Глава 29. Осознание.

Благодарю за длительное ожидание. Наконец-то дошли руки до окончательного редактирования этой главы. Официально провозглашаю трек - Silence VSN7 главным саундтреком к этой истории) Напоминаю, что в описании к фф есть ссылка в ТГ канал, где я выкладываю видео и арты к работе. Спасибо, что вы со мной! Приятного чтения❤️ … «Я не переходил через себя в один момент. Это происходило медленно: сегодня чуть больше, чем вчера, завтра — ещё чуть. И в какой-то день я просто не смог вспомнить, где заканчиваешься ты и начинаюсь я». Риддл замер, не в силах отвести взгляда от воздвигнутого из небытия замка. Холодный лунный свет серебрил острые шпили башен, которые еще несколько минут назад были лишь грудой пыльного щебня. Он не планировал этого. В его идеальном, выверенном плане мирового господства не было места сантиментам вроде реставрации старой школы. Хогвартс должен был остаться руинами — памятником его победы и прахом его прошлого. Но эта девчонка… Том чувствовал, как внутри него всё еще вибрирует эхо той колоссальной мощи, которую он только что выпустил на волю. Но еще отчетливее он чувствовал нечто иное — опасное, чужеродное влияние, которое Элиза имела на него. Она каким-то непостижимым, почти мистическим образом умудрялась находить те самые скрытые струны в его душе, о существовании которых он сам предпочел бы забыть. Она не просто спорила с ним — она давила на них с такой силой, что он, величайший темный маг столетия, поддавался, совершая поступки, идущие вразрез с его логикой и волей. Его пугало то, как легко она подтолкнула его к этому акту созидания. Всего несколько слов, и он, словно мальчишка, бросился доказывать ей обратное, вывернув наизнанку саму реальность. С каждым взглядом на неё Том ощущал странное, болезненное шевеление глубоко в груди, там, где всегда царил абсолютный штиль. Это было похоже не только на страсть или жажду обладания — чувства, которые были ему знакомы. Это было нечто более тонкое и пугающее. Впервые за всю свою долгую, выжженную одиночеством жизнь он начал видеть в ком-то не инструмент, не добычу и даже не врага, а человека. Кого-то пугающе близкого. Это осознание просачивалось сквозь его ментальные щиты, медленно, подобно яду, и одновременно пьянило, как самое крепкое вино. Риддл привык контролировать всё: время, смерть, тысячи последователей. Но сейчас он стоял перед лицом того, что не поддавалось контролю — собственной уязвимости перед хрупким существом, которое едва доставало ему до плеча. Это чувство захватывало всё его существо, заставляя задыхаться от невидимых пут. Он ненавидел её за эту власть над собой, и в то же время эта связь была единственным, что заставляло его мертвое сердце биться в такт с живым миром. Том медленно повернулся к Элизе. Его фигура, окутанная тенями восстановившегося замка, казалась неестественно высокой и монументальной. Он вглядывался в её лицо, фиксируя каждую деталь: покрасневшие от слез веки, влажный блеск в зрачках, прерывистое дыхание. Она смотрела на него ошарашенно, с тем самым глубоким непониманием, которое бывает у человека, столкнувшегося с необъяснимым чудом. Не Темного Лорда, не разрушителя, а кого-то иного, способного вернуть красоту из небытия… Прошло несколько долгих, тягучих минут, в течение которых тишина на поляне стала почти осязаемой. Они смотрели друг другу в глаза неотрывно, словно вели безмолвный спор, в котором не могло быть победителей. Наконец, Элиза разомкнула дрожащие губы, и её голос, едва слышный шепот, разрезал ночной воздух: — Зачем…. Зачем ты сделал это? Внутри Риддла бушевал шторм, который он едва мог сдерживать. Его сердце билось в неистовом, рваном ритме, диктуя два диаметрально противоположных желания. Одна часть его существа, та, что была выкована из жестокости и жажды контроля, требовала уничтожить её прямо здесь — стереть свидетельницу его слабости. Но другая часть, та, что просыпалась под её взглядом, отчаянно хотела прижать её к себе, спрятать от всего мира и никогда не отпускать. