Глава 31. Уязвимость.

«Дьявол никогда не приходит в облике чудовища. Он приходит как всё, что ты когда-либо боялся потерять, и как всё, что ты когда-либо мечтал обрести». С чего начинается истинное, абсолютное отчаяние? Приходит ли оно внезапно, подобно сокрушительному удару молнии, или же копится каплями, незаметно подтачивая душу изнутри, пока та не рассыплется в прах? Человек по самой своей природе — существо удивительно гибкое и живучее. Он способен привыкнуть практически ко всему. Человеческое тело и разум могут выдержать немыслимые перегрузки, пройти через адские круги испытаний и подняться после самых тяжелых падений. Но для этого колоссального, сверхчеловеческого усилия всегда необходимо одно фундаментальное условие.  Человеку нужно видеть свет.  Тот едва заметный, крошечный огонек, который озаряет беспросветный, душный туннель тьмы, навалившейся на плечи и грубо прижимающей к холодной земле. Этот свет должен звать за собой, манить, обещать, что всё не зря. Ради него можно сцепить зубы до хруста, терпеть любую боль, любые невзгоды и самые горькие чаяния — лишь бы двигаться вперед, преодолевая метр за метром. Дойти. Добраться до финала, прикоснуться к этому спасительному теплу и сделать наконец тот самый долгожданный, чистый выдох облегчения. Этот свет — надежда. Конечная цель, ради которой оправдано любое страдание. Но что происходит с душой, если человек больше не видит этого света? Что делать, если выход стерт, а весь пройденный и предстоящий путь оказывается настолько бесконечно длинным и непроглядным, что впереди не брезжит ни единого намека на рассвет? Когда нет света, исчезает и надежда. Не остается ничего, кроме бесконечного извилистого лабиринта, который сковывает сознание своей вязкой, липкой чернью. Наверное, именно в этот самый миг, когда вера в исход умирает, человек по-настоящему познает, что такое подлинное отчаяние. Оно не кричит. Оно приходит тихо, распространяясь по венам, словно подлая, лавинообразная гниль, медленно и незаметно пожирающая всё нутро, клетку за клеткой.  Отчаяние обладает страшной, парализующей силой: оно способно сломать даже самый крепкий внутренний стержень, лишить легкие способности вдыхать воздух, прошить всё существо своими ледяными, омерзительными щупальцами. В итоге измученный разум просто принимает это. Человек покоряется своему мрачному пути. Приходит осознание — такое резкое, холодное и сокрушительное в своей интенсивности, что от него сводит челюсти и леденеют пальцы. Идти больше некуда. Смысла в движении нет. И тогда человек просто останавливается посреди этого глухого, темного тоннеля. Он замирает, превращаясь в живой памятник собственной скорби, и просто начинает ждать конца. Но самое страшное наступает тогда, когда даже финал этих судорожных мытарств скрыт за плотной завесой мглы, и мука растягивается, длится нескончаемо, невыносимо долго. Время теряет свои границы, превращаясь в тягучую, серую бесконечность.  Это состояние, когда даже смерть — которая в иные моменты казалась бы высшим милосердием и окончательным избавлением — теперь недоступна. Она заблокирована, отнята, превращена в недосягаемую роскошь. Остается только это. Отчаяние. Да, пожалуй, это самое удушающее, самое болезненное и противоестественное чувство, которое человеку вообще дано испытать на границе своего земного бытия. Опустошение, за которым не следует ничего, кроме ледяной, вечной тишины. … Элиза проснулась рывком. Она подорвалась на постели, тяжело дыша, а из её груди вырвался едва слышный, задушенный вскрик. Сводящие с ума фантомные руки, которые только что в кошмаре цеплялись за неё, хватая мерзкими, словно стальные крюки пальцами, потихоньку развеивались в полумраке комнаты. Приходило сухое, звенящее осознание того, что это был лишь сон. Но тело помнило всё: липкий, холодный пот крупными каплями стекал по спине, а колючие, леденящие мурашки одна за другой прошивали позвоночник, заставляя мышцы судорожно сжиматься. Девушка дрожащей ладонью провела по лицу, на несколько секунд плотно прикрывая глаза. Серый туман ночного видения постепенно рассеивался, но малейшее облегчение тут же испарилось. На смену ночным призракам пришло куда более тяжелое, сокрушительное осознание реальности.  