Эпизод XII. Судьба Тайлера Невилла

«Мальчик, мой, тебе не о чем печалиться», — из ниоткуда вспоминаются слова. Поезд трогается, и тяжёлые удары букс навсегда отрезают пассажира от прошлого. Тучи раздвигаются, а Тайлер убирает пористые шторы, потому что пестрота изрешечённого солнечными зайчиками купе слишком загадочна. Комната свободна от попутчиков. И барачный делёж пространства между тремя этажами полок, как-то принято в европейских поездах, не тяготит одинокого пассажира. Тайлер мысленно пробегается по вагонам и как наяву видит пустующие кресла. Он хочет подняться и открыть дверь, но остаётся на месте. Взор уносится в обитель холмов за окном. Каждый раз при виде стада овец глаза радуются. Поля сменяются перелесками. Редкие деревни сливаются с остальным пейзажем. Встречная река никогда не остаётся зрительным образом. Она усиливает грохот колёс — вторгается в защищённое купе. Тайлер с досадой замечает, что он не только наблюдатель: «Хоть вещи дали забрать». Тишина и горное ущелье направляют мысль вперёд. А та, отталкивалась от лиминального случая, учится ценить наличное. В слове «лиминальный» читается значение «предельный» или «пороговый». Именно так Тайлер называет пограничную ситуацию, которая грозит гибелью или другой бедой. Он не успел добраться до вокзала. На восклицания: «Вы не имеете права!» — незнакомцы ответили кляпом и транквилизатором. Через сонный треск в голове пробивалось восковое убранство помещения и давление пут на спину и руки. Вспыхивали фигуры в белых халатах. Распахивался чемоданчик. Блеск иглы слепил глаза. Всё замерло. Из иллюзорного хоровода выхватился Саймон Иллинг, озадаченно прижавший трубку к уху. Звяк смутил и собрал разум воедино. Тайлер определённо видел спиральный проводок, что тянулся к пахнущему древностью устройству. Коричневый дисковый телефон — заговор учителей не так сильно его обескуражил, как это. Вдруг слух зацепился за негодующий вопль ассистент-профессора: «Что? Да чтоб Вам всем саммонифицироваться! Как забирает? Кто?» Голос резко осел. Схватившись за рот, Саймон молча внимал пояснению своего тёзки — спокойный и несколько ироничный голос теперь долетал и до Тайлера. Обиженный и иногда приглушаемый визг стал отчаянным привеском к уже решённому делу: «Значит, сам Фёрнихоу позвонил? А этого нам куда? Так… Понятно. Ручаются сохранить тайну? Нет, Солус, знаешь, не верю я им. Не верю! Всё рушится, а они вдруг захотели одного студентика вытащить! Как будто мы здесь кого-то убиваем! Нет, писать жалобу я не собираюсь. Так. Так. Но ведь… Да ну тебя!» Псевдофабричные решётчатые платформы и неогороженные лестничные клетки да лифты растворились неумолимым присутствием настоящего. Все площадки, вспоминает Тайлер, были нанизаны на сверкающие шесты. Мысль не может задержаться на дезориентирующем рассудок нагромождении мест в пространстве. Короткое сообщение в «Пейджере» всякий раз успокаивает. Тайлер увидел его сразу же, очнувшись в купе. В ту ночь он сильно утомился и валился с ног. Его преподаватель Уолтер Гринстин проводил его и помог взобраться на поезд. Думается, Тайлер уснул прямо на руках у стюардесс. А прощание с профессором вышло теплее, чем следовало ожидать. «L. Holtmeier? Выходит, директор школы. Академии? Или всё-таки школы? Что ж, раз мне суждено снова сделаться школьником, то слава Богу и за это. Страшно подумать, если бы не этот Фёрнихоу, мне, должно быть, стёрли бы память. Вот живешь и знаешь: «Я Тайлер. На каникулах поеду к родителям». А потом — хоба! Теперь ты какой-нибудь Оливер, сирота, конферансье. Семья получает извещение о смерти… А так хоть что-то. Лучше, чем ничего», — прильнув носом и лбом к окну, Тайлер провожает взглядом уходящий берег. Море распростирается от горизонта до горизонта. «Школа, академия, школа…» — скучающим тоном шепчет и гадает о любви. — Не просто школа, а Высшая