он награждал студентов. Там был интерес. И тихое уважение.       — Ну здравствуй, — тихо произнес он. Голос был низким, бархатным. — Ты слишком далеко от дома для домашней лошади. И слишком ухоженная для дикой.       Он медленно выпрямился, пряча нож.       — Потерялась? Или сбежала?       Я фыркнула и мотнула головой. Сбежала...       Он усмехнулся. Уголок его губ дрогнул — настоящая, хоть и слабая улыбка.       — Понимаю. Я бы тоже сбежал, будь у меня четыре ноги и такая скорость.       Он медленно протянул руку. Ладонью вверх. Пустую.       — Я тебя не трону. Мы с тобой одной крови. Мы оба не любим лишнего шума.       Мое сердце пропустило удар.       Я видела его руки вчера — жесткие, спасающие.       Я видела его руку сейчас — предлагающую мир.       Я сделала шаг вперед. Вытянула шею.       Мои бархатные губы коснулись его холодных пальцев.