Глава 24. Предел милосердия I.

Для этой и следующей главы я подобрала особенный саундтрек. По моему мнению, композиция Peter Gundry — Salem's Secret идеально передает атмосферу происходящего. Рекомендую к прослушиванию.                               … «Голос слышен в Раме, вопль и горькое рыдание; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет» — цитата из Книги пророка Иеремии, глава 31, стих 15. Солнце бесцеремонно заливало спальню Тома, пробиваясь сквозь тяжелые изумрудные шторы и высвечивая в воздухе медлительные пылинки. Элиза открыла глаза, чувствуя во всем теле непривычную тяжесть. Обед давно прошел, и застывший, перегретый воздух комнаты говорил о том, что лето в Англии окончательно вступило в свои права, сменив затяжные дожди душным, обволакивающим теплом. Она медленно привстала, опираясь на локти. Простыни под ней были измяты, а вторая половина огромной кровати уже давно остыла, сохранив лишь едва уловимый аромат озона и горького дерева. Тома нигде не было. Обрывки прошлой ночи вихрем пронеслись в её сознании: яростная страсть в кресле, его признания о приюте, та ледяная, надломленная нота в его голосе, когда он говорил о Дамблдоре... По коже пробежали мурашки. Казалось невозможным, что в этих стенах, пропитанных мраком и древней магией, несколько часов назад двое врагов делили одну постель и одну исповедь. Спустив ноги на ковер, Элиза нашла свою шелковую сорочку, брошенную на пол, и быстро натянула её, словно пытаясь защититься от собственного смущения. Она еще раз оглядела комнату. Здесь снова воцарился тот самый педантичный, почти пугающий порядок, который был неотъемлемой частью Риддла. Казалось, сама комната отрицала, что в ней есть место для человеческих слабостей. Вернувшись в свою спальню, Элиза замерла перед зеркалом. Свет из окна падал на её бледную кожу, безжалостно обнажая последствия его обладания. Синяков и отметин стало больше: на шее, запястьях и бедрах налились багрово-черные пятна — немые свидетельства его разрушительной страсти. Она осторожно провела пальцами вдоль шеи прикусив губу. В груди снова шевельнулось то самое пьянящее, жгучее чувство, которое она так отчаянно пыталась подавить. Это было иррационально, сродни безумию. За фасадом Темного Лорда она всё отчетливее видела человека, чья душа была выжжена одиночеством и ненавистью к миру, который его отверг. Она чувствовала его боль, скрытую под слоями величия и жестокости, — боль брошенного ребенка, который решил стать Богом просто потому, что не хотел больше быть жертвой. Вздохнув, Элиза отвела взгляд от своего отражения. Следы на её теле со временем заживут, но то, что он прописал в её мыслях этой ночью, казалось, осталось там навсегда. Девушка развернулась и направилась в душ, надеясь, что горячая вода поможет ей смыть хотя бы часть того наваждения, в которое превратилась её жизнь в поместье. … День прополз незаметно, окутанный вязким летним маревом, которое просачивалось сквозь открытые окна и заставляло пыль лениво кружить в золотистых столбах света. Амброзиус принес горячий обед, но Элиза едва прикоснулась к еде — аппетита не было, лишь грызущее чувство пустоты в животе, которое не могла утолить никакая земная пища. Весь остаток дня она провела, зарывшись в книги, пытаясь отыскать в пожелтевших страницах ответы на вопросы, которые боялась задать вслух. Тишина поместья казалась особенно оглушительной после ночного разговора. Элиза ловила себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, вздрагивая от каждого шороха, но Риддл словно испарился. Когда сумерки начали медленно сгущаться, окрашивая комнату в тревожные сиреневые тона, пространство разорвал знакомый хлопок. Элиза вздрогнула, выронив