Школа. — Вслух твердит Тайлер. — Поскольку мы едем в Фрайбург, надо помнить, что в Германии система образования устроена иначе, чем у нас. — Вздыхая, он, задумывается. — Как же хорошо свалить с этого проклятого острова! — К концу голос сникает, потому что, разговаривая с самим собой, Тайлер чувствует себя некомфортно и глупо. Волны беспомощно бьют о бетонные сваи, поддерживающие трансокеанический мост. Пара исчезающих вдалеке птиц нарушает монохромное полотно небосвода. Тайлер неохотно берёт последний кусок печенья и едва не давится, падает головой мимо подушки. Меланхолия накатывает и он лезет в интернет. Улыбка возникает на растрогавшемся лице Тайлера, когда оказывается, что все ножи с фиксированным клинком вне зависимости от длины лезвия разрешены к хранению. Носить с собой он их не собирается. Поэтому такая новость для него лучше любого подарка на День Рождения. С Днём Рождения, Тайлер! Скорее всего, Вы уже переварили информацию из первого письма и способны к взвешенным суждениям. И так как Вас переводят под нашу ответственность, предстоит выбор специальности. Учитывая Ваш нынешний уровень, Вы можете записаться по направлениям «Фортепиано / Клавесин», «Киномузыка», «Интерпретация новой фортепианной музыки», «Фортепианная импровизация», «Композиция», «Теория музыки», «Орган», «Скрипка», «Альт». У каждой специальности есть свои преимущества и недостатки. Выбрав «Фортепиано / Клавесин», Вы поступите весьма разумно. Потому что в случае успеха Вы добьётесь максимальной возможной для академического музыканта известности. Ведь слава пианиста стоит наравне со славой дирижёра. Гастроли, обожание публики — все эти прелести посыплются Вам на голову, если Вы приложите необходимые усилия. Кроме того Вашим педагогом будет Жан-Кристоф Дижу. А это уже говорит о многом. Путь скрипки я бы Вам не советовал: каким бы профессионалом Джулия Шрёдер не была, сделать Вас женщиной не в её власти. Хотя может Вы рискнёте перебороть стереотипы публики и своим гениальным исполнением сумеете зажечь сердца. Никто за Вас этот выбор не сделает. Если Ваши запросы скромны, то Вам подойдёт специальность «Орган». Занимаясь с Давидом Франке, Вы получите наставления от настоящего мастера и перспективу стабильного рабочего места. Низкий уровень конкуренции также может прийтись Вам по душе. Насчёт направления «Композиция»… Этот вариант не стоит рассматривать. Единственному оставшемуся педагогу, Брайану Фёрнихоу, уже далеко за восемьдесят. Нет причин надеяться, что класс сочинения проживёт дольше самого учителя. «Композиция» — самая невостребованная и бесполезная специальность. Вы только зря потратите время и силы на изучение устаревшей теории, зря испортите свой художественный вкус постижением неактуальных стилей. Никаких гарантий работы. Единицы композиторов могут заполучить нищенское и непостоянное жалование. И Вам в любом случае придётся подрабатывать учителем музыки или концертирующим пианистом. Причём второго сорта, ведь масса времени утекла впустую. Докторская грамота будет пылиться на каминной полке рядом с фотографией Вашей молодости, напоминающей о потерянных годах. Великое удовольствие получать отказы у одного исполнителя за другим, складывать немые партитуры в стопку, чтобы зимой от безденежья их жечь. Участь альтиста и того радужнее. Хлеб рядового члена оркестра — вполне достойная среднего человека пища. Но если же Вас действительно тянет к творчеству, то считайте, специально для Вас создано направление «Киномузыка». Профессор Корнелиус Швейр послужит Вам проводником в удивительный мир современных технологий. Вы побываете в настоящей лаборатории создания фильмов, будете лицезреть чудо возникновения высшего из искусств. Наша школа сотрудничает с рядом крупнейших компаний, среди которых: Disney, Netflix. Кто знает, может именно Вам суждено создать саундтрек к новому