Глава 7. Очищение огнем.

«И когда буря закончится, ты не вспомнишь, как ты через нее прошел, как тебе удалось выжить. Но одна вещь будет неоспорима: ты больше не будешь тем же человеком, который вошел в эту бурю». В глазах больше не осталось слез — они выкипели, оставив лишь жгучую соль на щеках. Боль в теле была настолько невыносимой, что каждый следующий вдох казался девушке последним подвигом. Она лежала на кровати, утопая в холодном поту, простыни сбились в узлы, а голос давно охрип от криков, превратившись в жалкое, прерывистое хрипение. Часы, прошедшие с того момента, как она осушила флакон, казались бесконечной вечностью, проведенной в аду. Рядом, на самом краю матраса, сидел Рон. Его пальцы судорожно и крепко сжимали её ладонь, словно он пытался передать ей часть своей жизненной силы. В его глазах, покрасневших от бессонницы, застыло море тревоги и отчаяния. Над кроватью хлопотала пожилая женщина в светло-желтом халате. Как сквозь пелену, девушка вспомнила слова Рона: это колдомедик из больницы святого Мунго. Женщина выглядела крайне обеспокоенной. Она была чуть полноватой, с седыми прядями, пробивающимися в тугом пучке коричневых волос. Её руки двигались быстро и уверенно. Колдомедик наколдовала несколько магических сфер, которые зависли в воздухе, пульсируя и отслеживая состояние организма пациентки. Время от времени она вливала в измученную девушку обезболивающие зелья, но казалось, что они лишь на мгновение притупляют ту немыслимую агонию, что разрывала её изнутри. — Состояние тяжелое, но показатели в пределах нормы, — негромко произнесла женщина, обращаясь скорее к присутствующим мужчинам. — Организм борется. Она на удивление крепкая. В комнате, не находя себе места, мерил шагами пространство Кингсли. Грюм же неподвижно сидел в кресле у стены, навалившись всем телом на свою трость. Он молчал, но в обычно суровом взгляде читалось тяжелое напряжение.  — Скоро всё закончится, — прошептал Рон, сжимая её руку еще сильнее. Его голос дрожал, но он отчаянно старался сохранить остатки самообладания. Он провел мокрым холодным полотенцем по её пылающему лбу, стараясь облегчить страдания. — Слышишь? Еще немного. — Тьма потихоньку покидает её, — констатировала колдомедик, вычерчивая палочкой в воздухе очередную схему с мерцающим зеленоватым графиком.  Она обернулась к Кингсли и добавила вполголоса: — Я с таким никогда не сталкивалась... Такая сила. Темная, густая, почти осязаемая. Снейп — истинный гений, должна заметить. Мало у кого хватило бы мастерства и дерзости приготовить подобное зелье. Она снова склонилась над кроватью. — Вам очень повезло, мисс. Но девушка так не считала. Каждое волокно её мышц сковывало судорогой, по жилам вместо крови будто разливали раскаленную лаву. Она сама удивлялась, как еще не потеряла сознание от болевого шока. Обезболивающие чары колдомедика казались лишь каплей воды в горящем лесу. Прошло еще какое-то время, прежде чем пульсирующее пламя внутри начало понемногу стихать. Подушка была насквозь мокрой от слез и пота. Девушка сжимала руку Рона с такой нечеловеческой силой, что, казалось, вот-вот сломает ему кости, но он не шелохнулся, оставаясь её единственным якорем в эту страшную ночь. Вдруг колдомедик воскликнула, подавшись вперед: — Вот оно! Оно выходит! Кингсли мгновенно подошел ближе, впиваясь взглядом в светящуюся схему над телом больной. Там, где еще час назад клубилось огромное черное пятно, теперь сиял белый шар. Лишь тонкое, едва заметное черное свечение обрамляло его по краям, словно несмываемая тень. Девушка вспомнила предупреждение Снейпа: эта магия слишком глубока, её нельзя вытравить полностью без остатка. Но тишина... Облегчающая, благословенная тишина наконец воцарилась в её голове. Змеиное шипение, терзавшее её разум, смолкло. — Теперь ей нужен абсолютный покой, — женщина в желтом халате начала собирать свои вещи в небольшой чемоданчик. Прямой опасности больше нет. Она вышла из комнаты вместе с Кингсли, о чем-то негромко переговариваясь в коридоре. Грюм, до этого сидевший неподвижно, медленно поднялся. Его взгляд задержался на измученной девушке, а затем перешел на Рона, который так и не выпустил её ладонь. — Ты очень сильная, — скрипучим голосом произнес Грюм, и в его тоне промелькнуло