тяжелый фолиант на колени. В центре комнаты стоял Амброзиус, бережно сжимая в маленьких узловатых ручках ритуальный кубок. Тот тускло поблескивал в угасающем свете, а густой, металлический запах мгновенно заполнил пространство, вызывая у девушки невольную дрожь — смесь отвращения и той постыдной тяги, которую она больше не могла отрицать. Она приняла кубок, чувствуя его ледяную тяжесть. Осушив его до дна, Элиза почувствовала, как по венам разливается знакомый жар, возвращая силы и туманную ясность мыслей. Отставив пустой сосуд на столик, она посмотрела на домовика. — Амброзиус, — её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — Лорд сейчас у себя? Я не видела его с ночи. Домовик зябко передернул хрупкими плечами, поправляя свою чистую наволочку. Его огромные глаза в полумраке казались двумя печальными озерами. — Хозяин ушел на рассвете, мисс… Его не было весь день. Хозяин вернулся лишь на короткое время, чтобы наполнить кубок для ритуала, и ушел так же стремительно, — пропищал эльф, качнув головой. — Куда отправился Хозяин — Амброзиус не знает. Хозяин не велит Амброзиусу спрашивать. — Понятно… — задумчиво протянула Элиза, чувствуя, как внутри ворохнулось разочарование, смешанное с тревогой. Она знала, что Риддл не обязан отчитываться перед ней, но это внезапное исчезновение после их ночного единения ощущалось как холодная пощечина. Где-то там, за пределами поместья, он плел свои сети, вершил судьбы и, возможно, именно сейчас решал, когда нанести следующий удар по её миру. Элиза подошла к окну, глядя на темнеющий сад. Лето дышало зноем, но внутри неё по-прежнему царила зима, которую Том Риддл принес с собой из своего безрадостного детства. Она гадала, где он сейчас: в тенистых залах Министерства, на тайном собрании своих приспешников или, быть может, там, куда уводили его самые мрачные замыслы, о которых она боялась даже догадываться. … Глубокая ночь уже давно вступила в свои права, превратив поместье в скопление безмолвных теней. Элиза отложила очередной фолиант, чувствуя, как перед глазами расплываются строчки древних заклинаний. Она уже собиралась задуть свечи, когда тишину коридора разрезал звук, заставивший её сердце пропустить удар. Тяжелые, размеренные шаги. Дверь отворилась без стука, в комнату медленно вошел Том. На нем была глухая черная мантия — та самая, которую он надевал для визитов в штаб или на поле боя. В груди Элизы неприятно защемило: этот образ слишком сильно диссонировал с тем почти уязвимым мужчиной, который обнимал её прошлой ночью. Сейчас перед ней снова стоял Лорд — монолитный, закрытый на все пуговицы, окутанный едва уловимым запахом дорожной пыли, крови и чего-то еще, более темного и тревожного. Он замер, прислонившись к дверному косяку, и молча впился в её лицо взглядом. Его черные глаза сверкали острее обычного, в них читалось странное, почти лихорадочное желание пробиться в ее мысли. Он словно препарировал её, пытаясь разглядеть, что она чувствует после их близости, какие секреты до сих пор бережно хранит за внешней покорностью. Элиза застыла, не зная, как себя вести. Былые границы были стерты ночью, но его нынешний вид воздвигал их заново — еще выше и крепче. — Том… — сорвалось с её губ, голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — Ты вернулся... Тебя не было весь день. — У меня были важные дела, — не сводя с неё глаз, произнес он. Голос звучал спокойно, но в этой тишине он казался слишком весомым, почти осязаемым. — Видимо, нет смысла спрашивать какие, — отозвалась она, стараясь вернуть себе хотя бы каплю самообладания. — Ты всё равно не ответишь. — Почему же? Напротив, — он оттолкнулся от косяка, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. — Одевайся. Нам