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, и наклонился так низко, что она могла почувствовать холод, исходящий от его кожи. Его глаза, в которых всё еще тлели багровые угли магического перенапряжения, впились в её синие. — Ты же этого хотела, — произнес он почти шепотом. Его голос, обычно стальной и властный, сейчас звучал с оттенком странной, почти надрывной безысходности. — Ты хотела увидеть не зверя, а душу? Смотри же! Он обвел коротким, тяжелым взглядом сияющий Хогвартс. В этот момент Риддл стоял перед ней абсолютно открытым, содранная маска Лорда лежала где-то там, среди камней. Он обнажил свою главную слабость, и они оба — в этой звенящей ночной тишине — отчетливо это понимали. Том показал ей самое сокровенное и пугающее: над его железной, непоколебимой волей есть нечто более властное. Это были чувства — иррациональные, хаотичные, дикие — на поводу у которых он мог пойти, в одно мгновение разрушив то, что выстраивал десятилетиями. Вся его империя, весь его страх, внушаемый миру, померкли перед этим коротким порывом… Риддл по-настоящему осознал это только сейчас, глядя на идеальные контуры замка. Это уже давно перестало быть игрой. То, что начиналось как вынужденный ритуал, как расчетливое наблюдение за девчонкой, словно за диковинной зверушкой, теперь окончательно вышло из-под контроля. Она больше не была объектом эксперимента. Тишину ночи, едва установившуюся между ними, внезапно разорвала серия резких, сухих хлопков, похожих на выстрелы. Воздух вокруг поляны завихрился, и из небытия одна за другой начали появляться высокие фигуры в глухих черных мантиях. Пожиратели смерти, словно стая стервятников, почуявших небывалый выброс силы, окружали своего господина плотным кольцом живых теней. Они замирали в нескольких шагах, мгновенно склоняя головы в безмолвном, почтительном поклоне.  Среди прибывших вперед выступил Антонин Долохов. Его лицо, обычно скрытое маской ледяного безразличия, сейчас выражало крайнюю степень замешательства. Он ошеломленно, почти не веря собственным глазам, обвел взглядом величественные очертания Хогвартса. — Мой Лорд… — голос Долохова дрогнул, когда он снова склонился перед Риддлом. — Мы почувствовали всплеск магии… мы волновались. Что-то произошло? Он на мгновение запнулся. — Вы его восстановили?.. Но, господин, это ведь полностью отходит от нашего плана… Он не успел закончить фразу. Воздух вокруг Риддла, и без того наэлектризованный до предела, внезапно взорвался. Он не произнес ни слова заклинания, лишь короткий, яростный взмах Бузинной палочки — и ослепительный красный луч вспорол сумерки. Заклятие с глухим ударом впилось Долохову в грудь, отбрасывая его на шаг назад. Ткань мантии мгновенно разошлась, и на груди проступила широкая багровая полоса. Кровь, темная и густая, быстро просочилась сквозь одежду, пачкая пальцы генерала. — Как ты смеешь спрашивать о правильности моих решений?! — взревел Риддл. Его лицо исказилось, утратив всякое сходство с человеческим; глаза полыхнули багровым светом, как два раскаленных угля в глубине ада. Вокруг него затрещала магия такой плотности, что пространство начало искажаться, а земля под ногами загудела, откликаясь на гнев своего хозяина. Пожиратели, стоявшие в кругу, в ужасе отпрянули, стремясь стать как можно незаметнее, слиться с тенями. Долохов, пошатнувшись, стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки. Он прижал ладонь к ране на груди, пытаясь остановить поток крови, которая уже алыми каплями срывалась на примятую траву. Он послушно, почти униженно склонил голову, не смея поднять глаз на разъяренного господина. — Простите… мой Лорд, — промямлил он. Риддл тяжело дышал, его грудь вздымалась, а рука, сжимающая палочку, всё еще подрагивала от перенапряжения. Элиза вздрогнула, физически ощущая, как волны первобытной ярости, исходящие от Риддла, заставляют воздух вибрировать и тяжелеть. Но за этим оглушительным гневом она внезапно уловила иное — чей-то пристальный, сверлящий взгляд, от которого кожа мгновенно покрылась ледяным потом. Она медленно повернула голову. Среди теней в черных мантиях стоял Эйвери. Его лицо, еще сохранившее следы недавнего унижения на дуэли, теперь было искажено смесью ошеломления и липкого, плотоядного любопытства.  