6. Изменения

      Новый Орлеан, 1925 год       Тот запоминающийся новоорлеанский вечер, пропахший сигаретным дымом и прохладной свежестью, навсегда изменил их жизни. Заключенный из холодного расчета брак дал им то, чего они хотели — устроили скромное торжество в кругу самых близких друзей, обменялись словами пустых клятв в верности до гроба. Окружающих шокировал союз восходящей звезды радио и танцовщицы элитного кабаре, но вслух никто не осмеливался озвучить дерзкие речи.       Сессилия чаще ловила прожигающие, практически оскорбленные взгляды юных девиц, стоило им заметить на пальце Аластора кольцо. Какие только завуалированные оскорбления она ни слышала — вместо процеженного сквозь зубы хилого поздравления со свадьбой. Никто не ожидал, что такой милый и учтивый молодой человек, как Аластор, свяжет себя узами брака с надменной стервой Сессилией. Каждая вторая мечтала об улыбке, адресованной ей лично, но теперь…       Поначалу было трудно. Потом все привыкли к тому, что они законные муж и жена. Приставания мужчин постепенно сходили на нет. Поначалу Сессилия не придавала этому значения — приходила в их теперь уже общий дом, сердито стряхивая с себя туфли и ругаясь на чем свет стоит.       — Что такое, дорогая? — Сессилия раздосадовано швырнула массивные серьги на столик в прихожей, дрожа от ярости:       — Bicho! Chulo! — она тяжело оперлась обеими руками о столик, практически вплотную прижавшись лбом к зеркалу. Ее всю трясло от гнева и ненависти, кожу все еще жгло непристойными прикосновениями — от того она вздрогнула против воли, ощутив ласковое поглаживание мужа по оголенной спине. Как пить дать, заметил этот мелкий, но весьма значащий жест.       Взгляд радиоведущего потемнел — его строптивая супруга, что угрожала похотливому ублюдку в их первое знакомство разбитой бутылкой, была далеко не из робкого десятка.       — Сес, — настороженно произнес мужчина, ощутимее касаясь плеч — напряжены, как натянутая струна. Аккуратно, прекрасно понимая, что в столь непредсказуемом состоянии она может ему двинуть, Аластор чуть сильнее сжал плечи, разминая, пытаясь расслабить ненавязчиво. Сбитое дыхание Сессилии постепенно выравнивалось — хороший знак: — Что произошло?       Помотав головой, — только сейчас заметив смазанный макияж (плакала?) и взлохмаченные смоляные пряди, выбившиеся из идеально ровной прически — она убито пояснила:       — Я в порядке, Ал, правда… просто… — она стыдливо отвела взгляд в сторону, нервно кусая губу. — Просто некоторых не останавливает даже кольцо на пальце, хах.       В последующие вечера в кабаре Сессилия больше никогда не видела тех мужланов, что смели лапать ее после выступлений — ее, замужнюю женщину и верную супругу. Иногда в некрологах утренних газет замечала их фотографии, из-за чего каждый раз живот предательски скручивало от страха и торжественного ликования, что эти твари получили по заслугам. Сомнения изредка копошились в ее душе, но она стремительно их заглушала. Совпадение, чистая случайность. Или же…       Вскоре приставания и вовсе сошли на нет, из-за чего танцовщица вздохнула полной грудью. Они с Аластором часто пропадали на работе: она допоздна выступала в кабаре и возвращалась только под утро домой. Он посменно вел утреннюю или вечернюю передачу по радио, в редкие моменты работая прямо из дома — у ее мужа под эфиры был выделен отдельный кабинет.       Их связывал холодный расчет и мирное сосуществование бок о бок. Разговоры ни о чем за ужином или утренним кофе. Засыпали в объятиях друг друга, а на похабные расспросы Мимзи Сессилия старательно уходила с темы — ей все эти интимные подробности претили, впрочем, как и Аластору. Но окружающим об этом знать необязательно. Такой брак, без малейшей искры страсти, их обоих устраивал — этого было достаточно.       