Глава 25. Предел милосердия II.

«Милосердие сильного — это лишь иная форма его господства». Несколькими часами позже Рон сидел на кухне штаба пропитанной запахом дешевого виски. Его до сих пор била мелкая дрожь. Перед глазами, точно выжженное на сетчатке клеймо, стояла картина: алые буквы, прорастающие сквозь плоть брата, и его предсмертный хрип, оборвавшийся на высокой, нечеловеческой ноте. Сколько еще? Сколько еще имен он должен вычеркнуть из своей жизни, прежде чем эта жадная тьма насытится? Рон зажмурился, впиваясь пальцами в виски. Бессилие ощущалось на языке как вкус ржавого железа. Почему он всегда оказывается в первом ряду зрителей, когда Смерть забирает лучших, оставляя его — слабого, бессильного, выжившего? Джордж… Его брат был мертв. Рон зажмурился, и в ушах тут же зазвучали его крики, от которых, казалось, сам воздух в комнате стал густым. А мать… Молли просто замолчала. Она застыла, превратившись в восковое изваяние собственного горя. А что будет с Элизой? Эта мысль была единственным живым нервом в его онемевшем сознании. Мысли спутались в один тугой, кровоточащий узел. Рон опрокинул в себя стопку виски, чувствуя, как жидкость обжигает горло, но не приносит облегчения. — Nuntius sanguineus, — хрип Грюма выдернул Рона из оцепенения. — Кровавый вестник. Аластор стоял в дверях, его лицо казалось вырубленным из старого дуба. — Старое черное проклятие. Оно превращает человека в живое письмо. Позволяет передать весть адресату… через муки жертвы. — Что? Но как это работает? —Тонкс, сидевшая рядом, подняла на Грюма лицо, которое сегодня было болезненно-серым, лишенным всякого цвета. — Проклятие дремлет в теле, пока тот, кому предназначено письмо, не коснется плоти, — Грюм тяжело проковылял к столу, чеканя шаг деревянной ногой. — Как только ты дотронулся до него, парень, магия пробудилась. Она вырезает слова изнутри, используя жизненную силу жертвы как топливо. Это путь в один конец. Это всегда смерть. Рон замер, глядя на свои ладони. Те самые ладони, которыми он коснулся Джорджа. Каждое слово Грюма вонзалось в него, как осколок стекла. — Ты ничего не смог бы сделать, мальчик мой, — Грюм положил тяжелую, мозолистую ладонь ему на плечо.  — Ублюдки… — бессильно выдохнула Тонкс, роняя голову на руки. — Я… я должен попытаться спасти Элизу, — медленно, почти по слогам прошептал Рон. В его голосе была только глухая безнадежность. — Исключено! — рявкнул Грюм, мгновенно сменив тон на командирский. — Это самоубийство! Ты пойдешь прямо в пасть к зверю. Он ждет тебя именно там. Рон издал короткий, сдавленный смешок, больше похожий на кашель. — Мне всё равно, Аластор. Я больше не могу так жить. Пусть лучше я сдохну сегодня в том лесу, чем продолжу существовать этим ничтожеством, которое только и делает, что хоронит близких. — Рон, прекрати… — Тонкс накрыла его ладонь своей, пытаясь передать крупицу тепла. — Пожалуйста, не кори себя. Ты не виноват. — Нет! Именно я и виноват! — Рон сорвался на крик, и слезы истерики, горячие и горькие, брызнули из его глаз. — Я не спас Гарри и Гермиону! Я смотрел, как умирает мой отец и как задыхается мой брат! Я дал им всем умереть… Я не оставлю Элизу этой твари! — Подумай о Молли, Рон! — взмолилась Тонкс, и её голос дрогнул. — Она не переживет, если потеряет и тебя. Это её убьет! Рон судорожно вздохнул, его губы превратились в тонкую белую линию. — О ней есть кому позаботиться. — Послушай меня, сопляк! — Грюм ударил кулаком по столу так, что бокалы жалобно звякнули. — Я не знаю, чего хочет от тебя Лорд, но это явно не прогулка под луной! Он и так собирается прикончить девчонку! Таков его план! Идти туда — значит подарить ему еще одну победу! — Вот такого значит ты мнения?!