То, что произошло вчера... Весь тот кромешный ужас, который она испытала наяву, резко обрушился на её сознание колоссальным, неподъемным грузом. Перед глазами с пугающей четкостью вспыхнуло лицо Эйвери. Его безумные, сочащиеся застарелым гневом и похотью глаза. Его безжалостные руки, оставляющие багровые следы на её коже... Боже. От этих воспоминаний к самому горлу внезапно подступил тугой, обжигающий ком тошноты. Желудок свело болезненным спазмом, подталкивая горькую желчь вверх, готовую вот-вот вырваться наружу. Элиза замерла, до боли стиснув челюсти и зажмурившись. Она сделала над собой колоссальное усилие, заставляя себя судорожно сглотнуть, силой проталкивая этот удушливый ком назад, глубоко в горло. Медленно, боясь потревожить затихшую в теле боль, девушка повернула голову в сторону. Простыни рядом были смяты, но холодны. Кровать пуста. Риддла не было в комнате. Вчера он был здесь, его тяжелая, темная фигура укрывала её от остального мира, даря иллюзию защиты. Он остался, нарушив все свои привычки, и баюкал её до самого рассвета. Он спас её. Жестоко, кроваво, стерев её мучителя в порошок — но спас так, как мог, как умел в силу своей чудовищной, необъятной природы. Девушка сделала медленный, прерывистый вдох через нос, пытаясь силой воли угомонить трепещущее, готовое выскочить из груди сердце. Спальня Темного Лорда была погружена в ледяное, величественное безмолвие, и в этом одиночестве Элизе снова предстояло собирать себя по частям. … Амброзиус появился в спальне около полудня, материализовавшись с едва слышным, робким хлопком. В своих тонких маленьких ручках он бережно удерживал большой, массивный поднос, на котором исходил паром сытный обед, а рядом, выстроившись в ровный ряд, поблескивал целый набор разнообразных флаконов с целебными и успокоительными зельями. Домовик замер, переминаясь с ноги на ногу; его огромные блестящие глаза, всё еще хранившие следы вчерашнего испуга, с глубокой, искренней тревогой всматривались в лицо девушки. Однако Элиза даже не повернула головы на звук его появления. Всё это время, с самого момента пробуждения, она неподвижно лежала на огромной постели, бессмысленно и пусто глядя в высокий каменный потолок. Ее разум, запертый в тишине комнаты, мучительно прокручивал воспоминания о случившемся, возвращаясь к тем кошмарам, через которые ей раз за разом приходилось проходить в стенах этого поместья. И, неизбежно, все ее мысли сходились к одному человеку — к Тому. В памяти отчетливо воскресли его вчерашние слова, сказанные перед тем, как он разделил с ней постель. Он предупредил, что ему нужно уехать. От этой мимолетной мысли внутри, где-то глубоко в груди, поднялось противное, обжигающее шипение — смесь горькой обиды и глухого разочарования. Риддл пообещал, что вернется и всё объяснит ей. Но что именно он собирался объяснять?  Существовали ли в этом мире слова, способные оправдать происходящее? И нужно ли было вообще что-то говорить? Элиза горько усмехнулась про себя. Она слишком давно и отчетливо всё поняла. Для нее не существовало туманного «позже», не было никакого будущего за пределами этих комнат. В планах Великого Лорда она оставалась лишь функцией, холодным инструментом, магическим сосудом для ритуала. О чем еще можно было говорить, когда финал ее пути был определен с самого начала? Домовик сделал несколько осторожных шагов вперед, стараясь не стучать тонкими пальцами ног по паркету, и тихонько опустил поднос на прикроватную тумбочку, преданно ловя каждый вздох девушки. — Мисс нужно выпить лекарства и поесть… — тихо, с глубоким выдохом произнес Амброзиус. Его тонкий, робкий голос эхом прозвучал в пространстве спальни, выдергивая Элизу из вязкого омута тяжелых размышлений и возвращая в суровую реальность. Девушка вздрогнула, словно очнувшись от гипноза, и медленно привстала на постели, опираясь на подушки. Одеяло соскользнуло с ее плеч. Сделав глубокий, размеренный вдох, чтобы унять внутреннюю дрожь, она повернула голову к домовику. — Амброзиус… ты… ты помог мне, — едва слышно прошептала девушка. Ее взгляд, до этого момента пустой и безжизненный, вдруг наполнился острой, осознанной благодарностью. — Если бы не ты… Голос Элизы сорвался, задохнувшись от подступивших к горлу воспоминаний о том, на каком пороге она стояла до его появления. — Что вы, мисс… — эльф всплеснул маленькими ручками, и в его влажных глазах на мгновение блеснуло искреннее, преданное упрямство. — Амброзиус не мог допустить, чтобы с мисс что-то случилось. Амброзиус просто обязан был… Не дослушав его, Элиза спустила ноги с высокой кровати. Абсолютно не заботясь о том, как это выглядит, движимая лишь чистым импульсом, она опустилась прямо на холодный паркетный пол, присаживаясь на колени перед маленьким существом, чтобы их лица оказались на одном уровне. Она осторожно, стараясь не напугать эльфа, протянула руки и взяла его за тонкие, прохладные ладони. — Нет, ты