глава 7

      Марика с легким изумлением обнаруживает, что новая родня по браку ей по-настоящему нравится. Она ожидала, что сумеет с ними поладить; но не рассчитывала найти их… очаровательными.       Вдовствующая баронесса Беренгария — иного слова Марика подобрать не может — материнская, в том смысле, в каком ее собственная мать никогда не была. От нее исходит гордость за детей и искренняя радость за их счастье; она хлопочет вокруг всех — весело, не утомляясь, — и, к удивлению Марики, вокруг нее самой тоже. Она не привыкла, чтобы о ней так заботились. Но вдовствующая баронесса следит с тем же вниманием, чтобы у Марики была полная тарелка и чашка, чтобы еда пришлась ей по вкусу, как и в случае со своими детьми и зятем — бароном Мейнардом.       Баронесса Эми — словно копия матери, только на двадцать лет моложе и с карими глазами вместо голубых. Она радеет о своем муже и маленьком сыне — и двух младших сестрах — почти так же, как и вдовствующая баронесса. Барон Мейнард, кажется, без ума от своей жены и ребенка и охотно уступает во многих вопросах теще — по крайней мере, в нынешних обстоятельствах. Марика полагает, что баронесса Эми, возможно, снова беременна; но если это пока не общеизвестно, поднимать эту тему она, разумеется, не станет. Когда выдастся случай, Марика зажжет благовония в храме Мелитэле и помолится за безопасность своей новой родственницы в родах — и о здоровье малыша.       Леди Тара — словно уменьшенная копия Гриффина: те же карие глаза, та же серьезность. Марика расположена к ней уже заранее — ведь именно леди Тара составила те необычайно полезные списки генеалогии с пометками, которые Марика так усердно изучала. И сама леди Тара, похоже, тоже расположена к Марике: при обмене взглядами она одаривает ее осторожной улыбкой, расспрашивает о книгах и Каэр Морхене, а Марика отвечает так подробно и любезно, как только может.       Леди Сера немного моложе Милены — голубоглазая, острая на язык, не писаная красавица, но заметная на внешность. При дворе она, думает Марика, устроится неплохо — особенно если научится удерживать самые колкие замечания за зубами. Впрочем, принцессе позволено быть менее осмотрительной, чем дворянке рангом ниже. К тому же у Серы отличная память на сплетни: часть завтрака она посвящает тому, чтобы ввести короля Гриффина — просто Гриффина, мужа Марики, — в курс событий, происходящих, кажется, в каждом доме Хирунда. При любом дворе это умение окажется абсолютно бесценным.       Леди Никс… что ж, Гриффин не ошибся, назвав ее дикой. Вчера на свадьбе на ней было вполне приличное платье, но сегодня утром она уже в штанах, а каштановые волосы острижены куда короче, чем подобает. Если бы Марика не знала, она могла бы принять ее за мальчика. И все же Никс жизнерадостна, смотрит на мир широко раскрытыми глазами, явно обожает старшего брата и готова дать Марике шанс — а большего Марика и не просит. В Каэр Морхене Никс, несомненно, расцветет, если этот замысел удастся.       Завтрак уже подходит к концу, и Марика успевает порадоваться тому, как удачно складывается утро, когда вдовствующая баронесса вдруг произносит:       — Мне жаль, что мы не смогли пригласить сюда и твоих родных, моя дорогая.       Марика отвечает ей безупречной придворной улыбкой.       — К сожалению, дорога оказалась слишком дальней для моих родителей, — ровно замечает она. — Зато моя сестра, разумеется, входит в состав делегации из Каэр Морхена. И… — Марика на мгновение запинается, пожимает плечами и решает договорить: рано или поздно это все равно всплывет, и уж лучше сейчас, чем при посторонних. — Мне также сообщили, что по крайней мере Волки считают меня родственницей по браку.       Все за столом дружно приподнимают брови.       — Правда? — выпаливает леди Никс. — Почему?       — Моя сестра… является возлюбленной Ламберта из Школы Волка, — поясняет Марика. — Ведьмаки расценивают такие отношения столь же обязательными, как и брак. А Ламберт в свою очередь считается братом — столь же близким, как родной, — лорда Эскеля и Его Светлости.       Следует короткая пауза, после которой леди Сера недоверчиво произносит:       — То есть Владыка — твой родственник по браку?       — Меня саму совсем недавно поставили в известность, — с кривоватой улыбкой отвечает Марика. — Признаюсь, для меня это тоже стало неожиданностью.       — Тогда мы ужасно оплошали, — тут же восклицает вдовствующая баронесса Беренгария. — Нам следовало пригласить их — и твою сестру! — на завтрак!       — Насколько я понимаю, в их планах значился ранний поход по рынкам, — вставляет леди Тара. — Если бы я знала, что они… кхм… родня по браку, я бы предложила…       — Это целиком моя вина, — мягко возражает Марика. — Но, возможно… ужин? Заодно расскажут нам, что нашли на знаменитых рынках Вызимы.       — Ужин, — решительно кивает леди Тара. — Я поговорю с поварами.       — Попроси их быть поосторожнее со специями и приготовить как минимум втрое больше, чем они сочтут необходимым, — добавляет Марика. — Ведьмаки много едят, и большинство из них не любит чрезмерно острые блюда.       — Полезное знание, — бодро отзывается леди Тара. — А консорт Лютик и леди Милена?       — Они тоже не поклонники обилия специй, — отвечает Марика. — Консорт Лютик уверяет, что это сказывается на его голосе, а моя сестра просто никогда не была любительницей подобного вкуса.       — Что ж, тогда велю поварам избегать зерриканских и геммерских блюд, — заключает леди Тара. — Боги милостивые… выходит, мы все теперь в родстве по браку с Владыкой?       За столом повисает тишина; все переглядываются. Наконец вдовствующая баронесса произносит:       — Полагаю, так и есть. Ну надо же. Вот это поворот.       — Он на удивление добр, — негромко добавляет Гриффин.       — Ты это уже говорил, — подмечает леди Сера. — Видимо, все мы узнаем правду за ужином.       — А он и правда такой ворчун, как утверждают Мерл и Орсин? — спрашивает леди Никс.       Марика прикрывает ладонью смешок, тогда как остальные дружно вздыхают.       — Нельзя называть Владыку Севера ворчуном, — укоряет сестру леди Сера.       — Мерл называет, — парирует леди Никс без капли раскаяния.       — Ведьмаку дозволено то, чего не может позволить себе знатная дама, — устало напоминает леди Сера. — Мы это уже обсуждали, Никси. Если ты будешь дерзить ему — кто знает, чем все кончится!       Марика все больше убеждается, что леди Никс без какого-либо труда впишется в Каэр Морхен.       — Владыка удивительно сдержан и терпелив, — успокаивает она леди Серу. — И, кажется, находит дерзость юных особ весьма очаровательной.       Он, во всяком случае, всегда выглядит довольным болтовней юной принцессы Цири; Марика даже слышала, как Милена отпускала в его адрес легкие колкости, каких их отец никогда бы не потерпел, — а Владыка лишь улыбался в ответ.       — Юная принцесса столь же неугомонна, как и леди Никс, — добавляет Марика. — И Владыка души в ней не чает.       — Принцессе тоже позволено куда больше, чем… — Леди Сера осекается. — Впрочем. Полагаю, теперь мы все принцессы.       — Все еще не могу до конца уложить это в голове, — с кривоватой усмешкой признается леди Тара. — Когда слышу «принцесса», каждый раз оборачиваюсь, пытаясь понять, о ком речь.       — Я бесконечно благодарна, что ты позволил нам остаться в нашем тихом захолустье, — говорит леди Эми, бросая на Гриффина ласковый взгляд.       — Безмерно благодарен, — энергично кивает барон Мейнард. — Двор — не по мне. Никогда не был. Рику, может, и придется научиться с ним справляться, а вот мне — ни за что. Ни за какие коврижки.       Пока Гриффин уверяет родных, что не станет требовать от них участия в придворной жизни, Марика позволяет себе короткое отвлечение — чтобы в немом изумлении осмыслить услышанное. Она совершенно не привыкла встречать людей, которые не хотят быть при дворе; которые не стремятся воспользоваться той властью, что, казалось бы, сама идет в руки сестре короля и ее супругу. Но, насколько Марика способна судить, барон Мейнард и леди Эми предельно искренни в нежелании покидать свое… тихое захолустье.       Такая скромность редка — и, признаться, удивительно освежает.       Возможно, среди новой родни по браку Марике не всегда придется держаться настороже, взвешивать каждое слово, опасаясь, что оно может быть обращено против нее. Как же это… расслабляет. Странные ощущения. Но — приятные.       Это даже чем-то напоминает Каэр Морхен в миниатюре — только без холода и шокирующей неприличности. Каэр Морхен, который Марике подходит.       Ее супруг подарил ей столько всего, о чем она даже и не смела когда-либо мечтать.

