Глава 25. Иллюзия выбора

Воздух в особняке Сальваторе был густ от напряжения и целеустремленности. Инициатива исходила от Деймона, но все понимали, чьей волей он был движим. — Мы должны найти их первыми, — заявил Деймон, расхаживая по гостиной. — Если Клаус достигнет своей цели, он станет непобедим. Мы должны остановить его. Стефан смотрел на брата с нескрываемым беспокойством. Эта одержимость была ему слишком знакома. — Деймон, мы не знаем, где они. Искать их — всё равно что искать иголку в стоге сена. — А у нас есть свой магнит, — парировал Деймон, бросая взгляд на Соню. Она сидела, скромно опустив глаза, её пальцы перебирали край свитера. Когда она поднимала взгляд на Деймона, в её глазах читалась такая надежда и вера в него, что он готов был ради этого сжечь весь мир. — Мы просто должны остановить его, Деймон, — тихо говорила она ему, когда они оставались наедине. — Я не хочу мести. Я просто хочу, чтобы он больше никому не мог причинить зло. Это была ложь, выверенная до мелочей. И Деймон, этот циничный, видавший виды вампир, верил ей, как мальчишка. Он рыскал по своим старым связям, заставлял Стефана и других прочесывать архивы, проверять каждый намёк. Он был её орудием, и она направляла его с пугающей точностью. Пока все были заняты поисками, Бонни вела свою тихую войну. Записи, которые Соня тайком передала ей из коллекции Кола, были бесценны. Древние фолианты, трактаты по трансмутации и тёмной биологии. Бонни днями и ночами сидела в подвале, окружённая свечами и книгами, пытаясь найти заклинание, способное обратить вампира обратно в человека. Цена была известна — жизнь Клауса. Но ей нужно было успеть до этого момента. Тайлер. Его состояние становилось всё более очевидным. Когда Соня была рядом, он был спокоен, сосредоточен, его гибридная сущность и человеческие чувства находились в хрупком равновесии. Но стоило ей исчезнуть из поля зрения, как он становился нервным, раздражительным. Он путал голод вампира с инстинктом оборотня и с мучительной, чисто человеческой тревогой за неё. — С ней всё в порядке? — он мог спросить у Деймона десятки раз за вечер, и в его голосе звучало что-то первобытное. — Отстань, щенок, она со мной, — огрызался Деймон, но не мог не заметить эту одержимость. Соня видела это. И в отличие от Деймона, которого она без зазрения совести использовала, к Тайлеру она испытывала нечто иное. Благодарность? Да. Уважение? Безусловно. Она не смела водить его за нос, потому что его преданность была единственной по-настоящему искренней вещью в её новой жизни. Единственное, чего она хотела для него — чтобы Бонни нашла выход. Елена наблюдала за всем этим с растущим беспокойством. Она видела, как Деймон и Тайлер, два сильных, независимых существа, полностью попали под чары Сони. И она видела, что Соня не отдаёт своего сердца ни одному из них. Она играет с ними? Или просто не может выбрать? Но самое пугающее посещало Елену по ночам. Она ловила себя на мысли, которая леденила её кровь: А что, если Соня всё ещё любит Клауса? Ведь её одержимость им была слишком сильна, слишком лична. Что, если всё это — поиски, попытки «остановить» его — лишь предлог? Может, она хочет найти его не для того, чтобы убить, а чтобы снова завоевать его сердце? Доказать, что она сильнее, что она та, кто должен быть с ним? Дать ему понять, что она простит всё, лишь бы быть рядом? Эта мысль пугала Елену больше, чем очевидная ненависть. Потому что если Соня всё ещё любит Клауса, то все они — Деймон, Тайлер, она сама — всего лишь пешки в их древней, тёмной игре. И финал этой игры будет не их победой, а воссоединением двух монстров, что приведёт к ещё большей катастрофе. Она пыталась заглушить этот голос, но он возвращался снова и снова, особенно когда она видела, как Соня смотрит в окно, её лицо застывает в задумчивости, а в глазах плещется не гнев, а какая-то странная, болезненная тоска. Однажды Елена собралась с духом, чтобы поговорить с Соней, предупредить её, спросить. Но когда их взгляды встретились, слова застряли у неё в горле. В зелёных глазах Сони было нечто такое, что кричало: «Не лезь. Не испытывай судьбу». И Елена, повинуясь инстинкту самосохранения, отступила. Игра достигала своего пика, и никто, кроме самой Сони, не знал, какая карта ляжет на стол последней.