Уже пять лет они в законном браке. Аластор получил повышение и чуть ли ни жил работой. На каких бы светских мероприятиях они ни появлялись рука об руку, Сессилия уязвленно проглатывала скользкие взгляды женщин высшего общества — до нее доходили их мерзкие змеиные слухи, и вот уже не чураются в упор, с немой укоризной смотреть ей на живот. Как же, пять лет замужем — и ни одного наследника. Позор и стыд.       Даже их общие друзья и знакомые странно косились на их пару. Аластор невозмутимо смеялся и шутил, пока Сессилия мрачной тучей предпочитала отсиживаться в стороне, в привычной манере готовая огрызнуться и рявкнуть, если кто посмеет спросить про это. Даже если ее муж видел это ее дурное настроение, даже если понимал… Аластор всегда был тактичен и не затрагивал больную тему. А если кто из знакомых интересовался, умеючи переводил разговор в более нейтральное русло, незаметно сжимая под столом в жесте поддержки тонкую ладонь супруги. Каждый раз расстроенная Сессилия вздрагивала, но расслаблялась под решительным коротким взором любимых карих глаз.       «Пока я жив, ни одна тварь на этом свете не причинит тебе вреда», — так Аластор сказал однажды. И обещание свое сдержал — даже словами не позволял как-либо оскорбить или задеть его супругу.       Иногда их навещала мать Аластора — неизменно радостная и улыбчивая женщина, принявшая суровую Сессилию в семью как родную дочь. Ростом она была ниже невестки, тощая как спичка, с буйной каштановой копной похожей на одуванчик. Сес каждый раз мягко улыбалась — бесконечным оптимистом ее дорогой муж явно пошел в свою матушку. Хотя и ходил по струнке, стоило ей сурово зыркнуть на сына и строго поинтересоваться, не обижает ли он тут Сессилию.       — Querida suegra, — хрипло смеялась танцовщица, качая головой и скрещивая руки на груди, — Я, скорее, удивлена, что Аластор вам не сетует, как я его тут обижаю.       Сессилия победно и громко смеялась, когда на такие слова ни сколько не оскорбленный ее словами муж ворчал посуровевшей матери:       — Сес шутит, la maman, не переживай. У нас все прекрасно. Правда, милая?       — Да не все так уж прекрасно, дети мои, — укоризненно, притворно журя как малолетних нашкодивших проказников, женщина сурово уставилась на сына. Сессилия с тяжелым вздохом ушла варить кофе, стремительно отстраняясь от дальнейшего диалога, но краем уха слушая их перепалку. Каждый раз одно и то же. И каждый раз атмосфера предгрозовой тучей накалялась все больше: — Аластор, сынок…       — Мам, — предупредительно произнес радиоведущий, уже догадываясь к чему все придет. Сессилия дрожащими руками помешивала ложку в чашке, каждое слово ударом ножа разило по сердцу: — Не начинай.       Она практически видела спиной, как свекровь сурово уперла руки в бока. Как угрожающе хмурилась на сына — и плевать, что он вырос гораздо выше его миролюбивой, но в редкие моменты весьма воинственной матушки. Что-то пробормотав на французском, она буркнула:       — Не начинать что? Вы уже пять лет женаты, а детей все нет. Так и помру, не дождавшись внуков, видимо.       Сессилия попыталась вдохнуть, но ощущала, как кухня поплыла, а дыхания не хватало. Придя в себя, она с удивлением обнаружила, что сахар в кофе уже давно растворился, а вторая ладонь болезненно саднила. На ней свежими царапинами алели четыре полумесяца — настолько сильно она сжала руки в кулаки, чтобы не сорваться. Утерянную нить их разговора девушка с трудом нащупала, по-прежнему делая невозмутимый вид приличной и радушной домохозяйки. Судя по тону, Аластору тоже не слишком нравилась эта тема.       — У нас с Сес работа. Нам попросту некогда, времени нет на столь… личное, — та задорно хмыкнула:       — Вот работой не смей оправдываться, милый! Я в свое время пахала без передышки и тебя воспитала. Одна! Мне было двадцать один, когда ты появился. Тебе же уже двадцать пять. Пора остепениться, fiston.       — Матушка, при всем уважении к вам, это решать в первую очередь Сессилии, — улыбка радиоведущего вышла слишком натянутой, — Против воли супруги я не пойду. Не мне в себе взращивать новую жизнь.       На это свекрови было нечего ответить — после секундного замешательства и молчания, она откровенно расхохоталась, погрозив пальцем и сощурившись:       — Ну ты хитрец, Аластор… но ты прав. Все же хорошо я тебя воспитала. В первую очередь о жене думаешь, правильно.       Сессилия устало поникла — кожей ощущала всеобщее осуждение, и вот теперь свекровь туда же. Умом понимала, что она не со зла, и все же… суровые нравы их времени диктовали такие правила: семья без детей пуста, о паре, где уже сколько лет не появляется ребенок неизменно будут сетовать. Улыбаться за спиной, кивать, а стоит отвернуться — перемоют кости, злобно шепчась и перебирая самые отвратные варианты, почему жена известного радиоведущего до сих пор не в положении. Хуже и больнее всего, до кома в горле, было слышать якобы она бесплодна, зачем Аластор вообще на ней женился… простое «не хочу» не ответ. Не та эпоха. Не то место.       — Не принимай близко к сердцу, — как только его матушка покинула их дом, Аластор спешно бросился успокаивать супругу — знал, как сильно задевают ее все эти домыслы. Его строптивая Сес казалась бледным равнодушным призраком в ярко-желтом свете ламп, он нежно поцеловал ее похолодевшую ладонь, надреснуто, будто бы извиняясь, произнеся: — Ты же ее знаешь, она не со зла…       — Возможно, твоя мать и права… — без капли заинтересованности прошелестела в пустоту Сессилия, на что Аластор крепко сжал ее плечи, вынуждая посмотреть ему в лицо:       — Сес, нет. Я не трону тебя, пока ты сама не позволишь, слышишь? Я… — он опешил, когда прохладные подушечки чужих пальцев накрыли его губы. Она с немой благодарностью устало сказала:       — Знаю, Ал, — девушка отрешенно помотала головой, — И я тебе за это благодарна, правда, но…       — Но?       То, что она хотела предложить — безумие чистой воды. Хоть нормальные женатые люди занимаются этим каждую ночь и в их обществе это называется «супружеским долгом»… Сессилия понимала, что они с Аластором отличаются от этого самого общества. Вместо страстных ночей они предпочитали долгие разговоры в объятиях или чтение книг у потрескивающего камина. За все пять лет их брака им даже мысли столь грязные в голову не приходили, оба уважали личные границы друг друга.       С протяжным вздохом она уткнулась лбом в его плечо, пропахшее ржаным виски и табаком, болезненно поморщившись. Внутри что-то надорвалось, из-за чего ее тонкие пальцы вцепились в края его бордовой жилетки, как в спасательный круг.       — Но нас не оставят в покое. А я устала от этих ехидных взглядов… устала от дрянных слухов, что ни на что не способна и… и…       — Сес… — он крепче прижал ее к себе, ощущая как сильно та дрожит от молчаливых слез. Только дрожь в голосе выдавала все, с тихой мольбой:       — Ал… сделаем это, хорошо?       — Ты уверена? — скептически протянул мужчина. Предательские мурашки дрожью по телу прошлись, как только супруга уткнулась в его шею лицо, решительно выдыхая:       — Уверена. Только ради того, чтобы зачать ребенка.       Из всех мужчин только Аластору позволяла себя касаться, еще до замужества. Лишь его невесомые прикосновения не вызывали отвращения и внутреннего отторжения. Успокаивала себя, уверяла, что все будет не так уж и ужасно, пыталась побороть страх перед близостью. Раз от них этого требует общество с их закостенелыми устоями, которым подвержена даже свекровь, что ж…       Пусть их станет трое.       