действительно спас меня… Спасибо. Спасибо тебе за всё, Амброзиус! — Элиза бережно, но крепко сжала его трясущиеся пальцы, вглядываясь в огромные зеленые глаза домовика, в которых отражался весь ее надломленный мир. Домовик замер, превратившись в изваяние. Он смотрел на нее не отрываясь, и на его сморщенной мордашке застыло крайнее, граничащее с благоговением изумление. Вся его сущность, привыкшая к приказам, наказаниям и холодному безразличию волшебников, протестовала против этой мягкости. Он будто не мог, не смел поверить, что пленница Лорда, человек, к которому он относился как к высшему существу, может вот так сидеть перед ним на полу и держать его за руки. Крупная слеза сорвалась с его ресниц и медленно покатилась по бледной щеке. — Иди сюда… — тихо позвала Элиза. С этими словами она подалась вперед, мягко притянула Амброзиуса к себе и заключила его хрупкое, угловатое тельце в крепкие объятия. Домовик окончательно опешил. Его тонкие ручки застыли в воздухе, он вытянулся в струнку, боясь даже вздохнуть, чтобы не разрушить этот момент. Столь откровенное, искреннее проявление человеческих чувств было для него чем-то невиданным, пугающим и одновременно переворачивающим всё внутри. Когда Элиза наконец отстранилась и медленно ослабила хватку, возвращаясь на свое место, она увидела, что домовик уже безудержно, горько плачет. Слезы текли из его огромных глаз сплошным потоком, капая на чистую наволочку. — Что такое? — испугалась девушка, всматриваясь в его качающуюся фигурку. — Амброзиуса еще никто никогда не обнимал… — сквозь частые, удушливые всхлипы пропищал домовик. Его нижняя губа предательски подрагивала, а блестящие глаза-блюдца смотрели на нее не моргая. — Никто не относился к Амброзиусу так, как мисс… Ни один волшебник… Элиза мягко вздохнула, давая маленькому домовику время прийти в себя и успокоить бушевавшие в его преданном сердце чувства. Она терпеливо ждала, пока его судорожные всхлипы утихнут. Когда Амброзиус наконец опустил руки и шмыгнул носом, девушка тихо спросила: — Ты не знаешь, где сейчас твой хозяин? — Хозяин внизу, проводит собрание, мисс, — утирая кулачками глаза, выдохнул Амброзиус. Его голос всё еще немного подрагивал, но он изо всех сил старался вернуть себе прежний услужливый вид. — Не мог бы ты передать ему, что я бы хотела его увидеть? — Элиза на мгновение зажмурилась и прижала пальцы к вискам, которые пульсировали тупой, изматывающей болью. — Как только он освободится, естественно… В голове нарастал тяжелый гул — предвестник того, что ей снова придется принять внушительную дозу разнообразных магических составов, чтобы удержать сознание на плаву. — Амброзиус обязательно передаст хозяину, — послушно закивал домовик, его длинные уши захлопали по щекам. — Но мисс должна поесть. Хозяин строго-настрого приказал Амброзиусу следить, чтобы мисс не оставалась голодной. — Хорошо, — смиренно выдохнула девушка. Она медленно поднялась с холодного пола, чувствуя во всем теле свинцовую слабость, и подошла к прикроватной тумбочке. Окинув взглядом стройный ряд стеклянных флаконов, она безошибочно потянула за горлышко один из них. Тонкое стекло звякнуло. Откупорив притертую пробку, Элиза, не задумываясь, залпом выпила густую, горьковатую жидкость. Горло мгновенно обожгло характерным вяжущим вкусом, и она чуть поморщилась, возвращая пустую склянку на серебряный поднос. Увидев, что мисс на этот раз без лишних возражений и споров выполняет медицинские назначения, Амброзиус удовлетворенно выдохнул. Его маленькое личико разгладилось. С тихим, почти незаметным хлопком домовик растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкое сероватое облачко дыма, которое быстро растаяло в пространстве комнаты. Нехотя расправившись с завтраком и допив оставшиеся лечебные настойки, Элиза направилась в ванную комнату. Вскоре прохладные струи воды зашумели, принимая её в свои очищающие объятия. Холодные капли медленно стекали по бледной коже, постепенно смывая фантомное ощущение чужих прикосновений и даруя редкое, пускай и призрачное чувство умиротворения. Вода словно забирала с собой часть той тяжести, что сковала её разум, позволяя ненадолго забыться. … В главном зале поместья царила атмосфера первобытного ужаса. Антонин Долохов, Люциус Малфой и еще около десятка волшебников из ближнего круга Лорда выстроились в безупречную, монолитную шеренгу. Их темные фигуры застыли, вытянувшись словно струны, и никто из них не смел сделать даже лишнего вдоха. Пространство огромной комнаты было буквально затоплено тяжелой, сокрушительной магией их Хозяина. Концентрация