Он всматривался в неё так, словно она была диковинным трофеем. На его мерзком лице, как и у остальных Пожирателей, застыло непонимание, граничащее со страхом. Когда их глаза встретились, Эйвери не отвел взгляда. Уголок его губ едва заметно дернулся вверх в двусмысленной, грязной ухмылке, обнажающей зубы. В этом мимолетном жесте было столько нескрываемой мерзости и угрозы, что к горлу Элизы подкатил комок тошноты. Она поспешно отвернулась, чувствуя себя словно под прицелом. — Пошли вон! Все вон! — рык Риддла больше не напоминал человеческую речь. Пожиратели не заставили себя ждать ни секунды. Страх перед неконтролируемым гневом господина был сильнее любого любопытства. Воздух прошили десятки резких, панических хлопков. Фигуры в черном мгновенно растворились в ночи, оставляя после себя лишь затихающий треск аппарации и горький запах озона. — Том… мне нехорошо… — едва слышно вдруг проронила Элиза. Мир вокруг качнулся. Реальность поплыла, превращаясь в неясные серые пятна. Голова закружилась так резко, будто земля ушла из-под ног, а тошнота подступила к самому горлу. Она судорожно прижала ладони к вискам, пытаясь удержать ускользающее сознание, но руки предательски затряслись. Элиза пошатнулась, теряя равновесие. Риддл в тот же момент оказался рядом. Его реакция была молниеносной: он подхватил её, бережно прижимая к своей широкой груди. Через слои плотной ткани мантии она отчетливо слышала, как неистово сильно бьется его сердце. Его длинные холодные пальцы обвили её талию, становясь единственной надежной опорой в этом рушащемся пространстве. — Ты перенервничала, тебе нужно отдохнуть, — шепнул он ей на самое ухо. Его голос, только что гремевший яростью, в мгновение утратил свои острые нотки, став обволакивающим и вкрадчивым. Резкий, оглушительный хлопок парной аппарации стал последней каплей — сознание Элизы окончательно помутилось. Когда чувство падения прекратилось, она обнаружила, что они находятся в её комнате. Помещение было залито призрачным лунным светом, пробивавшимся сквозь высокие окна. Риддл, не выпуская её из рук, легким жестом вскинул ладонь: в тот же миг в канделябрах заплясали огоньки свечей, а в камине с сухим треском вспыхнуло пламя, наполняя комнату живым теплом. Помогая ей опуститься на край кровати, Том опустился перед ней на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. В неверном свете огня его черты казались мягче, но в глазах застыло непривычное, острое беспокойство. Он тревожно всматривался в её трясущуюся фигуру, в бледность кожи, которая в полумраке казалась почти прозрачной. Медленным, осторожным движением он убрал выбившийся локон за её ухо и задержал руку, аккуратно проведя кончиками пальцев по щеке. — Ты пила зелья, которые тебе принесли? — спросил он. Элиза тяжело, со свистом выдохнула, едва заметно мотая головой. Сил на слова не осталось. Она чувствовала, как лихорадочная дрожь уже полностью захватывает её тело; мелкие, холодные капли пота выступили на лбу, а каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал слишком тяжелым. Болезненный жар начал разливаться по венам, контрастируя с холодом его пальцев, которые всё еще касались её лица. — Амброзиус! — властный голос Тома эхом отразился от каменных стен спальни. В ту же секунду с негромким хлопком, сопровождаемым легким облачком сероватого дыма, в центре комнаты материализовался маленький домашний эльф. Существо в чистой накрахмаленной наволочке замерло, испуганно прижав к голове свои огромные, похожие на крылья летучей мыши уши. Его большие, навыкате глаза обеспокоенно окинули содрогающуюся фигуру девушки на кровати. — Да, хозяин? — пропищал он тонким, вибрирующим от волнения голосом, покорно склоняясь в глубоком поклоне. — Приведи колдомедика, живо! — бросил Риддл, не оборачиваясь. В его голосе на этот раз отчетливо проступили нотки лихорадочного беспокойства, почти