×××

      Гриффин не без оснований нервничает перед ужином, который ему предстоит устроить для своей семьи и новой родни по браку. Мысль о том, что он теперь — пусть и опосредованно — состоит в родстве с Владыкой, настолько выбивает почву из-под ног, что смотреть на нее прямо он не может: приходится подходить боком, настороженно, словно к дикому зверю. А родство по браку с лордом Эскелем почему-то тревожит его еще сильнее.       К Белому Волку Гриффин уже успел привыкнуть — благодаря их редким, но спокойным беседам — и даже, пожалуй, начал получать удовольствие от его общества. Но, несмотря на многочисленные заверения, что лорд Эскель обычно человек мягкий и уравновешенный, Гриффину нужно время, чтобы поверить в это по-настоящему. Он не в силах забыть то ужасное утро — и кровь на мече лорда Эскеля.       Гриффин не винит его за ярость. Увидеть, как Белого Волка предательски поражают, когда лорд Эскель, судя по всему, отдал ему свою любовь и верность целиком и без остатка, — должно быть… было невыносимо. И все же… зрелище было не из приятных.       Утро они с Марикой проводят в парадных садах, прогуливаясь под руку — вернее, их прерывают каждые пять шагов новые и новые желающие выразить почтение, так что им так и не удается обойти полноценный круг хотя бы раз. Но именно в этом и состоял замысел, так что Гриффин в действительности не сердится. Это была задумка Марики.       — Нам следует быть на виду у двора, — сказала она. — Но так, чтобы это не выглядело слишком официально. И я с радостью посмотрела бы на дворцовые сады.       Идея сработала превосходно. Гриффин все больше убеждается, что его супруга, как выразились бы ведьмаки, стоит своего веса в двимерите.       И вот теперь она стоит рядом с ним, когда двери небольшой столовой распахиваются и входят гости: Владыка, разумеется, под руку с консортом Лютиком; Ламберт — с леди Миленой. Лорд Весемир и леди Йеннифер передали, что намерены отужинать при дворе, — и Гриффин уверен, что это обещает быть… занимательным вечером для всех участников.       Остается лишь надеяться, что его придворные переживут этот опыт.       — Гриффин, — негромко приветствует его Владыка, слегка склоняя голову.       Гриффин отвечает лишь коротким поклоном — куда менее глубоким, чем положено королю при официальном приветствии своего сюзерена. Он слышит, как за его спиной матушка резко втягивает воздух носом. Но Владыка не любит излишней церемонии, а этот ужин задуман как семейный.       — Белый Волк, — откликается Гриффин. — Позволишь представить тебе моих родных?       Тот кивает, и Гриффин по очереди подводит к нему мать и сестер. Владыка, как всегда, немногословен, но вежлив — и, похоже, искренне забавляется тем, с каким восторгом маленький Рик разглядывает его во все глаза.       А затем, разумеется, Никс без стыда смотрит ему прямо в лицо, неловко выпрямляясь после не слишком удавшегося реверанса, и выпаливает:       — Ой, а глаза-то реально золотые! Я думала, Мерл меня разыгрывает.       Гриффин в отчаянии прикрывает лицо ладонью. Матушка и Сера дружно морщатся. А Владыка…       Тихо усмехается.       — Осторожность похвальна, — замечает он. — Журавли — народ проказливый.       — Орсин говорит, что от Журавлей одни неприятности, — радостно сообщает Никс.       — Он прав, — вставляет Ламберт, ухмыляясь. — От Журавлей — те еще неприятности.       — Рыбак рыбака, — фыркает консорт Лютик; Ламберт бросает на него хмурый взгляд. — Если захотите послушать истории про Журавлей и их проделки, леди Никс, я с удовольствием расскажу парочку за ужином.       — О-о! — восторженно тянет Никс, и после этого, каким-то чудом, напряжение окончательно рассеивается.       