— Рон в ярости вскочил, опрокидывая стул. — Она рисковала собой ради Ордена! Пока мы тут отсиживаемся — она там одна! С этим… с этим дьяволом! Мы обязаны попытаться! — Твои порывы уже привели к непоправимым вещам! — Грюм навис над ним, его лицо исказилось от гнева. — Я приказываю тебе: ты останешься в штабе! Это не обсуждается! — И кто меня остановит? Ты? — Рон оскалился, и в его взгляде вспыхнуло безумие.— Вы нихера не можете сделать против него! Мы просто постепенно дохнем, ожидая очереди на кладбище! — Пожалуйста, прекратите! — закричала Тонкс, закрывая уши руками и низко склоняя голову к столу. — Мне плевать на твои приказы, Грюм. Я не потеряю еще и её! — прорычал Рон и, развернувшись, бросился к двери. — Стой, идиот! — взревел Грюм, выхватывая палочку, но Рон уже летел по коридору, сбивая углы. — Рон! Нет! — Тонкс вскочила, бросаясь следом. Грюм рванул вдогонку, рука уже вскинулась для оглушающего… Но было поздно. Глухой, резкий хлопок аппарации разорвал воздух прихожей, оставив после себя лишь звенящую тишину. Рон Уизли ушел. Ведомый безнадежностью. Он был готов умереть — ведь жить так, как раньше, было уже просто невыносимо. … Рон стоял на коленях и холод каменного пола, казалось, просачивался сквозь плоть прямо в кости. Огромный зал, тонущий в непроглядных тенях, лишь изредка оживал от неровных вспышек факелов. Прямо перед ним возвышалось массивное кресло — трон из черного дерева, чьи очертания в полумраке казались хищными и неестественно резкими. Всё его тело превратилось в одну сплошную, пульсирующую рану. Люциус Малфой, встретивший его на опушке Запретного леса сразу после аппарации, методично доводил тело Рона до исступления еще до того, как его привели сюда. Пытки Люциуса были холодными и техничными, но пытки Лорда… они были за гранью человеческого восприятия. В моменты, когда боль достигала пика, Рону хотелось только одного — чтобы мир окончательно померк. Чтобы это безумие прекратилось. Чтобы пришла Смерть, единственная милосердная гостья в его жизни. Бесконечные минуты под заклятием Круциатус выжигали в нем всё. Лорд пытал его с каким-то ледяным, расчетливым остервенением. Время от времени Риддл прерывал пытку, и его голос, тихий и вкрадчивый, разрезал тишину зала, требуя ответов: имя того, кто выдал им местонахождение штаба с пленными; расположение баз Ордена; их планы на ближайшее будущее... Но Рон молчал. Его разбитые губы были плотно сжаты, а в горле вместо слов клокотал лишь хриплый, надсадный кашель. Видя это упрямство, Лорд вплотную подошел к нему. Он болезненно, словно раскаленным клинком, ворвался в его сознание легилименцией. Это было долгое, методичное препарирование разума. Риддл перерывал воспоминания Рона, вырывая с корнем пласты памяти, ища хоть что-то конкретное, скрытое за пеленой агонии. Он давил всей мощью своего темного дара, ожидая, что ментальные щиты мальчишки рассыплются в прах под первым же ударом. Однако, к нескрываемому удивлению Лорда, он раз за разом натыкался на пустые коридоры и выжженные пустоши. В голове Уизли царил хаос: вспышки багрового света, крики Джорджа, запах гари и невыносимая, пульсирующая боль. Сколько бы Риддл ни пытался, он не мог выудить ни одной ценной детали. Память парня словно превратилась в лабиринт из битого стекла — окровавленный, бессвязный и абсолютно бесполезный. Казалось невозможным, чтобы этот недалекий парень мог так эффективно скрывать важную информацию, но факты были налицо: стратегические секреты Ордена оставались за пределами досягаемости Темного Лорда. В какой-то момент легилименция Риддла нащупала нечто иное. Среди ненужного мусора мыслей и боли отчетливо проступили образы Элизы. Они не были спрятаны — они полыхали в сознании Рона, как единственное, за что он еще держался. Лорд перерывал эти воспоминания с особым интересом. Он увидел их близость: тепло её рук, то как мальчишка успокаивал ее заключая в объятия, её шепот и тот несостоявшийся поцелуй на крыльце дома площади Гриммо.  