Глава 9. Почти дома.

«Самый опасный зверь - это человек, которого не любили». Дни и ночи на площади Гриммо окончательно слились в единый бесконечный цикл из боли и ожидания. Элиза жила в лазарете. Её работа начиналась с закатом, когда в штаб приносили первых раненых, и не заканчивалась с рассветом. В редкие часы затишья, когда стоны в палатах сменялись тяжелым сном, она не шла отдыхать. Вместо этого она жадно, до рези в глазах, вчитывалась в книги по траволечению и приготовлению мазей, которые Кингсли разрешил ей взять из библиотеки Блэков. Она впитывала знания как губка. Оказалось, что для дистилляции сока мандрагоры или смешивания толченого рога двурога с настойкой полыни не нужна волшебная палочка — нужны лишь твердая рука, терпение и точность.  Элиза чувствовала странный азарт, когда из-под её пестика выходила густая, пахнущая лесом мазь, способная стянуть края глубокого пореза. Несмотря на изнеможение, внутри неё крепло забытое чувство: она была на своем месте. Она больше не была обузой; она была тем звеном, которое не давало цепи разорваться окончательно. Тишина лазарета была нарушена резким хлопком аппарации в коридоре. Через минуту в дверях появился Снейп. Он выглядел так, будто сам только что вернулся с поля боя: лицо осунулось, под глазами залегли иссиня-черные тени, а привычная холодная маска едва скрывала предельную степень истощения. Он поставил на стол тяжелую сумку, в которой глухо звякнуло стекло. — Это всё, что удалось вынести под мантией, — сухо бросил он, кивнув на сумку. — Бадьян, основные антисептики и немного восстанавливающих мазей. Лаборатории Лорда теперь под круглосуточным надзором Малфоя-старшего, который совсем недавно вернулся из своего укрытия. Воровать у самих себя становится всё сложнее. Кингсли и Грюм, материализовавшиеся из тени коридора, подошли ближе. — Как обстановка, Северус? — низкий голос Кингсли вибрировал от напряжения. — Лорд в ярости, — Снейп выпрямился, и Элиза увидела, как в его пальцах дрожит край мантии. — Пожиратели прочесывают страну миля за милей. Он не понимает, почему связь с Сосудом оборвалась так резко. Тот факт, что он больше не чувствует её мыслей и не может транслировать свою волю, сводит его с ума. Он сотрясает Британию, Кингсли. Кровь льется рекой. Он пытает каждого, кто хотя бы отдаленно может знать о местонахождении Элизы. Ему нужно закончить ритуал, и он не остановится, пока не выжжет всё живое на своем пути. Снейп перевел взгляд на Элизу. В его глазах не было облегчения, только суровая, горькая правда. — Ваше присутствие здесь — тайна, которую мы храним ценой жизней тех, кто не вернулся в штаб за последние недели. Площадь Гриммо защищена древними чарами, которые скрывают её даже от взора Лорда. Пока что. Он сделал паузу, и его голос стал еще тише, приобретая зловещую четкость. — Но не обольщайтесь. Волан-де-Морт методичен. Он сужает круги вокруг Лондона. Это лишь вопрос времени, когда он найдет брешь или когда предательство откроет ему путь. На данный момент это место — ваша единственная крепость. Но стены этой крепости с каждым днем становятся всё тоньше. Элиза слушала его, сжимая в руках пузырек с настоем календулы. Слова Снейпа подтверждали её самые страшные догадки: пока она здесь бинтует раны и варит мази, снаружи гибнут люди просто за то, что она существует. Снейп и Кингсли ушли обсуждать новые меры обороны, а Элиза осталась в полумраке лазарета. Она подошла к окну и прикоснулась лбом к холодному стеклу. Где-то там, за невидимыми чарами, Лорд искал её, разрушая всё на своем пути. Ей было жалко того мальчика из приюта, которого она видела в своих снах, но тот монстр, который сейчас заливал Британию кровью, не вызывал в ней ничего, кроме ледяного ужаса и отвращения. … Скрип тяжелой входной двери внизу