Матушка обнимает леди Милену — та явно удивлена, но довольна; затем так же обнимает Ламберта, который замирает столбом и таращится на нее так, словно опасается, что та может его укусить. После этого она проводит Владыку к столу; остальные тоже рассаживаются.       Заранее продуманная рассадка летит к чертям в тот самый миг, когда консорт Лютик усаживается рядом с Никс, но, к счастью, почти никто не возражает. Разве что Тара — да и то недолго: леди Милена тут же отвлекает ее искренним комплиментом за то, с какой безупречной ловкостью и изяществом она справилась с внезапно свалившимся на нее королевским хозяйством.       Тара мгновенно заливается румянцем от чистого удовольствия.       — Итак, — тянет Ламберт, указывая ложкой на Гриффина, когда у всех наконец оказываются полные тарелки еды. — Как так вышло, что тебя наградили именем вроде «Гриффин», а сестрам достались вполне нормальные?       Эми, Сера и Тара синхронно вздыхают и на мгновение закрывают лица руками. Никс расплывается в ухмылке. Матушка с досадой качает головой.       — У нас не «нормальные» имена, — сухо замечает Сера. — Мы все просто отказались использовать полные версии.       — Вот как? — вскидывает бровь консорт Лютик.       Матушка вздыхает.       — Мой дорогой Седрик был человеком мудрым и рассудительным, — произносит она. — Во всем, кроме выбора имен для наших детей. Да будет вам известно, милорды и миледи: моих дочерей зовут Амфиптера, Тараска, Серастес и Феникс.       На мгновение за столом воцаряется тишина.       — Вот те раз, — наконец бормочет Ламберт. — Я бы тоже предпочел короткие варианты.       Тара фыркает и торопливо прикрывает рот ладонью.       — Зачем? — искренне недоумевает Белый Волк.       Матушка выразительно пожимает плечами.       — Седрик питал слабость к природе и ее созданиям.       — А-а, — протягивает Ламберт. — Ну… ладно. Забираю слова назад, Гриффин: у тебя, выходит, наименее нелепое имя из всех.       — Благодарю, — сухо отзывается Гриффин, а затем, повернувшись к Марике, говорит: — Клянусь, моя леди, если боги благословят нас детьми, я не стану называть их в честь каких бы то ни было чудовищ.       — Спасибо, — с явным облегчением отвечает Марика. А потом — с лукавой улыбкой, какой Гриффин прежде никогда не видел, добавляет: — Я думала, что «Геральт» вполне должно подойти, если у нас родится сын.       Белый Волк издает крайне недостойный, сдавленный и явно не предусмотренный протоколом звук. Консорт Лютик и Ламберт заходятся в таком хохоте, что консорт едва не падает со стула. Леди Милена прикрывает рот изящной ладонью, тщетно пытаясь скрыть смешки.       Матушка переводит взгляд с Белого Волка на его смеющегося супруга, затем — на Марику.       — Почему это предложение кажется таким… странным? — хмурится она. — По-моему, вполне уместно назвать ребенка в честь лорда, который устроил моему сыну столь удачный брак.       — О боги, — задыхается консорт Лютик, вытирая слезы смеха с уголков глаз. — Моя дорогая леди, с придворной точки зрения вы абсолютно правы. Но боюсь, у моего возлюбленного владыки смертельная аллергия на любые напоминания о том, что он — самый могущественный человек на всей северной части Континента.       — Понимаю, — кивает матушка. — По справедливости сказать, мой Седрик чувствовал бы себя на вашем месте точно так же, милорд. Скорее сбежал бы в горы, чем сел на трон!       Белый Волк бросает на нее благодарный взгляд и серьезно кивает.       — Пробовал, — удрученно признается он. — Не помогло.       Матушка прикрывает рот ладонью, скрывая улыбку.       Леди Милена сияет, глядя на сестру. Марика отвечает ей той самой лукавой улыбкой.       — А если Эрик? — предлагает Ламберт, ухмыляясь. — Звучит почти как Седрик — будет в честь своего деда. И, по сути, это почти что имя Геральта.       Белый Волк со стоном прячет лицо в ладонях.       — Каким образом это его имя? — с сомнением уточняет Гриффин. «Эрик» и «Геральт» вообще-то ничуть не похожи.       — Ламберт, — жалобно тянет Белый Волк.       — Геральт, — напевает Ламберт тем самым тоном младшего брата, который вот-вот станет невыносимо раздражающим.       Гриффин этот тон отлично знает. Услышать его от ведьмака — очень, очень странно.       Но при этом он замечает еще кое-что: эффект получается неожиданно — и, возможно, намеренно — забавным. Вся семья Гриффина на глазах перестает робеть перед Владыкой Севера. Трудно бояться человека, которого так безжалостно дразнит младший брат.       — Милена? — с надеждой окликает Белый Волк.       Леди Милена наклоняется и похлопывает его по руке.       — Увы, я не богиня, а потому не в силах помешать Ламберту быть настолько хаотичным, насколько ему вздумается в каждый отдельно взятый момент.       — Геральт Роджер Эрик дю Хо-Беллегард, — с огромным удовольствием озвучивает Ламберт.       Белый Волк тяжело вздыхает.       — Это не мое имя.       — Но почти стало! — радостно парирует Ламберт. — Да и вообще. Эрик — отличный компромисс, разве нет?       — Я считаю, что Эрик — очень хорошее имя, — любезно отзывается Марика.       — И я тоже, — соглашается Гриффин.       Хорошее, крепкое имя. Разумное. Совершенно лишенное претенциозности. У него не возникло бы ни малейших сомнений назвать сына Эриком, если боги действительно даруют ему сына.       Белый Волк снова вздыхает и выпрямляется, одаривая Ламберта взглядом глубокой, смертельно усталой укоризны. Ламберт отвечает ему беззастенчивой ухмылкой. И Гриффин с удивлением обнаруживает, что тоже улыбается.       Трудно не улыбаться, когда и его семья, и новая родня выглядят такими довольными.       Возможно, быть родственником Белого Волка по браку — не так уж и страшно.

×××

      Марика осваивается при вызимском дворе с неожиданной легкостью. Да, она знает, как подстроить двор под себя: улыбаться в нужный момент, говорить вполголоса, нащупывать невидимые нити, которыми пронизан любой двор, и понимать, за какие из них стоит потянуть. Но обычно сопротивления куда больше.       В Третогоре рядом с ней действовало немало женщин — старше, опытнее и лучше укорененных, — и все они занимались тем же самым. К тому же влияние Марики там было ограничено еще и тем, что она не разделяла политических взглядов родителей и потому не могла свободно опираться на их союзников. Так же большинство этих союзников одновременно были и союзниками Марты — а Марика давно усвоила, что разумнее всего по возможности не вставать сестре поперек дороги. Отец в любом конфликте неизменно принимал сторону старшей дочери, а сама Марта была куда более жесткой и безжалостной, чем Марика когда-либо хотела быть.       Конечно, помогает то, что теперь Марика — королева Темерии, а не просто дочь герцога. Но помогает и другое: многие из тех, кто прежде имел решающее влияние на двор — люди, чьи тихие слова незаметно задавали направление мыслей, — здесь отсутствуют. Более того, если называть вещи своими именами, они мертвы.       Это, как ни странно, действительно все упрощает. Двор Вызимы жаждет опоры, ищет того, кто укажет направление и даст понять, за кем следовать. И Марика без колебаний занимает пустующее место, оставшееся после гибели королевы и целого ряда самых влиятельных дам королевства — включая, разумеется, принцессу, которая, как Марика поняла, была столь же беспощадна, как и Марта; возможно, даже куда более жестока. Неудивительно, что они так легко нашли общий язык.       Пожалуй, самая сложная часть утверждения Марики в центре двора — отделить полезных, разумных союзников от подхалимов и переменчивых особ. И, по правде говоря, это занятие доставляет ей немалое удовольствие. Оно приятно напрягает ум и дает редкую, удовлетворяющую возможность испытать свои навыки.       