Риддл резко разорвал ментальный контакт, его лицо исказилось в гримасе брезгливости и ледяного гнева. Ему глубоко не понравилось то, что он увидел. Рон закрывал глаза, и сквозь кровавую пелену пытался вызвать образ Элизы. Где она? Жива ли? Но губы, разбитые и распухшие, не слушались, а голос давно превратился в хрип. В редкие секунды прояснения сознания Рон задавался вопросом: почему? Зачем Великий Лорд тратит свое личное время на него — жалкого, мальчишку, который потерял в этой войне всё, кроме своей никчемной жизни? Почему именно он? … Рон обессиленно склонил голову. Тяжёлые кандалы врезались в запястья и лодыжки, сдирая кожу. Лицо горело, заплывшие глаза едва различали фигуру, застывшую в проёме. Мерные, пугающе спокойные шаги эхом отразились от сводов залы, разрезая вязкую тишину. Рон, чье сознание балансировало на грани беспамятства, через силу повернул голову. Каждое микродвижение шеи отдавалось в позвоночнике раскаленной иглой, но он заставил себя смотреть. В высоком проеме, словно видение из другой жизни, стояла Элиза. Свет факелов, пляшущий на сырых стенах, выхватил её фигуру из густого сумрака. Она замерла, не смея переступить невидимую черту. Её лицо, обычно живое и теплое, теперь напоминало посмертную маску, высеченную из холодного белого мрамора. Губы были плотно сжаты, а на лице застыла такая гримаса ужаса и абсолютной безнадежности, что Рону на мгновение показалось, будто само время в зале остановилось. Её расширенные от шока глаза медленно, с мучительной тщательностью скользили по его телу. Она препарировала взглядом каждую деталь его падения: тяжелые кандалы, впившиеся в багровые запястья; изорванную, пропитанную грязью и кровью одежду; лицо, превратившееся в месиво из гематом, порезов и глубоких теней. Она смотрела так, будто вела отчаянную битву с собственной памятью. Пыталась убедить себя, что этот сломленный призрак на полу — не тот Рон, которого она знала. Что это просто страшная иллюзия. Но реальность безжалостно добивала последние крохи надежды. Воздух между ними стал почти осязаемым, пропитанный запахом крови. … Лорд медленно вышел из тени. Шелест его тяжелой мантии в установившейся тишине звучал как смертный приговор. Он подошел к распростертому на полу Рону и с показной вальяжностью опустился в массивное кресло. Его вид был пугающе спокойным, почти безмятежным. Тонкие бледные пальцы непринужденно вертели Бузинную палочку, словно та была лишь изящной безделушкой. — Итак, Элиза… проходи, не стесняйся. Будет некрасиво заставлять твоего друга ждать, — Том слегка приподнял уголки губ в ледяной ухмылке, а в глубине его черных глаз вспыхнул зловещий азарт. Элиза почувствовала, как к горлу подступила липкая, душная тошнота. Зал перед глазами поплыл, очертания трона и коленопреклоненного Рона подернулись мутной дымкой. Ей казалось, что еще секунда — и сознание милосердно отключится, просто не выдержав. — Иди сюда, — голос Тома хлестнул по нервам, не оставляя пространства для колебаний. Люциус, стоявший тенью за её спиной, нетерпеливым движением схватил онемевшую от ужаса девушку и подтащил её ближе. — Рон… Господи… — сорвалось с её губ. — Твой бог здесь не властен, — голос Риддла был сухим и острым, он резал тишину зала словно скальпель. — Я многое терпел, Элиза. На многое закрывал глаза… но ты продолжаешь упрямо идти против моей воли. — Том… пожалуйста, прекрати… — прошептала она, поднимая на него полные слез глаза. — Я решил преподать тебе урок, — он медленно поднялся с кресла. — Ты раз и навсегда запомнишь, что любое непослушание чревато последствиями. Кровь — лучший учитель для таких, как ты. Риддл начал медленно обходить измученного рыжего парня по кругу, словно хищник, изучающий добычу перед финальным ударом. Он остановился прямо