нужно прогуляться. Элиза округлила глаза, в недоумении глядя на него. Прогулка? В такое время? После целого дня неизвестности? — Прогуляться?! Том, сейчас глубокая ночь. Куда мы можем пойти? — Увидишь, — сухо отрезал он, и в его тоне промелькнула сталь, не терпящая возражений. — В шкафу найдешь мантии. Накинь что-нибудь, на улице прохладно. Жду тебя в гостиной. Не дожидаясь ответа, Риддл развернулся и исчез в темноте коридора, оставив Элизу в полном смятении. В воздухе еще дрожал аромат магии, а в голове набатом стучал вопрос: что за «важные дела» заставили его вспомнить о прогулке именно сейчас? И почему от его спокойствия веяло такой смертоносной угрозой? … Элиза замерла перед зеркалом, механически проводя расческой по волосам. Каждое движение казалось неестественно тяжелым, словно воздух в комнате превратился в густой кисель. Обув легкие туфли на плоской подошве, она набросила на плечи тяжелую темно-зеленую мантию. Ткань окутала её прохладным бархатом, скрывая дрожь, которую не удавалось унять. Идя по бесконечным, тонущим в полумраке коридорам к гостиной, она пыталась усмирить вихрь мыслей. Что задумал Том?Предчувствие чего-то рокового ледяными иглами впивалось в кожу. «Может быть, время пришло? — по спине пробежали колючие мурашки. — Ритуал. Завершение. Финал».  Элиза знала, что этот момент неизбежен. Риддл не оставит её в живых; она — лишь сосуд, который должен быть разбит, чтобы его содержимое даровало ему вечное бессмертие. Она знала, что умрет от его руки, от холодного блеска клинка и почти свыклась с этой участью. Но всё же… в глубине души она надеялась, что у неё есть еще немного времени. Спустившись по широкой каменной лестнице, Элиза вошла в большую гостиную. Том стоял у камина, неподвижный, словно изваяние из черного мрамора. Руки глубоко засунуты в карманы брюк, плечи расправлены, а взгляд прикован к пляшущим языкам пламени. В отсветах огня его профиль казался пугающе резким, лишенным всякой человеческой мягкости. Она медленно подошла к нему, чувствуя, как эхо её собственных шагов бьется о высокие своды потолка. Риддл не спеша перевел на неё взгляд. Его глаза, затуманенные какой-то глубокой, скрытой думой, снова начали этот бесконечный поиск — он всматривался в её зрачки, пытаясь выудить из них что-то важное для себя. — Готова? — его голос прозвучал низко. — Да… — выдохнула она, это единственное слово прозвучало как окончательное согласие со своей судьбой. Том молча протянул руку и крепко обхватил её запястье. Его пальцы были холодными и властными. Прежде чем она успела сделать последний вдох привычного воздуха поместья, пространство вокруг них сжалось с невыносимой силой. Раздался глухой, резкий хлопок аппарации, и реальность гостиной мгновенно растворилась в ночной пустоте. Когда давление отпустило, Элиза пошатнулась, едва не теряя равновесие. Вместо привычного мертвого камня под ногами оказалась живая, влажная от росы трава. Ночной воздух, пахнущий сырой землей и хвоей, ударил в легкие. Она быстро осмотрелась: их окружал древний, почти черный лес, чьи узловатые ветви переплетались высоко в небе, закрывая звезды. Впереди, словно кости доисторического зверя, проступали очертания высоких зданий. Старый, обшарпанный камень, местами полностью поглощенный цепким плющом, выглядел зловеще в неверном свете факелов. Вокруг царило лихорадочное оживление: десятки фигур в глухих черных одеяниях шныряли туда-сюда, напоминая огромных ночных насекомых. Но как только высокая фигура Лорда возникла из пустоты, всё движение остановилось. Пожиратели Смерти замирали на месте, почтенно и синхронно склоняя головы в безмолвном приветствии своего господина. Риддл не удостоил их