сезону «Очень странных дел». Как видите, наше учебное заведение предоставляет студентам все возможности для карьерного роста и личностного развития. L. Holtmeier @HMF Не дойдя и до половины, Тайлер замечает, что мысли растекаются в стороны и что продраться через вязкий массив текста слишком трудно. Даже на мгновение вновь мелькнувшая фраза: «Мальчик, мой, тебе не о чем печалиться» — исчезает в туманной дымке, копоти механического роя служанок рефлексии, точнее световых рефлексов основного источника, прущего к тотальному осмыслению, интегральному осмыслению, сериализации, полифонии параметром… не то… эти световые рефлексы калейдоскопом раскинулись куда хватит глаз, свернулись, словно обрывки серебристой фольги, отпечатались дымящимися тенями и сделались так неразличимыми. Растворившись вместе с заблокированной ими мыслью, они оставили после себя геометрическую ясность лаконичного интерьера. Кружка всё ещё теплеет в руке. Тайлер опускает в кружку лимонную дольку и не может отстраниться от образа Фиби. Она забегая в комнату, шуршит мешковатыми вейдерсами и безыскусным полушёпотом зовёт потрошить рыбу. В чередующее охристые плоскости с бирюзовыми пространство врывается милое шоколадное лицо в ореоле глубокого цвета кудрей и сияет вечной зубастой улыбкой. Явившись, беззвучно смеётся и хватает его за воротник да тащит на рыбалку. Удочка предусмотрена только для окуней? Ничего, будем ловить касаток. Ивонн тоже приглашена. Зачем? Видение исчезает, а глазёнки продолжают мысленно преследовать. Осознание истинности одиночества ничуть не помогает перестать размышлять на тему любви и дружбы. Тайлер понимает, что он запутался, что чай уже допит. Корпус жжёт. Следовательно, чайник ещё горячий. Да и пакетиков более, чем достаточно. Сизая тучка словно создана, чтобы заслонить собой солнце и больше ни для чего. На минуту Тайлером завладевает чудаковатое настроение. В приливе вдохновения он бодро выдвигает из-под кровати футляр, кладёт его рядом с собой и раскрывает. Вид жалкого огрызка канифоли вызывает боль, реминисценцию сухого и писклявого звучания несмазанных струн. Тошнота направляет руки. Те беспокойно складывают всё обратно, чтобы ничто не напоминало о незаконченном и не дразнило нетерпеливость. Обречённое чувство томит и будоражит сердце. Трепетная тоска сжимается в мучительный комочек. Отсутствие Фиби так болезненно ощущается, что некая непередаваемая сладость и нега окутывает всё тело. Страстный порыв стиснуть её широкие плечи, беспрестанно лобзать её тонко очерченные губы уносится в заоблачные мечты, в елани дёрновых туч, мясистые и полные волнительного, неровного дыхания. Если бы Тайлер обладал хорошим вокалом, он бы воспел ангельский облик Фиби: чудесную, как дымчатый кварц, кожу, милый пряничный носик, маленькие светлые круглые глазки, широкую простую улыбку и колыхающиеся под рубашкой чашечки грудей. Пути возврата нет. Директор ждёт. Тайлер, немного закатав рукав, проверяет наручные часы. Действие, не таящее в себе большого смысла, помогает, однако, сориентироваться. Раньше он искал отдушину в кузнечном деле и музыке. Без материалов заниматься этим сейчас невозможно. Поэтому из саквояжа извлекается пара вафель, обёрнутых в салфетку. Тишина отдаёт напряжением. Она пропитана тревогой и неопределённостью, а ещё безлюдьем. Лёгкое бренчание состава почти не замечается. Хотя Тайлер не любит мёртвую музыку, не может без всё нарастающего раздражения слушать записи, есть моменты, когда проигрыватель суть меньшее зло. Тогда Тайлер, помня о том, насколько легко привыкнуть к фонограмме и как удовольствие, перерастая в зависимость, начинает приносить страдания и всё в итоге превращается в добровольную пытку, открывает блокнот, смотрит, какую симфонию Гайдна он слушал в последний раз, и включает следующую. Правда, Тайлер пока ещё не придумал, что он будет