перед Роном, глядя на него сверху вниз с нескрываемым презрением. — Итак… Рон Уизли. Последний обломок «Золотого Трио»… — Том произнес это название с такой издевкой, будто оно было личным оскорблением. — По моему мнению — самый бестолковый и никчемный из них. Мне искренне любопытно: как тебе вообще удалось дожить до этого момента? На каком везении ты продержался так долго? Рон со злостью сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Он нашел в себе остатки сил, чтобы вскинуть голову и посмотреть прямо в глаза своему главному врагу. В этом взгляде была только тихая ярость человека, которому больше нечего терять. Не услышав ответа, Том продолжил свою игру. Его голос, обманчиво мягкий, заполнил пространство зала, проникая в самые потаенные уголки сознания его жертв. — Тебе понравилось мое письмо, Уизли? — Риддл склонил голову набок. — Я бы с радостью отправил тебе сову, как подобает приличному волшебнику, но, увы, не знаю твоего нынешнего адреса. Пришлось импровизировать. Короткий, сухой смешок сорвался с его губ. Элиза вздрогнула, осознав всю бездну жестокости, скрытую за этой светской иронией. — Люциус любезно помог организовать это маленькое представление, — добавил Риддл, лениво бросая взгляд в сторону Малфоя, застывшего в тени. — Я всегда к вашим услугам, мой Лорд, — Люциус склонил голову в безупречном, выверенном поклоне. — И вот ты здесь, — Том слегка развел руки, словно приветствуя дорогого гостя на званом ужине. — И скоро… ещё одним Уизли в этом мире станет меньше. Рон сплюнул кровью на пол. — Гори в аду… ублюдок! — прохрипел он.  Голос сорвался на хрип, но в каждом звуке была такая концентрация ненависти, что воздух, казалось, должен был вспыхнуть. Том лишь снисходительно усмехнулся, словно его позабавила дерзость умирающего насекомого. Без лишних слов он вскинул Бузинную палочку, едва заметным движением кисти направляя её в грудь Рона. — Круцио. Слово упало в тишину зала тяжелым камнем. В ту же секунду тело Рона выгнулось в неестественном, мучительном спазме. Это была первобытная боль, разрывающая нервные окончания, превращающая кровь в кипящий свинец. Рон забился в конвульсиях, его пальцы судорожно скребли по холодному камню, а сорванный в предыдущих пытках голос превратился в жуткий, утробный хрип. — Рон, нет! Пожалуйста! — Элиза рванулась вперед, пытаясь закрыть его собой, прекратить этот кошмар. Но железная хватка Люциуса мертвым грузом легла на её плечи вминая её обратно в холодную реальность. Она отчаянно билась, пытаясь вырваться, её крики смешивались с хрипами Рона. Малфой стоял неподвижно, удерживая её на месте, заставляя смотреть на то, как человек, пришедший её спасти, медленно рассыпается в прах под пыткой её палача. — Пожалуйста, Том! Прекрати! Он ни при чем! Это я виновата, я... я вошла в твой кабинет! Лучше пытай меня! — сорванный крик Элизы, пропитанный солью слез и чистым отчаянием, эхом ударился о холодные своды зала. Том медленно опустил палочку. Пытка прекратилась так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь тяжелое, свистящее дыхание Рона. Парень скорчился на полу, его сердце выстукивало безумные, неровные кульбиты, пытаясь справиться с шоком от пережитой агонии. Он жадно хватал ртом воздух, пока остатки магической боли еще искрили в его нервах, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Риддл медленно повернул голову к Элизе. В его взгляде, прежде ледяном и расчетливом, вспыхнуло нечто первобытное и опасное. — Ты готова жертвовать собой ради этого… жалкого выродка?! — его глаза на мгновение сверкнули алым, зловещим светом, отражая пламя факелов. — Готова снова терпеть муки пыток? — голос Тома сорвался на властный, леденящий душу рык, заполняя всё пространство вокруг. Элиза заставила себя посмотреть прямо в этот багровый омут его зрачков. Дрожь