даже кивком. Он двинулся вперед, к большому строению на самом краю расчищенной местности. Здание выглядело чужеродно —  лишенное окон, с единственной массивной железной дверью, которая казалась входом в склеп. Элиза, чувствуя, как тяжелая мантия путается в ногах, поспешила за ним, боясь отстать хоть на шаг в этом чужом, враждебном месте. У самой двери их ждали. Из тени выступил Люциус Малфой. Его лицо, обычно пренебрежительно-холодное, сейчас казалось восковой маской, на которой застыло предельное напряжение. — Мой Лорд… — он склонился в глубоком поклоне, но его глаза затравленно метнулись к Элизе. Том ничего не ответил. Он лишь лениво, почти изящно взмахнул рукой в сторону открывающейся двери, устремив на девушку непроницаемый взгляд. — Дамы вперед. Элиза сглотнула горький ком, вставший в горле. Она медленно переступила порог, чувствуя, как за её спиной смыкается пространство: Лорд шел следом, почти касаясь её плеча своим плащом, а Люциус, словно конвоир, замыкал их шествие. Они вошли в проем, ведущий в огромный зал. Каменные стены здесь были сырыми, а пол — темным, почти черным, зеркально отражающим неистовое пламя факелов, закрепленных в кованых кольцах. В самом центре, на возвышении, стояло массивное кресло, больше напоминающее трон из черного дерева и кости. Элиза сделала шаг в зал и замерла в проеме, не в силах пошевелиться. Сердце забилось в ребра с такой силой, что в ушах зашумело, а голова предательски закружилась. Тень, отбрасываемая факелами, плясала на стенах, но то, что она увидела в глубине этого зала, заставило её реальность окончательно пошатнуться. … Рон сидел за колченогим, изъеденным временем столом их штаба, и каждая секунда тишины давила на него сильнее, чем своды этого полуразрушенного убежища. Сигаретный дым, горький и едкий, вырывался из его легких серым облаком, медленно растворяясь в сгущающихся сумерках. Перед ним, в свете камина, тускло поблескивала янтарная гладь дешевого виски. Рон опрокинул очередную стопку, едва поморщившись от обжигающего привкуса — эта боль в горле была ничем по сравнению с той, что сжирала его изнутри. Он чувствовал себя выпотрошенным. Бессильным, жалким подобием того парня, который когда-то стоял плечом к плечу с великими героями. Когда Гарри и Гермиона были живы, мир казался сложным, но преодолимым. Гарри обладал этим сверхъестественным упрямством — идти вперед, даже когда земля уходила из-под ног, а Гермиона... она всегда была их разумом, их картой в кромешной тьме. Они подпитывали друг друга, склеивали осколки своих страхов в общую броню. Теперь Золотого Трио больше не существовало. Не было отца, не было Фреда. А теперь — Джордж. Эта мысль вонзалась в мозг раскаленной иглой. Неужели он потерял ещё и его? — Сука! Блять! — рык сорвался с его губ вместе с глухим ударом кулака по столу. Еще удар. И еще. Дерево отозвалось треском, а костяшки пальцев лопнули, окрашивая поверхность стола в багровый цвет. Но Рон не чувствовал боли в руке. В его подсознании горьким эхом пронеслось имя — Элиза. Где она? В каких застенках томится? Не издевается ли над ней этот сукин сын, который методично, с наслаждением уничтожал всё, что Рону было дорого? Волна яростной, бессильной злобы пронзила всё его тело. Он опустил голову на руки, впиваясь пальцами в спутанные рыжие волосы, словно пытаясь вырвать из черепа эти сводящие с ума мысли. — Я нихера не могу сделать! Какое же я ничтожество! — простонал он в пустоту комнаты. Джордж пропал больше недели назад. Та вылазка с самого начала шла не по плану. Воздух тогда превратился в раскаленное месиво из криков и проклятий, которые пролетали над головами, словно огненные стрелы. Пожиратели сжимали кольцо, их маски зловеще