нечто похожее на уважение. — Не каждый бы выдержал такую детоксикацию. Я удивлен. Сил на ответ не было. Девушка лишь молча лежала, чувствуя, как по телу всё еще проходит легкая дрожь — отголосок пережитой боли. — Думаю, вы нас еще удивите, Элиза, — добавил Грюм и, стуча протезом, вышел вслед за остальными. В комнате стало тихо. Рон по-прежнему сидел рядом, не сводя с неё глаз. Когда её веки начали медленно закрываться под тяжестью изнеможения, он осторожно погладил её по волосам. — Тебе нужно поспать, — тихо сказал он. — Ты молодец. Ты справилась. В его присутствии ей вдруг стало удивительно спокойно и уютно. Ощущение его теплой руки на голове стало последним, что она запомнила, прежде чем провалиться в глубокий, тяжелый, но наконец-то приносящий облегчение сон. … Сон не принес забвения. Сознание, подстегнутое  зельем Снейпа, сорвалось в крутое пике, пробивая плотные пласты времени. Девушка оказалась замурована в чужом теле, ощущая кожей колючий холод неотапливаемых коридоров приюта Вула. Мальчик сидел на полу в углу тесной комнаты. Перед ним стояла жестяная коробка, внутри которой лежали его единственные сокровища: погнутый наперсток, пара тусклых пуговиц и старые потертые часы на цепочке. Эти жалкие предметы были для него больше чем мелочью — они были доказательством того, что он существует, что у него есть хоть что-то свое в этом мире. Он касался их длинными, тонкими пальцами с такой сосредоточенностью, словно это были магические артефакты, дарующие власть. В дверь неистово колотили. Гулкие удары смешивались с визгливыми выкриками приютских мальчишек, чей страх перед «странным Томом» давно перерос в жажду расправы. — Выходи, Риддл! Мы знаем, что ты там прячешься со своим барахлом! Мы всё равно тебя достанем, маленькая ты тварь!  Том не шелохнулся. Он смотрел на свою коробку, и Элиза, запертая в его восприятии, ощущала, как внутри него пульсирует невыносимое, выжигающее одиночество. Это была боль, от которой хотелось выть, но он лишь крепче сжимал челюсти. В его душе отчаяние медленно превращалось в ледяную, хирургическую ярость. Мир ненавидел его, и эта ненависть была единственным топливом для той тьмы, что теперь пробуждалась в его жилах. Мальчик медленно закрыл глаза. На его бледном лице отразилось странное, почти блаженное спокойствие. Воздух в комнате загустел, задрожал от избыточного давления, став тяжелым и вязким. В следующую секунду удары сменились диким воплем. Невидимая, сокрушительная волна ударила в дверь с той стороны, отшвыривая нападавших мальчишек. Послышался сухой хруст ломающихся костей и тяжелые удары тел о стены коридора. Том не вздрагивал. Он сидел в эпицентре этого магического шторма, наслаждаясь звуками их боли. Для него это была единственно возможная музыка — симфония силы, которая наконец-то позволила ему защитить то малое, что он любил. Видение дернулось, закрутилось рваными кадрами, перенося её в иные стены. Хогвартс пах сыростью озера и старым пергаментом, но для юного Риддла он оставался тем же приютом, только в золоченой обертке. Он шел сквозь толпу учеников, и те невольно расступались, подчиняясь негласному приказу его воли. Элиза ощущала его внутреннее зрение: он препарировал каждого встречного, находя слабые места и скрытые пороки. Он видел их страх и упивался им, возводя вокруг своего сердца стену, которую не пробила бы ни одна молитва. Она видела его в библиотеке, в самом дальнем углу, где свет огарка свечи едва разгонял густой мрак. Перед ним лежала книга, чьи страницы похрустывали, словно сухие кости. Том читал, и его бледные пальцы ласково поглаживали переплет. Он методично вырезал из своей души всё, что могло сделать его уязвимым. Жалость, потребность в тепле, привязанность — эти чувства отправлялись в ментальную бездну, пока не осталась лишь сверкающая, как стальной клинок, воля. В какой-то момент он поднял голову. Его взгляд, пустой и бесконечно глубокий, был направлен в пустоту, прямо туда, где дрожало сознание незваной гостьи. Он не произнес ни слова, но этот холодный взор обжигал сильнее пламени. Элиза почувствовала, как её собственное «я» начинает истончаться, исчезать под этим тяжелым гнетом. Пробуждение было похоже на падение с высоты на твердый лед. Девушка резко села на кровати, жадно хватая ртом воздух. Её била крупная, неукротимая дрожь, а сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. — Элиза! — Рон подскочил к ней, протягивая руки, но она резко отодвинулась к самому изголовью, едва не вскрикнув. В его глазах светилось искреннее, честное беспокойство.  — Тише, всё закончилось, — Рон пытался говорить спокойно, хотя его пальцы заметно подрагивали. — Ночь прошла. Ты спала двое суток. Но теперь всё закончилось. — Оно не закончилось, Рон, — прохрипела она, прижимая ладони к вискам. Боль пульсировала в черепе в такт сердцебиению.  Она не стала рассказывать ему о том, как Том упивался хрустом чужих костей за дверью приютской комнаты, защищая свою жестяную коробку. Это знание было слишком грязным, оно оскверняло саму возможность нормального разговора. Рон со своим простым, добрым беспокойством казался ей сейчас существом с другой планеты — места, где еще существовал свет, не запятнанный тенью Риддла. — Я принесу воды, — сказал Рон, заметив её ледяную отстраненность. Она смотрела, как он выходит из комнаты, и впервые осознала, что тишина в её голове — это не свобода. Это пустое пространство, которое Том Риддл расчистил для самого себя. Он не просто оставил след в её крови. Он оставил в её памяти глубокие борозды, и отмыться от них было невозможно. … Тишина в комнате прервалась резким, сухим стуком каблуков по паркету. В дверях, подобно грозовой туче, материализовался Снейп. Его черная мантия казалась еще темнее в сером свете наступающих сумерек. Он проигнорировал Рона, который всё еще сжимал стакан с водой, и подошел к самой кровати. — Вижу, вы решили вернуться в мир живых, — произнес Снейп своим обычным, лишенным интонаций голосом, в котором едва уловимо проскользнула нотка едкого удовлетворения. — Смею заметить, возвращение было затяжным. Он бесцеремонно взял её за запястье, прижимая холодные пальцы к пульсу. Элиза вздрогнула — прикосновение Снейпа после раскаленного огня видений казалось ледяным. Мастер Зелий достал палочку и коротким, отточенным движением очертил в воздухе сложную фигуру. Над ладонью девушки вновь вспыхнула магическая схема: белый шар был на месте, но теперь его четко обрамляла тонкая, неподвижная черная кайма, похожая на застывшее затмение. — Стабильно, — коротко бросил Снейп, не глядя на неё. Он обернулся к Кингсли, который бесшумно замер в дверном проеме. — Резонанс утих. Зелье выжгло основные каналы связи, но барьер в её сознании — это лишь временная плотина. — Что это значит? — спросил Кингсли, его глубокий голос эхом отозвался в тишине комнаты. — Это значит, что Лорд не любит, когда двери захлопывают перед его носом, — Снейп наконец выпустил руку Элизы. — Он будет искать другие пути. Бруствер, нужно усилить охранные чары дома. Периметр Гриммо должен быть запечатан так, чтобы даже мысль о проникновении вызывала у Пожирателей паралич. Снейп в последний раз взглянул на измученное лицо девушки. В его черных глазах не было сочувствия, лишь холодный расчет профессионала, оценивающего результат сложного эксперимента. Когда тяжелые шаги мужчин стихли в коридоре, а Рон, повинуясь тихому знаку Кингсли, тоже вышел, Элиза осталась одна. Она лежала в полумраке, глядя в высокий потолок, по которому ползли причудливые тени от старой люстры. Ей было страшно. Но этот страх был странного, горького оттенка. Перед глазами всё еще стоял тот мальчик из приюта — одинокий, затравленный, прижимающий к груди свою коробку с сокровищами. Ей было искренне жаль его. Того, кем он мог бы стать, если бы хоть одна рука протянулась к нему не для удара, а для поддержки. Но в то же время она чувствовала ледяной холод, который исходил от его взрослой тени. Она помнила рассказы Рона и Грюма: бесконечные списки имен тех, кто больше не вернется домой. Замученные, убитые, сломленные... Тот мальчик из приюта не просто защищался — он выбрал путь, где чужая боль стала его единственным источником тепла. «Он зло», — твердила она себе, сжимая одеяло. — «Он чудовище, которое уничтожило мир Рона». Но память о том, как он наслаждался тишиной после криков, теперь жила в ней самой. Она понимала его логику, она чувствовала вкус его триумфа, и это понимание пугало её больше, чем сам Лорд. Элиза закрыла глаза, пытаясь отогнать образ серых приютских стен.