граничащего с паникой. Эльф кивнул так усердно, что едва не ударился носом об пол, и мгновенно растворился в пространстве. Оставшись на мгновение в тишине, нарушаемой лишь гулом огня в камине, Том осторожно подхватил Элизу под спину. Его движения были лишены привычной резкости; он бережно помог ей лечь на подушки, стараясь не причинить боли. Видя, как лихорадка бьет её тело, заставляя зубы мелко стучать, он натянул тяжелое одеяло до самого её подбородка, пытаясь укутать, спрятать её от этого невидимого холода. Элиза чувствовала его близость, его ладони, которые всё еще задерживались на краях одеяла, словно он боялся, что если отпустит, она окончательно исчезнет. Не успело пламя в камине качнуть тени по стенам, как Амброзиус вернулся. Рядом с ним, тяжело дыша от поспешности, стоял уже знакомый Элизе старик-колдомедик. Его седая борода была слегка всклокочена, а в руках он крепко сжимал видавший виды саквояж из драконьей кожи, из-под крышки которого доносился едва уловимый звон алхимического стекла. Старик быстро оценил обстановку, поймав на себе тяжелый, предостерегающий взгляд Темного Лорда, который застыл у изголовья кровати подобно мрачному стражу. Колдомедик шагнул вперед, вынимая палочку, и воздух в комнате наполнился горьковатым запахом целебных настоек и старой магии. Элиза видела лишь расплывчатый силуэт склонившегося над ней врача и чувствовала, как Том, не желая мешать, отступил в тень, но продолжал незримо присутствовать рядом. Колдомедик привычным, отточенным жестом взмахнул палочкой, и над грудью Элизы соткалась уже знакомая ей магическая сфера. Но на этот раз она не светилась мягким белым светом. Сфера была густого, пугающе темного цвета, а её поверхность плотно переплетали черные нити, похожие на пульсирующую паучью паутину. В этом мареве чувствовалась тяжесть самой бездны. Старик охнул, его руки на мгновение замерли в воздухе, а в глазах зажегся фанатичный блеск. — Что с ней? — нетерпеливо прорычал Риддл. Его голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемого напряжения, заставил медика вздрогнуть. — Мой Лорд… сосуд… он наполнился! — с восторгом, граничащим с благоговением, воскликнул колдомедик. — Посмотрите на эти связи! Время пришло! В комнате мгновенно повисла гробовая, удушающая тишина. Она была настолько плотной, что Элиза отчетливо слышала свое собственное рваное, свистящее дыхание и бешеный стук сердца, который эхом отдавался в ушах. Мир сузился до этой темной сферы и застывшей фигуры Тома в тенях. Прошло несколько бесконечно долгих мгновений, прежде чем Риддл снова подал голос. Теперь он звучал тише, но в этой тишине таилась леденящая сталь. — Ты уверен в этом? — Абсолютно, мой Лорд! — еще с большим энтузиазмом подхватил старик, не в силах оторвать взгляда от черных нитей. — Магический отклик идеален. Сосуд полностью готов к финальной стадии. Это потрясающе! — Почему же тогда она так себя чувствует?! — вопрос сорвался с губ Риддла сквозь плотно сжатые зубы. Он сделал шаг из тени, и свет камина подчеркнул резкие, хищные линии его лица. — Полагаю, ваша темная энергия полностью заполнила пространство внутри, — торопливо объяснил колдомедик, понизив голос. — Она переполняет сосуд, давит на его границы. Тело девушки едва справляется с таким объемом вашей мощи… это естественная реакция на близость финала. Медлить нельзя, мой Лорд. Сердце Элизы пропустило удар, а затем болезненно сжалось. Вот оно. Тот самый момент, который она предчувствовала с первой секунды их встречи. Конец пути. Приговор, облеченный в форму магической готовности. С огромным трудом, преодолевая свинцовую тяжесть в шее, Элиза повернула голову в сторону Риддла. Он замер на месте, превратившись в изваяние из черного мрамора. Том молча смотрел на неё, и Элиза видела, как напряжена каждая мышца его тела. Его тревожный, пронзительный взгляд буквально прошивал её насквозь, подобно ледяному айсбергу, заставляя задыхаться. Но в одно мгновение — за долю секунды — выражение его лица изменилось. Маска Темного Лорда, непроницаемая и беспощадная, вновь