поблескивали в свете магических вспышек. Рон помнил, как схлестнулся с каким-то гигантским боровом, выплевывая в него непростительные заклятия одно за другим. Раньше он презирал их. Теперь ему было плевать на чистоту своей души — он просто хотел видеть, как они дохнут. В том яростном угаре боя он не заметил, как Джордж исчез из виду. Когда горстка выживших ординовцев смогла прорвать оцепление и бросилась к лесу, за границы антиаппарационных барьеров, Рон обернулся. За его спиной была только тьма и вспышки чужих заклятий. Джорджа не было. — Нет, Рон! Не смей! — Тонкс железной хваткой вцепилась в его рукав, когда он рванулся назад. — Джордж остался там! Нам нужно вернуться! Пусти! — прокричал он, захлебываясь отчаянием. — Нет! Они и тебя схватят! Так ему не помочь! — мимо её головы пронесся зеленый луч смертельного проклятия, срезав ветку дерева. — Рон, мы придумаем, как его спасти, но сейчас ты рискуешь всеми нами! — кричали остальные, яростно отстреливаясь от нагоняющих теней. — Аппарируем! Живо! — закричала Тонкс, перекрывая грохот магических разрывов. Она рванула его на себя, и мир схлопнулся в удушающем вихре. Всё произошло слишком быстро. Он даже не успел оттолкнуть её, не успел сделать последний выбор. — Чертов бессильный мудак! — прохрипел Рон сейчас, глядя на свои разбитые руки. Он был жив. Он был в безопасности. И это казалось ему самым страшным преступлением, которое он когда-либо совершал. Тяжелую, пропитанную спиртным и табаком тишину штаба внезапно разорвал резкий, словно выстрел, хлопок аппарации. Воздух в комнате качнулся, взметнув осевшую пыль. Рон дернулся, едва не опрокинув бутылку, и в следующее мгновение в дверном проеме возникли две фигуры в изорванных плащах. Они тяжело дышали, их лица были серыми от усталости, а на руках они бережно, как изломанную куклу, несли мужчину. Свет единственной свечи выхватил из темноты окровавленное, изуродованное лицо, копну грязных рыжих волос и лохмотья одежды. Множественные термические ожоги и глубокие рваные раны испещряли кожу, превращая тело в сплошное месиво из запекшейся крови и гари. Голова мужчины бессильно свесилась на грудь, а руки безжизненно качались в такт шагам спасателей. — Джордж!! — этот крик вырвался из самой глотки Рона, надтреснутый и дикий. Он вскочил на ноги, с грохотом отшвырнув стул, и в два прыжка оказался рядом. Сердце колотилось так, что ребра едва выдерживали удары. — Блять! Как вам удалось?! Как вы вытащили его оттуда?! — Рон метался вокруг, не зная, за что ухватиться, боясь коснуться брата, чтобы не причинить ему еще большей боли. Орденовцы, едва переводя дух, аккуратно опустили Джорджа на потертый, пахнущий плесенью диван. Один из них, с забинтованным предплечьем, поднял на Рона совершенно ошарашенный взгляд. Его зрачки были расширены от шока. — Я ничерта не понимаю, Уизли! — воскликнул он, вытирая пот со лба перепачканной в крови рукой. — Мы не вытаскивали его из плена! Он... он просто материализовался из ниоткуда! Прямо возле заброшенного трактира - «Кабаньей головы» - в Хогсмиде! Рон замер, глядя на тяжело вздымающуюся грудь брата. — Хогсмид? — тупо переспросил он.  — Да! — кивнул второй орденовец, судорожно сжимая палочку. — Прямо на тропе за трактиром. Мы были там по заданию, ждали связного, когда услышали этот звук... Он рухнул лицом в грязь, едва дыша. Пожирателей рядом не было, никакой засады или погони. Его просто выкинули там, на нейтральной полосе, как будто зная, что мы его подберем через пять минут. Рон опустился на колени перед диваном, всматриваясь в бледное, измученное лицо Джорджа. На его запястьях багровели глубокие следы от магических кандалов. Джордж коротко, хрипло застонал, не открывая глаз. Его