всё еще била её тело, но внутри колыхалась холодная, бесконтрольная ярость. — Уж лучше я умру от немыслимых пыток, чем буду подчиняться и смотреть на то, как ты убиваешь людей… — прошептала она. Каждое слово было наполнено ядом её собственного бессилия, превратившегося в бунт. Тишина, воцарившаяся в зале, стала почти осязаемой. Ярость Риддла, копившаяся под видом безупречного самообладания, окончательно вырвалась наружу. Он в два шага преодолел расстояние между ними и мертвой хваткой вцепился в подбородок Элизы. Его пальцы, холодные и твердые, сжались до боли, заставляя её вскинуть голову и смотреть ему прямо в лицо. — Ты будешь делать то, что я тебе говорю! — прошипел он ей в самые губы с одержимым, почти безумным остервенением. — Будешь принадлежать мне. Полностью. Никому другому. Его багровые глаза сверкали в полумраке, точно угли в самом сердце преисподней. В них не было ничего человеческого — только жажда абсолютной, тотальной власти над её душой и телом. Не выпуская её лица из своей железной хватки, Том резко вскинул палочку другой рукой и, даже не глядя, выстрелил в Рона режущим заклятием. Вспышка разрезала воздух, и в ту же секунду плоть на ноге парня разошлась глубокой, рваной раной от самого бедра до колена. Алая кровь брызнула на камни, мгновенно пропитывая ткань грязных джинсов темной влагой. Рон издал короткий, захлебывающийся звук боли и обессиленно попытался зажать рану руками, но кровь продолжала сочиться сквозь его пальцы, растекаясь по полу. — Не надо! Том! Пожалуйста! — взмолилась Элиза, её голос сорвался на хрип. Слезы безвольно катились по её щекам, а тело сотрясала такая крупная дрожь, что она едва держалась на ногах. — У тебя есть только один путь, Элиза! Полностью подчиниться. — яростный рык Тома разорвал тяжелый воздух зала, отразившись от каменных сводов гулким, пугающим эхом. Он всё еще сжимал её подбородок, впиваясь пальцами в кожу так, словно хотел оставить на ней вечное клеймо своего обладания. Его самообладание — та безупречная, ледяная броня окончательно рассыпалась, обнажая нечто первобытное, темное и бесконечно опасное. В его взгляде, прикованном к её лицу, полыхало чистое, ничем не прикрытое безумие одержимого человека. — И ни один выродок не смеет пятнать тебя своими грязными руками! Никто не смеет трогать тебя, кроме меня! Элиза замерла, её дыхание перехватило, превратившись в рваный, беззвучный спазм. Осознание ударило её под дых, выбивая остатки воздуха. Весь этот кровавый кошмар на самом деле был не только из-за её непослушания и тайного визита в кабинет. Ревность? Она с ужасом вспомнила тот вечер в кабинете, когда в порыве отчаянного гнева, желая ударить его побольнее, выпалила ему в лицо правду о Роне. О тех мгновениях близости, которые были их общим секретом. Господи, какой же она была дурой... Том был одержимым, сломленным чудовищем, чья жажда власти распространялась не только на магическую Британию, но и на каждую крупицу её души. Неужели все эти жизни, вся эта немыслимая боль стоили того, чтобы удовлетворить эго одного человека? Тот маленький, обделенный любовью мальчик из приюта Вула всё еще жил глубоко внутри него. Тот самый ребенок, который не умел делиться и не выносил мысли о том, что его «игрушку» мог посметь коснуться кто-то другой. Эта мысль казалась абсурдной и пугающей одновременно: Темный Лорд, величайший маг столетия, просто обезумел от осознания, что его абсолютное право собственности было оспорено обычным рыжим мальчишкой. Его тяга к обладанию была болезнью, метастазы которой теперь пожирали всё живое вокруг. Он хотел завоевать мир лишь для того, чтобы запереть его в свою клетку, где каждое существо дышало бы только с его позволения. Элиза смотрела в его пылающие глаза и видела в них не величие, а бездонную, черную пропасть одиночества, прикрытую