захлопнулась, скрывая любые тени сомнений. Он медленно, глубоко вдохнул, и его голос зазвучал пугающе спокойно, с той самой ледяной вежливостью, которая всегда предшествовала буре. — Приведи её в чувство, Мортимер. Сделай всё необходимое для стабилизации состояния. На этих словах он резко развернулся. Его мантия взметнулась, подобно крыльям гигантского ворона, и Риддл поспешно вышел из комнаты, не обернувшись. Глухой звук закрывшейся двери прозвучал для Элизы как лязг тюремного засова, оставляя её наедине с торжествующим стариком и осознанием того, что завтрашний рассвет может стать для неё последним. … Элиза проснулась от оглушительного рокота стихии. Серые рассветные сумерки едва пробивались сквозь плотную завесу воды: ливень с ожесточением бил в оконные стекла, и этот мерный, тяжелый стук казался предвестником неминуемой катастрофы. Казалось, небо оплакивало саму землю, содрогаясь от раскатов далекого грома. После вечернего визита Мортимера в комнате всё еще витал терпкий, приторно-сладкий запах лекарств. Старик буквально напичкал её зельями, заставляя глотать одну вязкую субстанцию за другой. Физически ей действительно стало легче: изнуряющий жар отступил, тошнота больше не подкатывала к горлу, а тело перестало казаться чужим и неповоротливым. Однако эта искусственная бодрость лишь подчеркивала ту ледяную тревогу, что свила гнездо в её душе. Элиза медленно села на край кровати, опустив босые ноги на холодный пол. Проведя дрожащей рукой по лицу, она попыталась отогнать навязчивые видения, но образ Риддла, застывшего возле её кровати, выжегся на сетчатке её глаз. Она снова и снова прокручивала в голове ту секунду, когда колдомедик вынес свой восторженный вердикт. Взгляд Тома в то мгновение… От воспоминаний о нем по спине Элизы пробежали колючие мурашки. Ей отчетливо помнилось, как на краткий миг за его ледяной маской промелькнуло нечто совершенно немыслимое для Темного Лорда. Паника? Почти осязаемое отчаяние? Тень человека, который внезапно осознал, что его величайший триумф требует жертвы, которую он, возможно, уже не готов принести? «Нет… конечно нет, — оборвала она себя, кусая губы. — Все к этому и шло. Это его цель, его смысл. Незачем придумывать себе то, чего нет». Она тяжело опустила голову на ладони, чувствуя странную эмоциональную притупленность. Видимо, одно из ночных зелий содержало сильный успокоительный компонент: сердце билось ровно, дыхание не сбивалось, и первобытный ужас перед смертью больше не парализовал конечности. Но эта химическая безмятежность не могла унять тупую, ноющую боль в районе солнечного сплетения. Это была боль предательства — не его, а своего собственного. Как она могла позволить себе привязаться к нему? Как могла впустить в мысли того, чей клинок вскоре должен пронзить её сердце ради его бессмертия? Это казалось изощренной пыткой богов: дать ей почувствовать тепло его рук, услышать его шепот и увидеть проблеск его души лишь для того, чтобы финал стал невыносимо жестоким. … Время застыло, превратившись в густую, липкую субстанцию, сквозь которую Элизе приходилось продираться каждую секунду своего бодрствования. Риддл не пришел ни в первый день, ни на следующий, ни после. Его отсутствие ощущалось физически — как вакуум, как выкачанный из комнаты воздух. Он оставил её одну, наедине с мыслями, которые были острее любого кинжала. Амброзиус появлялся в комнате бесшумно, словно тень, принося подносы с едой и флаконы с зельями, выписанными колдомедиком. Зелья стали её единственной связью с реальностью. Она ненавидела их — эти горькие, переливающиеся перламутром жидкости, которые поддерживали в ней жизнь лишь для того, чтобы потом её можно было принести в жертву. Однажды в порыве бессильного протеста Элиза решила не пить утреннюю порцию. Ответ организма последовал незамедлительно: не прошло и получаса, как по телу пробежал ледяной озноб, переросший в мелкую, неуправляемую дрожь, а комната поплыла перед глазами в мутном мареве головокружения. Амброзиус, заламывая тонкие пальцы и едва не плача, долго уговаривал