Дракон

      Путь через низкие горы оказался долгим и выматывающим. Прощание с родным домом оставило на сердце глубокую ноющую царапину. Впереди — только пугающая неизвестность. Ни выбора, ни надежд в так скоро опустевшем сердце.       Холодные своды небольшого замка полны эха и сырости. Необъятная толщина стен поражает: твердыня выдержит, кажется, любой натиск, но вот жить внутри наверняка тесно и тоскливо.       Сколько сейчас этому Бессарабу? Сорок? Господи, помоги…       Он встречает в небольшой, скудно обставленной комнате. Провожатых велит выйти. Бросает на тебя быстрый взгляд, в котором проскальзывает смущение. Так неидущее ему чувство вмиг скомкало всё впечатление — ты вдруг понимаешь, что он тоже волнуется.       Глаза у господаря Валахии ясные, льдистые, и нет в них никакого безумия, никаких сверкающих белков с того злосчастного портрета, только глубокая, затаённая грусть.       Молчит с минуту, будто собирается с мыслями и приглашает сесть в кресло у камелька. Нервно сцепив пальцы, произносит:       — Можешь мне не верить, Илона, но я воин, христианин и обычный человек. В этом ты убедишься сама, если захочешь. Я пойму, если не пожелаешь ко мне приближаться. Настаивать не буду. Ты получишь должное положение, этого довольно.       Столько лет несвободы, жестокие сражения, убитые родные… В глубине души ты ему всегда сочувствовала. Но нельзя, нельзя было. Кровопийца и дракон — таким он являлся для всех. Для всех, кроме твоего отца. Пожалуй, если бы не рассказы отца об этом удивительном человеке — добрые, честные рассказы — ты бы лучше осталась вдовствовать на всю оставшуюся жизнь.       Собравшись, ты произносишь давно заготовленное:       — Господарь, я вас не разочарую, но и вы не гневите бога.       Он будто и не слышал, заговорил о своём:       — Не глядите, что замок плохо обставлен. Я не привык к богатому убранству, мои дни прошли в военных походах и тюрьмах. Налью вина вам. И поесть сейчас принесут. Вы не замёрзли? Осень промозглая в этом году.       Ни войны, ни тюрьмы не сломали его и не изуродовали. Ты украдкой разглядываешь его и впервые думаешь как о мужчине. Сколько шрамов под этой алой суконной свитой? Многочисленные прорези для пуговиц на рукавах - словно раны от стрел на окровавленном теле.       Он подходит ближе к камельку. Отблески огня дрожат на тёмных тяжёлых прядях вьющихся волос. И в каждой пряди, ещё не потускневшей от седины — ненависть к пленителям. Они брили головы для удобства, господарь же рассыпал на плечи антрацитовые локоны в напоминание о том, что он никогда не предавал родины и муки принял напрасно. Обрамлённое ими лицо его казалось не таким строгим и угловатым, как могло бы.       Вы пьёте вино и постепенно беседа становится легче, вольнее. Он внимает, бросая долгие, тягучие взгляды. Заинтересованно молчит, пока слушает о твоём отце, о короле Венгрии и о том, как трудно складывается твоя судьба.       — Твоё вдовство — великое горе, — замечает князь. — Но ты говоришь о нём как о своём изъяне? Мне не показалось?       Ты вздыхаешь и отводишь взгляд. Второй брак — есть второй брак, единственный способ не замарать без вины имя.       Господарь усмехается.       — Рядом со мной, что бы ты ни вздумала сделать, останешься чистым ангелом. Это же я проливал реки крови. Таинство, которое нас ожидает, куда святее и сильнее всех земных бед и грехов. Я верю.       Ты, наконец, высказываешь то, что давно мечтала произнести наедине:       — Вы мстили за Мирчу и отца. Даже турки — и те поразились боярской жестокости. отрубили голову… ослепили… закопали заживо… С каких пор позволено творить подобные зверства?       Он ничего не отвечает, смотрит в одну точку, и вскоре это начинает пугать. Затем поднимает на тебя мягкий, особенный взгляд. Протягивает руку и помогает подняться из кресла. Он выше на голову — в такой близости это становится очевидным. Ему приходится чуть склониться, чтобы, убрав белокурый локон, осторожно взять тебя за шею сзади, отчего по всей спине рассыпаются мурашки.       Губы у князя чуть обветренные, с небольшой солоноватой трещинкой — их хочется ласкать в поцелуе долго и жадно. Он будто оттаивает, с каждой секундой наливаясь страстью. Зрелый, породистый, он быстро входит во вкус, горячее дыхание становится всё чаще.       Наконец, он отрывается и впивается в твою шею. Ни боли, ни страха, только забытая было обоими нежность.       Он хочет быть для тебя тем, кто он есть на самом деле. Одно слово — и отпустит, но будет ранен. Снова сожмётся тысячу раз разбитое сердце.       Пахнет дымом и ветром алое сукно, едва различимо бьётся тонкая голубая венка на виске, твою талию сжимает крепкая рука рыцаря и полководца, сурового судьи и неутомимого защитника. Ещё день или неделя — и его снова позовёт дикое поле и грохот стали. Если бы не это, вы бы оба провели вечер за игрой в гордое безразличие. Но демон войны овладел этими землями и каждый вечер может стать последним.       — Я чувствую, что время моё уходит, а я так и не был счастлив, — горько шепчет он.       — Я дам вам то, чего вы достойны, господарь.