* * *

      Три месяца спустя…       — Я слышала, сегодня у вас тематический вечер в кабаре?       Всю дорогу Мимзи без умолку трещала — как и всегда, впрочем. В кои-то веки они решили выбраться небольшой компанией друзей в кабаре, где выступала Сессилия, по доброте душевной она выбила каждому бесплатное прохождение. Хоть Маргарет и сильно негодовала, не желая лишаться прибыли, но ее ослепительная звезда сцены была на хорошем счету и никогда не подводила. Поэтому в порядке исключения разрешила при условии, что будут вести себя прилично и не слишком станут напиваться.       — Хозяйка решила сделать шоу-бестиарий, — фыркнула Сессилия, приводя себя в порядок перед зеркалом в гримерной. Пока все ждали ее фееричного выступления с новым номером, за кулисами остались только давняя подруга и муж. Изящный черно-синий макияж приятно контрастировал, переливаясь блестками в сфере софитов. Черное платье с пайетками доставало до пола, хотя танцовщица с удивлением отметила, что еле влезла в него — всегда идеально сидело по фигуре, пищевые привычки не меняла.       Мимзи фыркнула, когда подруга поправляла струящиеся черные пряди на загорелых плечах:       — И кто ты сегодня? Злая ведьма?       — Сказал лепрекон, который даже на свадьбе не отдал мне долг, — не отрываясь от зеркала и крася губы в бордовый, холодно парировала Сессилия. Низкорослая Мимзи вспыхнула от возмущения, покраснев до корней волос, из-за чего девушка еле сдержала хохот. — Нет, злая ведьма сегодня Фло, она планирует показывать фокусы с превращениями. Мне досталась роль сирены.       — Планируешь заманить несчастных мужчин к себе на сцену своим голосом, чтобы прикончить? — на красноречивое закатывание глаз супруги Аластор лишь усмехнулся.       — Будут приставать, точно шею сверну, и свидетели меня не смутят, — внезапно Сессилия почувствовала слабость, полутемная гримерная поплыла, из-за чего она вцепилась обеими руками в стол трюмо и прикрыла глаза, судорожно выдыхая. Незамедлительно на ее оголенную спину — Маргарет настояла на платье с вырезом — легла теплая заботливая рука мужа, в тоне Аластора слышалась настороженность:       — Сес? Тебе плохо?       Выравнивая дыхание, девушка распрямилась. Постепенно очертания комнаты возвращались. Надевая длинные бархатные перчатки, танцовщица отмахнулась на встревоженный взгляд супруга:       — Голова закружилась, пройдет. Это от волнения. Новый номер, все дела.       Аластора это — ожидаемо — не успокоило. Он слишком хорошо знал свою суровую Сес, которая изнуряла себя тренировками даже дома, оттачивая каждое движение. Лишь бы на самом выступлении все прошло блестяще. Ответственно подходящая к делу, ему слабо верилось в, так называемое, волнение. Сессилию даже апокалипсис из привычной колеи не выбьет. Да и как она тяжело дышала… побледневшая даже за слоем макияжа.       Тем не менее, он отступил. Знал, что, если будет давить и пытаться выяснить, в лучшем случае окажется послан далеко и надолго на испанском.       — Скоро объявят мой выход, вам лучше вернуться в зал, — тихо попросила Сессилия, неловко поправляя длинные подолы черного платья. До последнего игнорировала колючий внимательный взгляд любимых карих глаз, но все же Мимзи утащила Аластора от греха подальше.       Сессилия снова мысленно сосчитала до десяти, выравнивая дыхание и беря в руки огромные веера с пышными перьями. Платье непривычно стесняло движения, видимо, пора действительно сесть на диету — сто лет его не надевала, а ведь в последний раз оно сидело на ней нормально. Ради всего святого, только бы не разошлось по швам, а то Маргарет ее прикончит.       Грациозно выплыв под оглушительные аплодисменты и ослепительный свет софитов на сцену, Сессилия быстро взяла себя в руки — она оказалась в своей родной стихии, на нее устремлено множество пар глаз, ожидающих красочного представления. Подойдя к микрофону, она завораживающе небрежно взмахнула под свист зрителей веером:       — Доброго вечера, дорогие гости «Золотого тюльпана»! Сегодня, как вам известно, наша программа тематическая — мы показываем образы монстров и демонов, как их представляли разные народы мира, — дав знак оркестру, она с удовлетворением услышала из динамиков мягкий шум морских волн, — С древнейших времен танец и песня могли поведать историю лучше любых слов. И в этот томный вечер…       Призывный стук каблука — оркестр на время замолчал, ожидая ее дальнейших указаний. Наградив напоследок томным взором зал, она зловеще ухмыльнулась, заводя за спину оба веера — эффект длинного переливчатого платья создал идеальный контраст подобно рыбьей чешуе.       — Я хочу поведать вам историю. О душах обманутых юных дев, бережно хранимых морем. Все знают, кто такие сирены — злобные духи воды, убивающие тех, кто случайно услышал их сладкие песни. Но как они появляются?..       Шаг, второй… с каждым движением уверенности становилось больше. Каждый жест, каждый взгляд отточен до идеала. Каждый стук каблука выверен до точнейшего попадания в ноты. Сессилия сама попросила Маргарет дать ей образ сирены на этот вечер, как самый близкий по духу. Она пела… пела о деве, случайно пробравшейся на борт пиратского корабля. Пела о том, как бесчестно ею воспользовался капитан, прежде чем швырнуть в губительные волны, даже не догадываясь, что море подарит несчастной вторую жизнь. Пела о том, как отомстила дева, ставшая сиреной, обидчику, как сгубила предсмертной песней, как…       В глазах предательски потемнело, ноги подкосились — зал встревоженно зароптал, когда танцовщица посреди яркого и животрепещущего номера рухнула без сознания на сцену.       — Сес!       Черт возьми, а ведь он предчувствовал. Видел, что с ней что-то не так в этот вечер творится. Игнорируя всеобщее волнение и возмущение, Аластор ринулся к побледневшей бесчувственной супруге, рухнув подле нее на колени. Дрожа от волнения, несколько облегченно выдохнул — дышит. Вяло, слабо, но дышит. Удачно, что он сидел за первым рядом столиков. Аккуратно положив ее голову себе на колени, радиоведущий рявкнул в зал, старательно скрывая звенящую панику в голосе:       — Врача сюда! Быстро!       — Ал?.. — совершенно без сил прохрипела Сессилия, пугающий контраст побледневшей кожи и смоляных разметавшихся волос создавало неприятную ассоциацию с призраком. Он успокаивающе погладил ее по голове, пытаясь не дрожать:       — Я здесь, ma moitié. Не шевелись, все будет хорошо, — девушка снова потеряла сознание, прикрыв веки и тяжело вздохнув. Пока его с трудом не оттащили от бесчувственной супруги, а ее не унесли за кулисы.       Казалось, прошла целая вечность, пока он нервными шагами мерил порог запертой гримерной, где осматривали Сессилию. Благо, один из зрителей как раз оказался доктором в местной клинике. А ведь видел, заметил, что ей не хорошо — и все равно позволил выйти на сцену.       Наконец, дверь отворилась, и радиоведущий стремглав бросился к врачу:       — Как она? — на это тот лишь добродушно хмыкнул, поправляя шляпу:       — В полном порядке, просто переутомилась. Вы ее…?       — Муж, — встряхнув головой и ругнувшись на отсутствие манер, Аластор протянул ладонь, представившись.       — Сессилии требуется отдых. В целом ей желательно ограничить физическую активность. В ее положении это может быть опасно.       Аластор настороженно нахмурился — ослышался?       — В каком положении, доктор? — на это он рассмеялся:       — А, так ваша дорогая супруга не рассказала? Или, скорее, сама не догадывалась. Она ждет ребенка. Третий месяц. Вот и причина ее недомоганий.       Ребенок?.. Значит… тогда получилось?..       — Я могу к ней зайти? — замогильным тоном поинтересовался шокированный Аластор, прежде чем на негнущихся ногах зайти в полутемную гримерную, где на кушетке лежала все же бледная Сессилия. Ресницы затрепетали, прежде чем она чуть приоткрыла глаза и вяло усмехнулась — не каждый день она видит мужа таким напуганным.       — Тебе уже сказали? — поморщившись от непривычной слабости по телу, она судорожно вздохнула и снова прикрыла глаза. Сессилия почувствовала, как молчаливый супруг осторожно, будто в страхе навредить, опустился на край кушетки.       — Как ты себя чувствуешь?       — Отвратительно, — отшутилась девушка, — Да еще и номер сорвался. Хуже не придумаешь.       — Ты знала? — на настороженный прожигающий взгляд Аластора аккуратно помотала головой, вздыхая и в инстинктивном порыве положив ладонь на живот — вот и отыскалась причина того, что она с трудом влезла в любимое платье:       — Нет… я бы сразу сказала тебе, Ал, — он ненавязчиво взял ее вторую ладонь в свою, крепко сжимая. Они ведь этого и добивались, не так ли? Тогда почему он все еще дрожит после таких новостей? Успешный радиоведущий — и серийный убийца ночью. Станет отцом… хорошим ли? Своего отца Аластор никогда не знал, матушка с неохотой о нем говорила, а если и рассказывала, покрывала отборнейшими ругательствами на французском.       Теперь их станет трое. У них с Сессилией будет ребенок.       Как бы сейчас это ни звучало странно и непривычно.