пальцы судорожно дернулись, пытаясь за что-то ухватиться, но сил не хватило, и рука снова упала на диван. — Его отпустили... — прошептал Рон, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холод. — Но почему? Этот монстр никогда не проявляет милосердия. В голове Рона роились сотни вопросов, но главный из них бил набатом: какую цену затребовал Риддл за жизнь его брата и не является ли это возвращение началом еще более изощренной и кровавой игры? Помещение штаба снова погрузилось в зловещую тишину, прерываемую лишь свистящим дыханием раненого, который вернулся из самого сердца ада. … По деревянной лестнице прогрохотали спешные, прерывистые шаги. В комнату, давясь воздухом от ужаса, ворвались Молли, Джинни и еще несколько членов Ордена, оставшихся в этот вечер охранять штаб. Увидев на диване изломанное, окровавленное тело, Молли издала звук, похожий на крик раненой птицы. Она рухнула на колени перед диваном, ее крик перешел в хриплые, надрывные рыдания, от которых содрогались стены. Женщина судорожно схватила изувеченную, холодную руку сына и прижала ее к своей щеке, пачкая лицо его кровью. В этой истерике была вся боль матери, которая уже похоронила одного сына и теперь видела как второй стоял на пороге смерти. Джинни опустилась рядом, ее лицо было белым как полотно. Она осторожно, едва касаясь, убрала слипшиеся от крови рыжие пряди со лба брата, всматриваясь в его лицо, которое теперь напоминало страшную маску из ожогов и кровоподтеков. — Нужно его осмотреть… — прошептала она, с силой вытирая слезы рукавом старого свитера. В ее голосе звенела сталь, порожденная отчаянием. Весь остаток ночи в штабе пахло жженой плотью и горькими настойками. Они по сантиметру обрабатывали ужасающие раны Джорджа, зашивали рваные края кожи и накладывали мази на ожоги, глубина которых заставляла даже бывалых бойцов отворачиваться. Припасы таяли на глазах. Снейп появлялся в штабе редко, принося лишь крохи необходимых зелий, а то, что удавалось раздобыть в Лютном переулке или сварить в кустарных условиях, исчезало с бешеной скоростью. Потерь было слишком много, раненые прибывали каждый день, и Орден захлебывался в собственной крови. После того как Темный Лорд забрал Элизу, ситуация из критической превратилась в катастрофическую. Мадам Эббот, единственный оставшийся колдомедик, была на грани истощения. Женщина буквально разрывалась между койками, ее руки постоянно были в крови, а глаза застилала пелена бессонных ночей. Джинни как могла помогала ей, жадно впитывая основы исцеляющей магии, заучивая заживляющие заклятия и рецепты восстанавливающих эликсиров. Всё это — гной, кровь, хрипы умирающих — было ей бесконечно чуждо, она была воином, а не целителем, но она старалась. Она выжимала из себя все силы, понимая, что каждая ее ошибка может стоить очередной жизни. Элиза была сердцем их медицинской помощи в последние месяцы. Ее знания, ее интуиция и спокойствие спасли не один десяток жизней. Теперь, глядя на пустые полки с зельями и на угасающего Джорджа, Джинни особенно остро чувствовала эту пустоту. Орден не просто терял людей — он терял надежду. … Серый рассвет едва просачивался сквозь запыленное окно, когда Рон бесшумно приоткрыл дверь в комнату Джорджа. Внутри пахло сыростью и горькими травами. Джордж лежал на спине, его грудь вздымалась рвано и натужно, лицо утопало в лихорадке. Джинни, осунувшаяся и бледная, сидела рядом, механически прикладывая к его лбу мокрое полотенце. Ее пальцы дрожали. Рон медленно прошел вглубь комнаты и опустился на край кровати. Его взгляд застыл в пустоте, упираясь в облупившуюся краску на стене. — Как он? — шепот Рона прозвучал надтреснуто, почти безжизненно. — Плохо. Его трясет, жар