её «принять лекарство для здоровья мисс». В конце концов, не в силах терпеть физическую муку, она сдалась, но к еде так и не притронулась. Сама мысль о пище казалась ей кощунственной. Разве можно чувствовать вкус хлеба или аромат мяса, когда ты стоишь на самом пороге смерти? Это было до абсурда, до тошноты смешно: то, с каким усердием домовик сервировал для неё стол. Он приносил ароматные завтраки, горячие супы в серебряных супницах, изысканные ужины, над которыми вился соблазнительный пар. Каждый раз, видя нетронутые блюда, Амброзиус поникал, его огромные глаза наполнялись слезами, а уши горестно опускались. Лишь пару раз, не выдержав этого немого укора и искренней печали в глазах существа, Элиза через силу заставляла себя проглотить пару ложек остывающей каши, которая казалась ей на вкус как мокрый песок. Дни сливались в один бесконечный серый сумрак. Ливень за окном то утихал до мелкой измороси, то снова обрушивался на замок яростными потоками, вторя состоянию её души. «Почему он не идет?» — этот вопрос пульсировал в висках монотонным ритмом. Она ждала конца, ждала боли, развязки. Это томительное ожидание изматывало сильнее, чем сам страх смерти. Она злилась на него за это промедление. Неужели он струсил? Или он наслаждается её мучениями, заставляя её проживать последние дни в этой тихой, удушающей изоляции?  Несколько раз она пыталась выпытать хоть крупицу информации у Амброзиуса. Когда эльф приносил очередной поднос, она перехватывала его тонкое запястье, заглядывая в огромные глаза-блюдца.  — Где он, Амброзиус? Скажи мне правду, — умоляла она, и её голос, охрипший от долгого молчания, казался ей чужим. Но домовик лишь горестно поджимал губы, устремляя взгляд в пол. Его длинные уши поникали, едва не касаясь ковра.  — Хозяина нет в поместье, мисс, — пищал он, дрожа всем телом. — Его нет… Амброзиус не знает, куда ушел хозяин. Амброзиус только исполняет приказы.  Больше из него нельзя было вытянуть ни слова — эльф либо исчезал в облачке сизого дыма, либо начинал с таким остервенением биться головой о ближайшую ножку стола, что Элизе приходилось отступать. Терпение девушки было на грани. Тревога, подпитываемая неизвестностью, переросла в лихорадочную одержимость. Она часами слонялась по бесконечным, погруженным в полумрак коридорам, надеясь наткнуться на высокую фигуру, услышать звук его шагов или хотя бы почувствовать знакомый холодный запах озона. Поместье казалось вымершим: лишь тиканье напольных часов и шорох её собственной мантии нарушали мертвую тишину. Несколько раз, ведомая каким-то иррациональным импульсом, она оказывалась перед дверью его спальни. Элиза замирала, прислушиваясь, надеясь уловить хоть какой-то звук изнутри. Но когда она, затаив дыхание, осторожно дергала за массивную железную ручку, та оставалась неподвижной. Дверь была заперта не только на засов, но и на глухую магическую печать, которую она ощущала кончиками пальцев как покалывание ледяных игл. Его действительно не было. Риддл бросил её здесь, на самом пороге финала, оставив томиться в ожидании собственного конца. Это безмолвное исчезновение мучило её сильнее, чем его присутствие. Он заставил её признаться в чувствах, он обнажил перед ней свои слабости, а затем просто стер себя из её реальности, оставив наедине с эхом его голоса и осознанием того, что «сосуд» переполнен и готов разбиться в любую секунду. … Риддл сидел в массивном кресле, чья высокая спинка терялась в густых тенях зала. Он лениво покачивал бокал с огневиски; янтарная жидкость плескалась о стенки стекла, отражая пляшущие блики факелов. В другой руке он медленно прокручивал Бузинную палочку — древнее дерево едва ощутимо пульсировало между его длинных, бледных пальцев, словно откликаясь на темный водоворот мыслей своего хозяина. Его взгляд, холодный и отрешенный, был устремлен в никуда, сквозь пространство и время. Зал содрогался от нечеловеческих криков. Его приспешники, те, что посмели проявить халатность, теперь корчились на холодном камне у его ног. Они должны были охранять девчонку, стать её тенью, но она ускользнула, оказавшись в руинах Хогвартса. Риддл не прощал слабости, а ошибки его слуг всегда омывались их же кровью. Пожиратели молили о смерти, захлебываясь собственным стоном, их тела были покрыты глубокими рваными порезами, а под ними уже растекались темные, липкие лужи.  