делать, когда дойдёт до последней: начнёт всё сначала, или перейдёт к Моцарту. Ещё Тайлер не расстаётся со сборником «Тысячи и одной ночи». Мысль о плохих концовках потому ему неприятна. Что явно играет не в пользу Моцарта. Тайлер не проводит границы между сказкой и симфонией. Оба жанра для него повествуют о не омрачённых излишней рефлексией приключениях. Бывает, что Тайлер забывает, на каком факультете он учится, но чтобы забыть какую-нибудь историю — никогда. Только перечитывать — восстанавливать детали, находить новые связи, отсылки, намёки. Как немыслимо одновременно внимать двум телепередачам, так и прослушивание симфонии фоном, по мнению Тайлера, бессмысленно. Пенистое тесто заставляет его остановиться. Тягучая карамельная начинка сама располагает к тому, чтобы унестись воображением за горизонт в другую, невиданную страну, языка которой он не знает. Сердце вздрагивает. Напряжение внимания вновь высекает искру. Волнительный образ загорается и пламенеет. Округлые черты лица, чернильные брови-запятые или брови-пиявки, вздымающаяся грудь — точно снаряд оглушает Тайлера, точно рубашка и брюки вспыхивают пожаром, точно он сам вот-вот испепелится. Бешено бурлит поток желания в крови, неистовствует и жжёт, как лава. Током бьёт импульс накинуться на смуглое теле и с каждой секундой бездействия его сила нарастает. Ореол кудрей по-змеиному дышит, короткое летнее платьице развевается как в воде. Белеет прислонившаяся к стеклу ладонь. Окно делается иллюминатором, а вагон — подводной лодкой. Тонкие малиновые губы стиснуты ухмылкой, выражающей скучающее ожидание с лёгкой ноткой неудовольствия. Дерзкий взгляд электрической лампочкой прорезает сапфировый массив. Уши превращаются в наковальни, в каждой по шестьдесят четыре поджелудочка. Рука ныряет в пасть. Безглазая рыба и не пытается сомкнуть челюсти. Рука возвращается с красно-розовым корнем. Прекратив внутренние рассуждения, Тайлер отправляет редиску в рот и оглядывается. Рябь на водной глади. Узкие морщинки облаков и покинувшее зенит солнце. Ненавистная кашица неохотно перемалывается зубами. В наушниках гремят финальные фанфары. Нет, они не возвещают победу разума. Тайлер спохватывается: пока он сидел в тишине, то мог контролировать шумы в поезде. Теперь же за ним наверняка следят, а он про это ничего и не знает. Небрежно дёрнув за общий провод, Тайлер вскакивает с постели и, не надевая обувь, в носках подбегает к двери, замирает, резко высовывается и не видит никого. Вид пустой чашки печалит Тайлера. Он накрывает её салфеткой. Не находя себе места, Тайлер решает прекратить опостылевшие ощущения. Чтобы размягчить онемевшее нёбо, он из дорожного чемодана, до этого мирно почивающего под круглым серебристым столом, вынимает старую куртку-ветровку: в левом карманчике остался ещё один леденец. Сунув последнюю конфету в рот, Тайлер успокаивается и возвращается к телефону. Палец зависает над экраном и вдруг щёлкает на иконку «Пейджера». Его хозяин особо не задумывается над тем, что новые сообщения бы всплыли в виде уведомления, да и никакой нужды проверять чат чаще, чем раз в день, нет. Тайлер скользит взглядом по сообщению директора. «Фортепиано, фортепианная, скрипка…» — хмуро повторяет он про себя, наткнувшийся на доказательство, что против него ведётся шпионаж. Украдкой покинув купе, предельно осторожно, дабы не спугнуть предполагаемого лазутчика, Тайлер проверяет соседние комнаты: та, что напротив, пуста, левая тоже. Тогда он аккуратно приоткрывает дверь купе справа от своего. Зацепившись взглядом за незнакомую спину, он собирается угрожающе воскликнуть. Но быстрее, чем он успевает раскрыть рот, стюардесса оборачивается: — Вам что-то угодно? — Если не трудно, принесите кипятка. — Три пятьдесят с Вас будет. Тайлер суёт руку в карман, вынимает кое-какую мелочь, и корит себя: «Ну разве я не дурак?»