не спадает. Я… я не знаю, правильно ли я всё сделала. Мадам Эббот сможет прийти только к обеду, — голос Джинни сорвался, и она бессильно уронила руки на колени. Рон тяжело сглотнул, чувствуя, как в груди разрастается острая, колючая боль. Лица тех, кого они уже потеряли завертелись перед глазами безумным, кровавым калейдоскопом. — Этот сукин сын должен сдохнуть, — прошипел он, сжимая кулаки. — Мы найдем способ. Он забрал у нас всё… — Не знаю, возможно ли это теперь, — Джинни подняла голову, и по ее щеке скатилась одинокая, прозрачная слеза. — Он слишком силен, Рон. Элиза у него… он победил… Она всхлипнула, закрывая лицо ладонью. Рон вздохнул, чувствуя, как внутри всё выгорает от этого признания. Он медленно протянул руку и аккуратно, почти невесомо накрыл ладонью предплечье Джорджа. …в ту же секунду тишину комнаты разорвал пронзительный, нечеловеческий вопль. Джордж выгнулся дугой, его лицо исказилось в такой гримасе мук, будто его заживо поджаривали на медленном огне. Рон и Джинни отпрянули, вскакивая с мест. — Что происходит?! Что с ним?! — Рон схватился за голову, чувствуя, как липкий ужас парализует легкие. — Боже, Рон! Смотри! Кровь!! — Джинни вскрикнула, указывая пальцем на простыни. Белая ткань на глазах пропитывалась густой  алой жидкостью. Крови было слишком много — она текла бурным потоком, мгновенно превращая постель в багровое болото. — Блять! Что это?! Помоги ему!!! — Рон забился в истерике, мечась у кровати. — Нужно его перевернуть! Быстрее!!— закричала Джинни. Дрожащими руками они схватили бьющегося в конвульсиях Джорджа. Его кожа была скользкой от пота и крови. Когда им удалось повернуть его на живот, рубашка на спине уже превратилась в промокшую тяжелую тряпку. Джинни с тихим всхлипом задрала ткань вверх. То, что они увидели, привело их в ужас. Прямо на живой плоти Джорджа, словно невидимый раскаленный нож кромсал его кожу, начали прорезаться глубокие, рваные борозды. Из них толчками пульсировала черная, густая кровь, складываясь в аккуратные, каллиграфические буквы. Глаза Рона расширились, когда он начал читать это кровавое послание: «Рон Уизли, ждем тебя на западном крае Запретного леса. Если хочешь увидеть Элизу живой, а не получать её по частям. Аппарируй один. Одна ошибка — и ты дорого заплатишь». Джинни закричала, зажимая рот руками. Кровь хлестала с неистовой силой, совсем не свойственной для таких ран, хоть и глубоких. Крики Джорджа превратились в хриплый, захлебывающийся вой. В дверях появилась Молли. Увидев эту сцену, она издала протяжный, леденящий душу стон и бросилась к сыну, хватая его за плечи, пытаясь удержать, будто закрывая собой. — Нет! Джордж! Нет!! Умоляю! — её крик пронзил стены штаба, смешиваясь с хрипами несчастного. Джордж судорожно выгнул спину, впиваясь пальцами в пропитанную кровью простынь.  Вдох… еще один… короткий, судорожный хрип…  Его взгляд застекленел, устремившись  в никуда. Конвульсии прекратились так же внезапно, как и начались. Из уголка рта скатилась тонкая струйка крови. Его тело обмякло. Одна рука бессильно свесилась с кровати, и с кончиков пальцев в багровую лужу на полу мерно, по капле, начала стекать жизнь. — Джинни! Сделай что-нибудь! Пожалуйста!! — Рон в истерике упал на колени, хватая брата за безжизненную руку. Но Джинни стояла неподвижно, её глаза были пусты. Её била такая крупная дрожь, что зубы выбивали дробь. Она не знала что делать… Воздух в комнате застыл, пропитавшись тяжелым запахом железа: вязкое безмолвие смерти нарушалось лишь мерным хлюпаньем стекающей на пол крови и утробным, надрывным воем матери, только что потерявшей ещё одного сына. Джордж Уизли был мертв. Он вернулся лишь для того, чтобы стать почтальоном смерти.