Она не пытается отнять управление хозяйством у леди Тары — это было бы чистейшей глупостью. Но Марика принимает часть забот, чтобы груз не ложился целиком на одни плечи. В итоге леди Тара не чувствует себя оттесненной или обесцененной — напротив, она ощущает поддержку и признание. А Марика тем временем надежно закрепляет этот жизненно важный союз.       Она не настаивает на том, чтобы Томаша и Бруно назначили командирами Королевской гвардии — это оскорбило бы темерских стражников, отобранных для этой службы. К тому же ни Томаш, ни Бруно этого не хотят: они, как неоднократно подчеркивают, простые гвардейцы — и ничем бо́льшим быть не стремятся. Марика добивается для них званий лейтенантов, что устраивает всех, и с подчеркнутой учтивостью относится к Вэс — женщине, поставленной во главе гвардии командором Роше. В первые недели Марика проводит вечера за вышивкой, собственноручно изготавливая нашивки для формы всех своих стражников. И довольно скоро те начинают улыбаться, отдавая ей честь, и произносить «моя королева» с уважением — но без страха.       Касю, однако, она ставит во главе своих служанок — ей Марика доверяет безоговорочно, — но при этом тщательно запоминает имена остальных, их умения и склонности, и одаривает каждую небольшими подарками из сундуков с приданым, привезенных с собой. С одной из девушек приходится расстаться почти сразу: та оказывается достаточно честолюбивой, чтобы попытаться подставить Касю, обвинив ее в краже. Остальные же постепенно проходят путь от настороженности — к сдержанному доверию, а затем и к зачаткам преданности, по мере того как Марика показывает себя уравновешенной и справедливой госпожой для тех, кто служит ей честно.       Леди Серу она берет в число своих фрейлин — в том числе затем, чтобы научить ее тонкостям придворной жизни. Среди других ее дам — младшая дочь герцога Элландерского, Эдита, милая на вид девушка с неожиданно острым умом за безоблачными голубыми глазами; сестра нового герцога Понтарии, Тося, немногословная, но владеющая иглой куда ловчее, чем кто бы то ни был, за исключением разве что Милены или профессиональных портних; и старшая дочь нового графа Гаррамона, Гизела — флирт для нее словно врожденный талант, а еще танцует она с поразительной грацией и обладает редким даром обращаться с цветами.       Разумеется, все они в той или иной степени шпионят для своих отцов или братьев. Марика этого и ожидает — а потому не тревожится: она не действует против целей, которые объявляет открыто, и уж тем более не изменяет своему супругу. В конечном счете, раз она относится к ним хорошо и подыскивает достойные браки для тех, кто их желает, Марика рассчитывает, что довольно скоро они станут ее искренними союзницами.       Устройство всех этих дел занимает значительную часть ее времени в первый месяц на троне. Но есть еще две стороны новой жизни, которые приносят Марике неожиданную, почти ошеломляющую радость.       Во-первых, Гриффин настаивает, чтобы она вошла в его совет. Не просто присутствовала, выслушивала и потом делилась мыслями с ним наедине — а говорила. Высказывалась тогда, когда сочтет нужным. Поначалу остальные лорды совета смотрят на нее настороженно, но, когда становится ясно, что Марика не бросается словами впустую, не дает необдуманных советов и предлагает в действительности полезные соображения — особенно в том, что касается Волчьего закона и самого Владыки Севера, — к ней начинают прислушиваться куда внимательнее.       Марика выходит с каждого заседания — даже с самых утомительных — с теплым, глубоким чувством удовлетворения в груди. Ее слышат. Ее словам придают значение. Это опьяняет.       А во-вторых…       Во-вторых — ее муж.       Гриффин, первый в своем имени, король Темерии под надзором Владыки Севера. Гриффин, которого лорды двора уже признают человеком спокойным, вдумчивым и неизменно разумным. Гриффин, любящий своих сестер и маленькое родовое баронство, воспринимающий трон как ношу и ответственность, а не как средство утолить личные амбиции.       