отозвался эхом по всему дому, заставив Элизу вздрогнуть. В штабе редко принимали гостей в такой час, если только это не было возвращением очередной разбитой группы. Послышались шаги — неровные, шаркающие, словно человек волочил ногу. Через минуту в дверях лазарета появился мужчина, которого Элиза раньше здесь не видела. На нем был старый, бесформенный дорожный плащ, покрытый слоями дорожной пыли и бурыми пятнами запекшейся крови. Волосы, сильно тронутые ранней сединой, беспорядочно лежали на лбу, а лицо, исчерченное тонкими шрамами, казалось бледным даже в свете тусклых светильников. Но взгляд его — теплый, глубокий и бесконечно печальный — заставил Элизу инстинктивно выпрямиться. — Вы, должно быть, Элиза, — мягко произнес он, слегка склонив голову. Голос его был хриплым — Я Римус Люпин. Руковожу разведкой Ордена. Простите мой вид, я только что с северных границ, не успел даже сбросить пыль. — Приятно познакомиться, мистер Люпин, — она быстро подошла к нему, протягивая чистое полотенце и стакан воды. — Вы ранены? Вам нужно присесть. — Всего лишь усталость, которая копится годами, — он благодарно принял стакан, его пальцы слегка подрагивали. — Но боюсь, мои новости заставят вас всех забыть об отдыхе. В комнату один за другим вошли Кингсли, Грюм и Снейп. Атмосфера мгновенно сгустилась, став почти осязаемой. Грюм запер дверь заклинанием, и его магический глаз бешено завертелся, сканируя стены, словно враг уже стоял за ними. — Римус, докладывай, — Грюм прохрипел это, не сводя взгляда с Люпина. — Что на севере? Почему так долго не было связи? Люпин тяжело опустился на стул и сложил руки на коленях. Он молчал несколько секунд, собираясь с духом, и когда заговорил, его голос звучал так, будто он доносился из глубокого колодца. — Ситуация катастрофическая. Лорд не просто собирает армию — он заключает союзы, о которых мы раньше и помыслить не могли. Он подписал договор с великанами, пообещав им земли, которые они потеряли века назад. И лесные ведьмы... те, что веками скрывались в темных чащах, теперь вышли на свет. Они патрулируют границы лесов, выслеживая наших связных. Мы в кольце, друзья. Ситуация стала чрезвычайно опасной. Теперь каждый выход за порог — это игра со смертью. Он поднял глаза на Кингсли, и в них отразился настоящий, первобытный ужас. — В рядах Пожирателей только и разговоров, что о «Сосуде». Все знают, что он ищет какую-то девчонку, но никто не знает, где она. Лорд лично пытает пленных. Я видел... я видел последствия. Он больше не просто наказывает. Он наслаждается процессом. Безжалостно раскидывается Круциатосом, а Авада Кедавра срывается с его палочки так часто, словно это обычное приветствие. Он в абсолютном восторге от того, что ему удалось одолеть Гарри Поттера. Это придало ему уверенности, граничащей с безумием. Теперь он хочет не просто власти — он хочет истребления Ордена до последнего человека. Чтобы сама память о нас была стерта. Люпин замолчал, судорожно сглотнув. Снейп стоял у стены, скрестив руки на груди, и его лицо превратилось в неподвижную маску. — Но самое страшное не это, — Люпин понизил голос до шепота, и Элиза почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Я видел его мельком на поле боя под Дерби. Кингсли, я был достаточно близко, чтобы почувствовать... это. Вокруг него концентрируется такая мощь, что воздух буквально трещит и пахнет озоном. Черная магия вьется вокруг него, как живая тень. Это мощь, от которой в жилах застывает кровь. Я в шоке от того, как ему удалось провернуть всё это у нас под носом! Вся эта подготовка, всё его воскрешение... и никто, понимаете? Никто из нас, даже старик Дамблдор, ни о чем не догадался! Мы играли в шахматы с гроссмейстером, пока он менял правила самой игры. Люпин резко подался вперед, впившись взглядом