жестокостью. Он хотел её полного, безоговорочного признания. Того, что она — вещь, принадлежащая только ему по праву сильного. И цена этой прихоти была написана кровью на каменном полу этого зала. Элиза сглотнула, чувствуя, как в горле застрял колючий ком. — Я сделаю всё, что скажешь, Том… Только пощади его… Её голос, тонкий и ломкий, дрожал, как натянутая струна перед разрывом. Она всматривалась в него огромными синими глазами, в которых плескалось море мольбы. В этот миг она была готова отдать саму душу, лишь бы прекратить это безумие. Во взгляде Риддла что-то мелькнуло. Он медленно, разжал пальцы, выпуская её подбородок. Развернувшись, он вальяжной, хищной походкой прошел к своему трону, едва не задев полами мантии стонущего Рона. Опустившись в кресло, Лорд принял расслабленную позу, закинув одну руку на подлокотник. Его задумчивый, непроницаемый взгляд пригвоздил Уизли к полу. Минуты тянулись, как густая смола. В зале слышались лишь тяжелое дыхание Рона и зловещий треск факелов. Том молчал, препарируя взглядом измученного парня в грязной, залитой багрянцем одежде, который стоял на коленях у его ног — живое воплощение краха Ордена. — Проси, Элиза… Проси как следует, — наконец произнес Лорд, не отрывая глаз от Уизли. Его голос звучал пугающе спокойно. — Его жизнь сейчас в твоих руках. Элиза вздрогнула. Вся её сущность, и без того разбитая вдребезги, взвыла от бессилия. Она перевела взгляд на Рона, и сердце её сжалось от вида его страданий. Ноги стали ватными, когда она сделала первый шаг к возвышению. Её душа цепенела от осознания того, с какой легкостью этот человек перешагивает через горы трупов, словно через дорожную пыль, добиваясь своего. Она подошла к Риддлу и медленно положив свою руку на его. — Том, я молю тебя… я сделаю всё… я… — голос подвел её, соленые дорожки снова прочертили путь по её щекам. — Я буду повиноваться тебе. Полностью. — Кому ты принадлежишь, Элиза? — Том наконец перевел на неё взгляд. — Тебе… только тебе, — прошептала она. — Не надо, Элиза! Пожалуйста! — хриплый, надрывный крик Рона ударил ей в спину. Этот звук заставил её зажмуриться от боли. — Умница, — уголки губ Риддла дрогнули в подобии улыбки. — А теперь поцелуй меня… так, как ты целовала всю эту ночь в моей спальне. Так, как ты умеешь целовать только меня. Элиза почувствовала как в голове зашумело. Девушка бросила беглый взгляд на Рона: его опухшие, налитые кровью глаза расширились от дикого неверия. В них застыл немой вопрос и ужас открытия, будто ранив его сильнее, чем любое режущее. Девушка глубоко вздохнула. Нутро кричало от невыразимой, тошнотворной боли. Она знала: после этого он возненавидит её. Рон увидит в ней предательницу, подстилку врага. Но если это был единственный призрачный шанс оставить его в живых — ей было всё равно. Она была готова стать чудовищем в его глазах, лишь бы он продолжал дышать. Она склонилась к бледному, безупречному лицу Тома. Он сидел расслабленно, буравя взглядом Уизли. Элиза прижалась к его губам, погружаясь в поцелуй, который на вкус был как соль её собственных слез. Риддл ответил мгновенно — его рука властно обхватила её подбородок, впиваясь пальцами в кожу, и он накрыл её губы своими, демонстрируя Рону — и всему миру — своё полное, абсолютное право обладания. Том медленно отстранился, неохотно разрывая влажный, горький от соли поцелуй. Его прерывистое дыхание опалило её губы. Он не выпустил её лица, заставляя Элизу смотреть прямо в свои бездонные зрачки, в которых триумф мешался с темной, неутолимой жаждой. — А теперь ты отправишься в свою комнату и будешь ждать моего возвращения, — прошептал он ей в самые губы.  