Расспущенные волосы для неё редкость, особенно в эти дни.

Управляя гаремом ещё как-то жила поодаль от подсознательных страхов. Теперь же в них загоняла и Сениха Султан и эта дивная гостья. Да, она была под подозрением, которого объяснить госпожа не смогла бы. Тем более повелителю. Сидит на диване и смотрит на его руки, что с благодарностью Аллаху нежно и довольно сильно сжимают её. Другая же рука держит широкую чашку с чаем, которая уже стала достоянием Британской империи, что не совсем справедливо. — Моя госпожа, хвала Аллаху, Вы с нами, от чего жизнь всем стала ещё большей благодатью. Птичка моя, надеюсь, очень скоро уже и те кошмары манить перестанут в погоне за неведомым. — голос нежен, движения отточены, тепло исходит лишь от сердца султана Абдулхамида. — Это правда… Пускай не верят, только есть зацепки, с помощью Зульфет калфы всё очень скоро станет известно. — ответила, закрывая глаза. Усталость от отравление, о котором никто и не подозревает, а кошмарами все те сны далеко не были, всего лишь воспоминаниями подсознания. Ещё, быть может, подсказкой, враг очень близко, чуть ли не в этой комнате. Пришла и всё испортила, хоть и ещё до своего прибытия во дворец, лишь появившись в столице взялась за свои неверные дела. Точно цель от Парвуса переняла, стремление только было главным немного другое; то, о которое поранился в своё время Теодор Херзл. Рука мужчины тянется к её губам, что раньше никогда не было присуще их отношениям, пропитанным нежностью. Он боялся привязанности к ней исключительно чем-то одним, а она, — разочаровать падишаха. И взаимная боязнь сближала ещё больше, будто бы именно на ней и основывались их отношения как пары. — Мой султан? — голос становится игривее, учитывая усталость султанши. — Бидар Султан, та карета никогда не станет для меня меньшим горем чем утрата Ульвие. Вам стоит знать, что за птичку я готов воевать хоть с ордой Парвусов. За этот запах и Вашу голову на моей груди на всё пойду, без сомнений и лишних слов. — большой палец оглаживает уста нежно и горячо любимой черкески, а её глаза наполняются влагой. Потерять тебя нестерпимо, потерять себя куда проще, забыть политику, передать власть даже простому пекарю, отречься от всего прошлого и других госпожей, только не потерять бы свою птичку. Прикажи лишь, нежность моя, и мир станет твоим, люди начнут исполнять даже не сказанное, а птицы с травой будут звучать своими мелодиями лишь для тебя. — посреди этих мыслей где-то потерялся и просто заворожённо смотрел на госпожу сердца и души. Она деликатно освободила свою руку и протянула те самые записи, которые дополнила после Наиме. То, что могло раскрыть самую большую тайну последних дней. Да и к тому же его глаз нашёл бы зацепку и среди непонятных символов, после читания Шерлока Холмса Тахсином пашой, всё становилось посильным для халифа половины мира. Внимательно пробежав по листах глазами, выдохнул. Что-то привлекло внимание, но пока не понимал что именно. Повторил своё недолгое действие, наконец открыл рот, застыв на секунду: — Это касается политики, точно. Предчувствие… Первые буквы всех писем складываются в фамилию. — начал перебирать листы, дабы не пропустить ни одной. — Ротшильд. — вспоминая кого мог бы знать из английского высшего общества, медленно и отчётливо произнёс. — Можете забрать себе в таком случае. Только узнать бы как-то из этих слов ещё что-нибудь. Там будто молитва звучало это. — потянула третий лист и указала на слова, записанные дочерью. — В моих кошмарах. — добавила после небольшой паузы. Коснулась груди своего высокостатусного мужа и широко открыла глаза, словно вспомнила кое-что важное. Что могла знать, не покидая дворца ранее? В вакфе своём была довольно давно, эта же поездка чуть ли не обернулась трагедией. Воссоединение было сладостным же, никогда так долго ещё не находилась в его присутствии без всякого напряжения. Все дела остались там, в корочке, в памяти, а принадлежал в этот момент полностью нежности и глубокой любви. Дарил себя ей без остатка, вверял себя воле большой любви к Бидар Султан. И при том был полностью уверен, что и она поступает так же.