в Снейпа, словно ища у него подтверждения своему безумию. — Но его внешний вид... Это не тот изможденный, бледный монстр со змеиным лицом, о котором нам рассказывали выжившие на кладбище. Это не тот уродливый призрак. Кингсли, это его молодое воплощение! Он выглядит так, будто ему снова двадцать пять или тридцать. Его лицо... оно снова человеческое. Как? Как ему удалось вернуть себе ту форму, сохранив при этом знания и мощь темного бога? В комнате повисла мертвая тишина. Было слышно только, как трещит фитиль в свече. — Это немыслимо, — пробормотал Кингсли, потирая виски. — Ритуал требует... — Он чертов гений! — с горечью перебил его Люпин. — Волшебник такого ранга, которого мир еще не видел. Он не просто вернулся, он переродился. Он восстановил свою плоть, используя какую-то древнюю, забытую магию крови. Он стал воплощением всего того, чего мы боялись: молодой, полный сил и абсолютно безжалостный. Его сила гипнотизирует. Пожиратели смотрят на него как на бога. Элиза слушала это, прижав ладони к груди. В её голове всё еще стоял образ того мальчика из приюта, но теперь поверх него накладывался этот новый, сияющий и смертоносный облик. Она чувствовала, как внутри неё снова оживает та самая темная нота, резонируя со словами Люпина. — Он стал еще злее, — закончил Люпин, устало откидываясь на спинку стула. — Теперь в нем нет ни капли той слабости, что была раньше. Он ищет Элизу, чтобы закрепить это состояние. Чтобы этот Сосуд принял остатки его тьмы и сделал его бессмертие вечным. Если он найдет Гриммо... я не уверен, что даже наши древние чары выстоят против такой мощи. Элиза посмотрела на свои руки, которыми она еще час назад перевязывала раненого патрульного. Всё, что она делала, казалось таким ничтожным перед лицом этой надвигающейся бури. Она была маглом без магии, медсестрой в эпицентре магического апокалипсиса, за которой охотился самый совершенный хищник в истории их мира. … Кухня на площади Гриммо, обычно мрачная и пропахшая сыростью, в этот вечер преобразилась. Появление Римуса Люпина стало для штаба глотком чистого воздуха, которого им не хватало все эти недели. Нимфадора Тонкс, чьи волосы сегодня приобрели нежно-розовый оттенок, буквально светилась. Она не отходила от мужа ни на шаг, и когда они сели за стол, Римус накрыл её ладонь своей. В этом простом жесте было столько нерастраченной нежности и облегчения, что у Элизы на мгновение перехватило дыхание. Они казались идеальной парой, вырвавшей у войны крошечный клочок счастья. Молли Уизли, прибывшая вместе с Джинни, как только сова принесла весть о возвращении Римуса, развила на кухне бурную деятельность. Стол ломился от домашней еды: запеченная курица, дымящийся картофель, густые соусы и свежий хлеб. За ужином собрались почти все: Грюм, Кингсли, Джордж, Рон и еще несколько орденцев, чьи имена Элиза едва успела запомнить. Разговор поначалу был тяжелым. Люпин, чей голос всё еще звучал глухо, пересказывал новости с севера, о которых он докладывал Кингсли. Но по мере того, как пустели бутылки с вином, ледяная корка напряжения начала подтаивать. Элиза с удивлением наблюдала за Роном. В обсуждении стратегий он преображался: его манера анализировать передвижения врага и просчитывать вероятности поражала. Он был прирожденным стратегом, чье призвание раскрылось в самое мрачное время. — Гарри бы оценил этот маневр, — тихо произнес Джордж, и на мгновение за столом воцарилась тишина.  — Он всегда шел напролом, — с грустной улыбкой отозвалась Джинни. — Но именно его отвага давала нам веру. Они вспоминали Поттера не с плачем, а с какой-то светлой гордостью. Элиза, слушавшая эти истории, вдруг поймала себя на мысли, что чувствует себя частью этой семьи. За это время она по-настоящему сблизилась с Джинни, и Молли, несмотря на суровую дисциплину, та относилась к ней с материнской теплотой. Уже глубокой ночью, когда дом погрузился в сонную негу, Элиза и Рон вышли на крыльцо. Конец апреля выдался необычайно теплым. Небо над Лондоном, очистившееся от туч, было усыпано звездами — такими яркими и близкими, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Рон прислонился к перилам и закурил, выпуская в ночной воздух идеальные кольца дыма. Элиза смотрела на созвездия, и на мгновение война, оборотни и холодные глаза Риддла отступили на задний план. Здесь, в этой тишине, было безопасно. Он подошел ближе, так что Элиза почувствовала тепло, исходящее от него. — Люпин сегодня говорил, что Лорд теперь выглядит молодым и прекрасным, — Рон горько усмехнулся. — Это его самая большая ложь. Внешность — это просто обертка. Я видел его в министерстве, Элиза. До того, как всё рухнуло. Его магия... она пахнет гнилью и старой кровью, как бы красиво он ни выглядел. Он хочет захватить этот мир, потому что не умеет в нем просто жить. Он не понимает, каково это — сидеть со своими близкими, с самыми дорогими людьми. Он не знает любви и заботы матери… Элиза вздохнула. — Твоя мама... она удивительная, — негромко сказала Элиза, обхватив плечи руками. — Знаешь, если бы у меня была такая мать, как Молли, я бы, наверное, душу дьяволу продала за это. Она неловко рассмеялась, но в смехе проскользнула горечь. — Моя мать бросила меня, когда я была совсем маленькой. Просто отдала бабушке и ушла. Отца я и вовсе никогда не видела. Я всю жизнь была одна, понимаешь? Будто за стеклом. А здесь... с вами... я впервые почувствовала, что у меня есть дом. Вы стали мне очень дороги за это время, Рон. Рон медленно повернулся к ней. Дым от его сигареты окутывал его лицо мягкой дымкой. Он молча положил свою ладонь на её руку, и Элиза почувствовала, какая она горячая и мозолистая. — Я тоже долго не чувствовал этого, — его голос стал хриплым. — После смерти Гермионы и Гарри... я будто сам умер вместе с ними. Просто ходил, дышал, выполнял приказы, но внутри была пустота. Но когда появилась ты... я снова почувствовал себя живым. По-настоящему. Он медленно склонился к ней. Элиза видела его глаза, в которых отражался свет звезд, чувствовала его дыхание на своих губах. Её сердце пустилось в бешеный пляс, ладони вспотели. Она искренне хотела этого поцелуя, хотела раствориться в этом тепле, забыть о войне и тенях. Но в тот самый миг, когда их губы почти соприкоснулись, в глубине её сознания что-то щелкнуло. Словно холодная игла прошила мозг. Перед глазами на долю секунды вспыхнул образ: тонкие, бледные пальцы, поглаживающие переплет книги. Холодный, властный смех Риддла отозвался эхом в её ушах. Элиза вздрогнула и резко отшатнулась, едва не задев перила. — Я... я не могу, — выдохнула она, прижимая ладони к пылающим щекам. — Прости, Рон. Слишком... слишком много всего за один день. Повисла тяжелая, густая тишина. Рон замер, его рука всё еще была протянута к ней, застыв в пустоте. В его глазах отразилось целое море эмоций: сначала непонимание, потом обида, и, наконец, горькое смирение. Он медленно опустил руку и снова затянулся сигаретой, хотя она уже почти погасла. — Да, — глухо отозвался он, глядя куда-то в сторону темных крыш Лондона. — Наверное, ты права.  — Уже... уже слишком поздно, — пробормотала Элиза, не поднимая глаз. — Мне пора спать. Завтра тяжелый день в лазарете. Она почти бегом бросилась к двери, оставив Рона одного на крыльце под безучастным взглядом сотен звезд. Оказавшись в своей комнате, она прижалась спиной к закрытой двери и закрыла глаза. Сердце всё еще колотилось о ребра. Она хотела тепла Рона, но почему-то образ молодого Тома Риддла, о котором рассказывал Люпин, промелькнул перед её внутренним взором, вызывая странную, пугающую дрожь.