В тишине, наступившей после его слов, Элиза услышала за спиной звук, который окончательно разбил её сердце — тихий, надломленный всхлип. Это был Рон. Звук человека, который только что увидел, как рушится последний оплот его веры, как та, ради которой он прошел сквозь ад, добровольно склоняется перед дьяволом. — Увести, — твердо, не терпящим возражений тоном произнес Риддл. Он перевел взгляд на Люциуса, который всё это время неподвижной тенью стоял поодаль. Лицо Малфоя было непривычно бледным, а в глазах, обычно высокомерных и холодных, застыла странная смесь безукоризненного повиновения и едва уловимого ужаса перед тем безумием, свидетелем которого он только что стал. Малфой быстрым, почти суетливым шагом подошел к девушке, мертвой хваткой вцепившись в её плечо и потащил к выходу. Элиза шла по инерции, её ноги едва касались холодного камня. Перед самым порогом она обернулась, успев поймать взгляд Рона: дикая, невыносимая боль. Разочарование, которое ощущалось острее, чем лезвие любого заклятия. Рон всё еще дышал, его сердце всё еще качало кровь, впитывающуюся в грязный пол, но его глаза... они потухли. Огонь, который вел его сквозь потери и страх, будто погас, оставив лишь пустые, застекленевшие глазницы мертвеца. … Люциус не сказал ни слова. Он просто довёл её до двери, аппарировав в поместье Риддла, толкнул внутрь и исчез с резким хлопком, оставив после себя лишь лёгкий запах дорогого одеколона и холодный сквозняк. Элиза сделала несколько шагов по комнате и рухнула на пол, словно ноги разом отказали ей. Она обхватила себя руками, сжавшись в тугой, дрожащий комок, и прижалась лбом к коленям. Слёзы хлынули сразу — горячие, обжигающие и неудержимые. Они текли по щекам, капали на платье, пропитывая тонкую ткань, но она даже не пыталась их вытереть. Тело сотрясалось от рыданий, которые вырывались наружу короткими, болезненными всхлипами, словно внутри неё что-то рвалось на части. Что это вообще было? Мысли метались, как загнанные звери. Почему он не оставил её в покое до конца ритуала? Зачем нужно было устраивать этот спектакль, эту жестокую, унизительную демонстрацию? Она же выполняла всё, что он требовал… почти всё. Нет. Я сама виновата. Глупо было надеяться, что он просто забудет о её дерзости. О том, что она посмела войти в его кабинет, рыться в его секретах, посмела почувствовать что-то к другому человеку… хоть и в прошлом. Она сама дала ему оружие против себя. Сама рассказала ему про Рона в порыве злости, желая ударить побольнее. И теперь это оружие было пущено в ход с холодной, расчётливой точностью. Элиза всхлипнула громче, зажимая рот ладонью, но рыдания всё равно прорывались сквозь пальцы. Она видела перед собой взгляд Рона — пустой, мёртвый, уже не его. Тот поцелуй… на его глазах. Она сама поцеловала Темного Лорда. Сама признала, что принадлежит только ему. И сделала это так, чтобы Рон увидел каждую секунду. Я предала его. Я предала их всех. Слёзы лились уже неостановимо. Она раскачивалась вперёд-назад, обхватив колени ещё крепче, будто пыталась удержать внутри то, что давно уже разлетелось на осколки. Комната вокруг казалась чужой и враждебной: тяжёлые бархатные шторы, идеально заправленная кровать, серебряные канделябры.  Глупая. Наивная. Дура. Она захлёбывалась слезами, чувствуя, как горло сжимает спазм. Истерика накатывала волнами — то затихая до дрожи и тихих всхлипов, то снова взрываясь с новой силой. Она не знала, сколько времени просидела так на полу. Минуты? Часы? Время потеряло всякий смысл. Осталось только одно — тяжёлое, удушающее осознание того, что она сделала. … Некоторое время спустя дверь в комнату открылась почти беззвучно. Элиза даже не подняла взгляда. Она всё так же сидела на полу, сжавшись в тугой комок и крепко обхватив колени руками. Слёзы уже не лились ручьём, но продолжали тихо течь по щекам, а тело время от времени вздрагивало от тяжёлых, прерывистых всхлипов. Том вошёл внутрь. Его шаги почти не были слышны по толстому ковру. Он прошёл