***

«Что это», — недовольно понимает Тайлер, что интернет-алгоритм включил после симфонии Гайдна другую музыку. Покачивающийся аккомпанемент синтезатора так слащав, что Тайлер не сразу догадывается остановить трек. Тупо уставившись в экран, он бурчит: «А главное — почему? Ведь это даже не классика». Ещё более приторный голос вторгается, неся с собой банальные мотивы и словесную околесицу: «Если забывая… Если забывая… Забывание. Забывание. Если забывая… Забывание. Забывание. Я забыла». Раздражённо щёлкнув языком, Тайлер собирается прекратить издевательство над собой. Вступает другой голос. Тайлер медлит, несколько удивлённый распевкой гласной «о» контральто. Характер её одновременно и противоречит беспечной музыке сопрано и синтезатора, и дополняет её. Она кажется печальным, но собранным итогом, суровой и светлой грустью или смирением с чем-то неизбежным. «Если забывая мои… Если забывая мои… Забывание. Забывание. Если забывая мои… Если забывая мои… Забывание. Забывание. Деревья! Деревья!» — едва не поперхнувшись, Тайлер осознаёт, что попался на дрянную любительскую поделку, он помнит, как Фабьен прикола ради врубал заведомо дурацкую песню, как все, кроме Юджина и Бонифаса заливались смехом, угорая от фальши, наивности и бредового текста. «О! Деревья! Птицы! О! Деревья! Птицы! Кофе, кофе, кофе, кофе…» — холодная ненависть к дурацким стонам наполняет Тайлера. Он уже не может удовлетвориться тем, чтобы выключить музыку на шторке уведомлений, открывает вкладку с проигрывателем и опускает палец на заветный значок в виде двух палочек. «Помнишь ли ты? Помнишь ли ты-ы? Помнишь ли ты? Помнишь ли ты-ы? Помнишь ли ты? Помнишь ли ты-ы?» — несмотря ни на что отвечает нелепым заклинанием контральто. А сопрано взрывается бессловесными возгласами. «Почему оно до сих пор играет? А эта что ли подражает тем птицам, которых забыла?» — щиплет Тайлер себя за бороду: желание бороться с непослушным экраном пропало. Он зажимает боковую кнопку и ждёт. Рука ослабевает. Все предшествующее окрашивается в серьёзные тона, когда трели сменяет бесконечно печальный и архаически сдержанный дуэт низких женских голосов. До слуха остолбеневшего Тайлера доносится новый рисунок аккомпанемента. Резкая смена отдаётся таким просветлением, что невозможно было слушать музыку без боли. Сначала скрипка, потом сопрано комментируют мысль дуэта. Дальше возвращение на том же аккомпанементе: «Если забывая моё настроение… Если забывая моё настроение… Моё настроение. Моё настроение, моё настроение, моё настроение», — голос в волнении торопится. Тайлер прикидывает: «Может, в топе такая искренность и невозможна. Но тогда, должно быть, это извод авторского рока, когда, если не считать нонконформизма, от рок-музыки остаются рожки да ножки», — скучающе полагает он и вновь прикладывает палец к клавише выключения телефона. «Деревья! Птицы! Шампунь, шампунь, шампунь, шампунь… Футбол. Футбол. Футбол. Футбол. Стулья… Стулья… Стулья. Стулья!» — Тайлер хочет возразить: «Что за ерунда?! Как будто речь идёт о по-настоящему важном. Помню ли я? Хорошо, скажу, да, помню! Слава Всевышнему, не стёрли мне память! Помню и наглую морду