Гриффин, который смотрит на нее так, словно она наполовину божественна; который прикасается к ней с тем, что Марика может назвать лишь благоговением; который слушает ее так, будто каждое слово — бесценно.       Гриффин, который — к собственному удивлению Марики — ей по-настоящему… нравится.       Его общество успокаивает. Рядом с ним ей не нужно взвешивать каждую фразу, опасаясь, что та обернется против нее; не нужно следить за манерами так, словно малейшая оплошность снова отправит ее на хлеб и воду. Он по умолчанию считает, что у нее добрые намерения; что, если ей что-то понадобится, она скажет; и совершенно очевидно хочет дать ей все, чего только может пожелать ее сердце.       Его семья шумная, жизнерадостная и любящая — и Марика без колебаний оказывается внутри этого круга, принятой сразу и без условий. Ее называют сестрой, дочерью, блестящей юной Мари; ее обнимают, похлопывают по плечу, передают на руки маленького Рика. Это совсем не похоже на Роггевен — и Марика с изумлением ловит себя на том, что она в абсолютном восторге.       Спустя несколько недель она вдруг понимает: это очень похоже на то, каким мир иногда виделся ей в воображении — если бы рядом были люди вроде Милены. Не то чтобы вся ее новая родня была похожа на Милену; но в них есть та же глубокая доброта, та же прямая, ничем не прикрытая сердечность, из-за которой Милена так отчаянно не подходила для придворной жизни.       Эта же черта могла бы сделать семью Гриффина столь же непригодной для двора — если бы это было не то место, которое они могут сформировать сами. И Марика твердо намерена приложить руку к тому, чтобы в новой Темерии доброта поощрялась, жестокость наказывалась, а жадным амбициям, не считающимися с последствиями, отводилось самое короткое место. При таком дворе ее родственники по браку расцветут. Как и Милена — всякий раз, когда будет приезжать.       И, если уж на то пошло, сама Марика — тоже.       И Гриффин, ее супруг. Человек, который работает до изнеможения, стараясь стать именно тем королем, в котором нуждается Темерия; который удивительно быстро усваивает все, чему Марика учит его, но при этом всегда опирается на спокойную, здравую основу, заложенную в него отцом; который так глубоко и искренне заботится обо всех, кто находится под его властью.       Где-то в середине второго месяца в Темерии, после разговора с несколькими лордами о небольшом, но запутанном споре по границам их земель, Марика возвращается в королевские покои, которые делит с Гриффином; у каждого из них есть своя спальня, комнаты для камердинеров и фрейлин, а также гардеробные; столовая и просторный, хорошо обставленный кабинет — общие.       Она застает Гриффина у камина: тот тихо беседует с Исметом.       На столе ждет чайник с ее любимым травяным настоем. Гриффин поднимает взгляд, когда она входит, и мягко улыбается ей — так, что его карие глаза теплеют.       Марика на мгновение замирает в дверях, просто глядя на него, прежде чем берет себя в руки и пересекает комнату, чтобы налить кружку настоя.       Теплое чувство у нее в груди куда горячее, чем можно было бы объяснить напитком.       Она…       Неужели вот так это и бывает — когда влюбляешься? Эта тихая радость от одного лишь взгляда на улыбку Гриффина?       Надо будет спросить Милену.       Пока же Марика берет кружку, подходит к дивану и садится рядом с мужем, чуть прислоняясь к его плечу и кивая Исмету в знак приветствия. Тот улыбается в ответ. Гриффин обнимает ее за талию и целует в макушку.       — Со всем разобралась? — тихо спрашивает он, явно не сомневаясь в ответе.       — Да, — отвечает Марика. Она делает глоток настоя и улыбается.