глубже в комнату, остановившись у камина и опёрся плечом о прохладный мрамор. Он просто стоял, молча смотря на неё. Минуты тянулись ужасно долго и напряжённо. Элиза чувствовала его взгляд кожей — тяжёлый, немигающий, изучающий каждую её дрожь. Она не шевелилась. Не хотела смотреть на него. Ей было уже всё равно. Наконец Том тихо вздохнул. — Элиза… — голос прозвучал спокойно, почти устало. — Я не хочу делать тебе больно. Девушка вздрогнула всем телом от этих слов. От этого чудовищного, невозможного противоречия. Она медленно, с видимым усилием, подняла голову смотря на него красными, опухшими от слёз глазами. — Неужели, Том? — хрипло произнесла она. — Сегодня ты показал совершенно обратное… Риддл не ответил сразу. Он оттолкнулся от камина, шагнул ближе и опустился на корточки прямо перед ней. Теперь их лица были почти на одной высоте. Чёрные глаза смотрели на неё в упор. Он протянул руку и осторожно, почти нежно коснулся её щеки. Большим пальцем медленно стирая мокрые дорожки слёз. Прикосновение было тёплым. Спокойным. И от этого становилось ещё страшнее. — Ты сама заставила меня это сделать, — тихо сказал он. — Я предупреждал тебя. Много раз. К тому же я не могу позволить, чтобы кто-то другой… даже думал о тебе. Тем более — прикасался. Элиза сглотнула. Горло саднило. Она долго собиралась с силами, прежде чем задать  вопрос, от которого у самой внутри всё сжалось в ледяной комок. — Что… с Роном? — голос получился хриплым. — Ты… ты убил его? Она сама вздрогнула от этих слов, словно они обожгли её. Том помедлил. Его пальцы на мгновение застыли на её лице. Потом он убрал руку, глядя ей в глаза. — Нет, — спокойно ответил он. — Я не убил его. Элиза искренне удивилась. Она ожидала чего угодно, но не такого простого и будничного «нет». — Где он? — вырвалось у неё. — Что с ним? Том посмотрел на неё ещё несколько секунд. Выражение его лица стало холоднее, почти жёстким. В голосе появился отчётливый оттенок отвращения. — Мои люди отпустили его, — холодно произнёс Риддл. — Скорее всего он уже в своей норе. Элиза выдохнула. Долгий, дрожащий выдох, который вырвался из груди почти против её воли. Он жив. Хотя бы жив… После всего, что он пережил сегодня. Эта мысль была словно глоток свежего воздуха после долгого удушья. Облегчение накрыло её тяжёлой, тёплой волной, смывая хотя бы часть того кошмара, который она пережила за последние часы. Рон дышит, он где-то там, в штабе, среди своих. Он выжил. Но Риддл… Она совсем его не понимала. Его будто шатало из стороны в сторону, и это пугало её больше всего. Только что он стоял над ней холодный и беспощадный, заставляя целовать себя на глазах у Рона, а теперь сидел перед ней на полу и вытирал ей слёзы большими, неожиданно тёплыми пальцами. То проявлял мягкость, граничащую с нежностью, то обрушивал на неё невообразимую жестокость — и всё это в одном человеке, словно внутри него шла какая-то внутренняя борьба с тем, чего он сам до конца не понимал. Элиза смотрела на него сквозь мокрые ресницы и не могла отвести взгляд. Этот человек, который только что пытал Рона и заставил её молить о его пощаде, сейчас касался её лица так осторожно, будто боялся, что она рассыплется. И в этом противоречии было что-то по-настоящему жуткое. Потому что она чувствовала: он не притворяется. Он действительно не хочет делать ей больно. И в то же время не может остановиться. Она не понимала, с чем именно он борется. С той частью себя, которая когда-то была просто Томом Риддлом из приюта? С тем маленьким мальчиком, который никогда не знал, что такое быть любимым? Или с чем-то более глубоким и тёмным, что сейчас медленно, но верно просыпалось в нём и требовало полного, абсолютного обладания ею? Элиза не знала. Она знала только одно: этот человек опасен именно потому, что сам не понимает, что с ним происходит.