Солуса, и каменную физиономию подлеца Лололошки, и Карла, и Брэндона, и яичную лавку Армана! Но по сути значение имеет только то, что я помню Фиби, и готов поклясться, что она прекраснейшее существо на свете, и объявить тому, кто станет с этим спорить, дуэль на кинжалах…» — мысль Тайлера осекается. Он вспоминает, что никогда не тренировался бою, ни огнестрельному, ни рукопашному, что не умеет обращаться даже с холодным оружием. Вновь возникший печальный дуэт словно оплакивал самого Тайлера. Весёлая, беззаботная скрипка куда-то ведёт, к ней присоединяется её сестра, вместе они образуют внушительную силу, поэтому уже не так сильно поражает, когда пространство заполняет сложное взаимодействие свободных голосов трио. Не зная, как разобраться в контрапункте эмоций, слух хватается за декламацию, простую неинтонируемую декламацию, которая ложилась поверх музыки: «Я помню грибы. Я помню свет свечи. Я помню. раннее утреннее кофе. Я помню рыбу. Я помню новостную газету», — эти обрывки реальности заставляют Тайлера с тревогой и облегчением прыгать взором по простым вещам, его окружающим: кружка, стол, океан, саквояж, одеяло, чайник, колбасная косичка… «Я помню мороженое. Я думаю о жизни Шекспира». Слишком таинственный намёк среди кристальной простоты, детской наивности. Тайлер боится, что ему предстоит разгадывать эти слова всю дальнейшую жизнь. «О мёд! О мёд! О мёд! О мёд!» — скрипка, подражающие птицам сопрано, мудрое контральто — всё исчезает где-то вдали. Когда воцарилась тишина, Тайлер дрожащей рукой вынимает один за другим наушники. Он чувствует, что перед ним раскрылась бездна, не хочет, чтобы она закрывалась, не лезет в саквояж за редиской. «Значит, «Песня памяти» Мередит Монк…» — отмечает Тайлер про себя и делает запись в блокноте. Солнце ещё далеко от горизонта, чай не остыл. Чётко следуя принципу разделения занятий, Тайлер оставляет давящую на сознание тишину нетронутой. Атмосфера напряжённая. Злополучное письмо перед глазами то рябится, то усилием воли собирается в поток однотипных букв. Корпя над текстом, Тайлер чувствует, как тяжело не отвлечься от неприятного глазу массива, чувствует, как пустым потоком через его мозг проходят предложения, вымывают собственные мысли и не предлагают ничего взамен. Общие фразы, глупые комплименты, ненужный пафос — выудить хоть какую-то информацию из этого мусора невозможно. Тайлер вздыхает и ещё раз пробегается взглядом по сообщению, надеясь таким образом схватить суть. Одно имя… Задумавшись, Тайлер не осознаёт, как ввёл фамилию учителя в поисковик, как, столкнувшись с определением: «Представитель и лидер академического направления Новая Сложность», — точно реальный netsurfer уже вбивает это словосочетание в строку. С изумлением он вчитывается в определения и описания этого стиля. Тайлер прикладывается губами к краю кружки и, не переставая удивляться, что такое вообще существует, сравнивает черты Новой Сложности с примитивной, но не отпускающей «Песней памяти». Веки опускаются. Воображению предстаёт Фрайбург. «Брайану это не понравится», — заключает Тайлер. Чайка пялится в окно. На море всё ещё штиль.

Я выбираю «Композицию».

@Darksmith