×××

      Гриффин так и не понимает, почему Исмет вдруг выглядит заметно довольным, когда Марика входит и на мгновение замирает в дверях, глядя на него с каким-то странно задумчивым выражением. Ведьмак, впрочем, ничего не поясняет — а потому Гриффин и не спрашивает.       Марика подходит и устраивается рядом на диване. Гриффин обнимает ее, и его искренне радует, что она сама прижимается в ответ. За последние месяцы Марика стала чувствовать себя рядом с ним куда свободнее — настолько, что позволяет ему видеть ее не в безупречном придворном платье, настолько, что говорит с ним менее официально. Но вот это — объятия, близость без повода — для Гриффина в новинку. И все же — именно этого он всегда и желал всем сердцем.       Исмет заканчивает рассказ о новостях из Каэр Морхена — сплетни о новых изобретениях Журавлей и свежих песнях консорта Лютика, — после чего учтиво откланивается. Гриффину удалось уговорить Роше нести охрану покоев снаружи, а чародейка из Каэр Морхена, леди Тициана, уже закончила накладывать защитные чары, так что — редкое чудо — они с Марикой остаются наедине.       — Ты творишь чудеса, — негромко замечает он.       Марика поднимает на него взгляд. Ее изящные пальцы обхватывают кружку; в осанке читается усталость, в морщинках у глаз — удовлетворение.       — Маленькие чудеса, — отвечает она. — И не сразу.       — Зато из маленьких складываются большие, — возражает Гриффин.       — В этом есть доля правды, — соглашается Марика.       И она… прекрасна — усталая, спокойная, без доспехов придворной сдержанности, мягче, доступнее. Королева Марика — собранная, уверенная — порой и вправду его немного пугает, при всей своей величественности. А вот его жена, Марика, свернувшаяся рядом с ним, с этой ее мягкой улыбкой…       Гриффин вдруг понимает: кажется, он влюбляется.       А разве можно иначе? Она умна, решительна, и под тщательно выстроенной придворной маской — по-настоящему добра. В каждом деле Марика ищет не самый быстрый путь и не самый холодно-практичный, а самый человечный. И она — именно та, кто ему нужна: королева, умеющая править; жена, способная быть равной партнершей; женщина с щедрым сердцем и умом, столь же сложным и изящным, как любой механизм, созданный краснолюдами Махакама.       Они сидят в спокойной тишине, глядя на огонь в очаге, пока Марика не допивает настой и не отставляет кружку в сторону. Гриффин снова целует ее в макушку, а когда Марика поднимает голову, касается ее губ своими — и с радостью чувствует, как она отвечает на поцелуй. Марика не делит с ним постель каждую ночь, но приходит достаточно часто, чтобы он не думал, будто ею движет лишь долг. Гриффин делает все, чтобы ей было хорошо. В ее удовольствии есть особая, тихая красота.       — Я очень рад, что консорт Лютик и твоя сестра выбрали именно тебя, — шепчет он, когда они отстраняются друг от друга.       Марика улыбается, не отводя от него взгляда.       — И я тоже, — отвечает она. — Я и представить не могла, что Милена сумеет найти мне мужа, который подошел бы мне так же хорошо, как ты. Я приняла бы любого, кого она сочла бы достойным меня, — но, думаю, ни с кем другим я не была бы… так счастлива.       От ее слов у Гриффина растекается тепло по всему телу — до самых пальцев ног.       — Я тоже принял бы ту, кого бы мне порекомендовали, — признается он. — Если бы она казалась подходящей и получила бы одобрение консорта Лютика. Но я не думаю, что с другой был бы хоть вполовину так же счастлив, как с тобой.       Марика выглядит искренне довольной — и впервые с дня их свадьбы сама целует его. Гриффин издает радостный, едва сдержанный звук и отвечает на поцелуй, углубляя его. Одно движение сменяет другое — и вскоре он уже подхватывает ее на руки и несет через порог в спальню. Его камердинер, к счастью, тут же исчезает, а дверь за ним закрывается почти беззвучно.       Наутро Гриффин просыпается, чувствуя, как голова Марики покоится у него на плече, а рука перекинута через его грудь. Ее удивительно мягкие волосы касаются тыльной стороны его ладони, которая лежит на ее спине.       Он осторожно перебирает шелковистые пряди, наслаждаясь ощущением под кончиками своих пальцев; через несколько мгновений Марика шевелится и сонно моргает, глядя на него с теплой улыбкой.       — Гриффин, — бормочет она. — Доброе утро.       — Доброе утро, — отвечает он, наклоняя голову для поцелуя.       Утро действительно доброе. Солнце поднимается, птицы поют, его двор наконец начинает походить на двор, а не на сборище перепуганных дворян, мечущихся без толку, — а жена счастлива в его объятиях.       Это и правда очень хорошее утро.