Но для Тома эти звуки были лишь фоновым шумом, докучливым жужжанием насекомых, которое ни на секунду не заглушало мощный поток мыслей, роившихся в его голове. Вчерашнее известие изменило всё.  Сосуд наполнен. Не этого ли он ждал долгие десятилетия? Не к этому ли стремился, перекраивая собственную душу и проливая реки крови? Это был последний шаг, финальный аккорд в симфонии его абсолютного бессмертия. Мечта всей жизни, ради которой ему пришлось несколько раз умереть и воскреснуть, наконец воплотилась в реальность. Бессмертие было почти в его руках — холодное, ослепительное и вечное. Нужно было лишь сделать один шаг. Один точный удар. Но именно теперь, стоя на пороге своего триумфа, Риддл с яростным изумлением осознавал, что этого ему уже недостаточно. Абсолютная власть, повиновение магического мира, вечная жизнь — всё это казалось сухим пеплом по сравнению с тем новым, пугающим голодом, что проснулся внутри. Ему нужно было чувствовать. То, что он десятилетиями клеймил как бред, как ничтожную человеческую слабость, заслуживающую лишь презрения и смерти, теперь проросло в нем ядовитым, но прекрасным цветом. Мог ли он, наследник Слизерина, когда-нибудь вообразить, что окажется в плену такой привязанности? Что испытает неистовую, почти болезненную нужду в другом существе? Эта потребность защитить её, эта странная, не поддающаяся логике нежность пугала его больше, чем когда-то пугала смерть. Он чувствовал, как Элиза стала его живым якорем, его единственной связью с миром чувств, который он так старательно выжигал в себе. Бессмертие требовало её гибели, но его новое естество требовало её присутствия.  Вопросы безжалостным роем кружили в его голове, не давая покоя. Но как это произошло? В какой именно момент он допустил осечку, позволив этому крошечному, едва заметному зерну прорасти в самом центре его существа? Сначала был лишь холодный расчет. Ритуал Слияния. Физическая близость никогда не была для Тома чем-то значимым или обязывающим; это был лишь способ сбросить напряжение, акт доминирования и выплеск скопившейся внутри ярости. Он владел женщинами с той же сокрушительной жестокостью, с какой подчинял народы, а после уходил, забывая их лица и имена прежде, чем за ним закрывалась дверь. В последние годы и эта потребность отошла на второй план, сменившись лишь редкими, функциональными встречами с Беллатрисой. Но Элиза… Элиза была другая.  Он вспомнил их самый первый раз. Был ли это резонанс магии при слиянии или нечто иное, скрытое глубже, но, глядя на эту хрупкую, почти прозрачную в своей беззащитности девушку, он впервые почувствовал странное оцепенение. Его привычная грубость отступила, сменившись необъяснимым желанием замедлиться. Тогда, в плену самоуверенности, он не придал этому значения, списав всё на специфику ритуала.  Да, Элиза была красива — более того, она была чертовски, невыносимо притягательна в своей естественности. Но Том знал: внешность — это лишь оболочка, которая никогда не смогла бы зацепить и удержать такого человека, как он. Все те недели, что она провела в поместье, он наблюдал за ней с жадным, почти научным интересом, который постепенно перерастал в нечто пугающее. Его поражало и — как бы он ни пытался это отрицать — восхищало её несгибаемое упрямство. То, как она находила в себе силы идти вперед, когда любой другой на её месте давно бы сломался. Её отчаянная борьба с ним, даже при отсутствии магии, её дерзость, с которой она бросала ему в лицо свою правду, не боясь гнева Темного Лорда… При этой мысли Риддл задумчиво улыбнулся — едва заметное движение губ, лишенное привычной горечи. Он сделал еще один глоток огневиски, чувствуя, как обжигающая жидкость согревает горло. Лед в бокале почти полностью растаял… как и его сердце.