этой силы достигла такого предела, что воздух вокруг казался осязаемым, густым и липким — казалось, протяни руку, и пальцы наткнутся на невидимую, вибрирующую от ярости преграду. Кожа магов горела от этого покалывающего напряжения. Прямо перед шеренгой, на холодном каменном полу, неподвижно ничком лежали несколько Пожирателей смерти, несших дозор в поместье прошлой ночью. Их тела всё еще мелко подрагивали, а из разбитых носов и уголков губ на мраморные плиты стекали тонкие алые струйки. Они только что перенесли всю мощь гнева Темного Лорда и теперь были не в силах даже подняться. Том Риддл медленной, обманчиво ленивой походкой хищника пересек зал. Шлейф его тяжелой черной мантии беззвучно скользил по полу. Он приблизился к своему массивному креслу и плавно опустился в него, оперевшись длинными пальцами о подлокотники. В зале воцарилась удушающая, звенящая тишина. В этом безупречном безмолвии отчетливо вибрировал лишь хриплый, прерывистый стук сердец и сбитое, свистящее дыхание наказанных приспешников, остальные же покорно ждали своей дальнейшей участи, под ледяным взглядом багровых глаз своего повелителя. Риддл слегка подался вперед. Движение было едва заметным, но вся шеренга Пожирателей Смерти синхронно затаила дыхание. Когда он заговорил, его голос не был громким. Он звучал вкрадчиво, низко, проникая под кожу подобно ледяному сквозняку. — Вы стоите здесь, называя себя моей элитой, — тихо произнес Лорд, его взгляд медленно скользнул по бледным лицам верных соратников. — Вы носите Черную метку как знак высшего отличия, как символ превосходства над серым стадом волшебников и тем более — над маглами. Но понимаете ли вы истинную цену этого знака? Он сделал паузу, давая каждому прочувствовать вес своих слов. В тишине зала было слышно лишь, как потрескивает ткань пространства от избытка его темной магии. — Наша великая цель — не просто власть ради власти, — продолжил Риддл. — Мы переписываем историю. Мы возвращаем магии её первозданную чистоту, сокрушая старый мир до самого основания. Мы строим новый порядок, где сильные займут свои законные места, а слабые будут стерты из памяти. Это — тектонический сдвиг, величайшее свершение этой эпохи. И в этом механизме нет места неисправным деталям. Том поднялся с кресла, его высокая, окутанная тенью фигура словно выросла над замершими магами. — Исполнение долга. Безукоризненное, абсолютное выполнение каждого моего указания — вот единственное, что удерживает вас в рядах живых. Малейшая оплошность, секундное замешательство или, упаси вас, попытка проявить своеволие на моей территории… — он бросил короткий, брезгливый взгляд на стонущих на полу дозорных, — карается мгновенно. Мне не нужны оправдания. Мне не нужны отчеты о том, как усердно вы «старались». Мне нужен результат. Тот, кто не способен держать щиты и контролировать вверенный ему порядок, подрывает наше общее будущее. А всё, что мешает нашей цели, подлежит истреблению. От этих ледяных, пропитанных абсолютной уверенностью и пугающей силой слов по спинам Пожирателей невольно пробежали колючие, морозные мурашки. Каждый из них отчетливо понимал: для их Господина не существует былых заслуг или чистокровных фамилий — есть лишь идеальное служение или смерть. — Запомните это, — тихим, почти шипящим шепотом закончил Лорд. — Всякий, кто оступится, повторит судьбу тех, кого больше нет. Наш путь близок к финалу, и я не потерплю слабых звеньев. В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Пожиратели Смерти, затаив дыхание, ждали, что Господин вернется в свое кресло, но Риддл не шелохнулся. Вместо этого он резко, с молниеносной быстротой хищника развернулся к дозорным, которые всё еще слабо копошились на холодном мраморе, пытаясь собрать себя в кучу после пыток Лорда. Его лицо исказилось в презрительной, леденящей гримасе. Взметнулась Бузинная палочка, разрезая душный воздух зала. — Авада Кедавра! — сорвался на яростный, оглушительный вскрик его голос. Ослепительная, ядовито-зеленая вспышка на мгновение затопила всё пространство, выхватывая из темноты побелевшие лица приспешников. Смертоносный луч со свистом сорвался с кончика древка и врезался в грудь первого дозорного. Не дав остальным даже осознать происходящее, Том сделал еще несколько быстрых, яростных пассов, швыряя изумрудные молнии одну за другой. — Авада Кедавра! Авада Кедавра! Зал заполнил торжествующий, ни с чем не сравнимый треск смертельной магии, похожий на раскаты близкого грома. Зеленые лучи с глухими, влажными ударами нашли свои цели. Стоны мгновенно прекратились. Тела несчастных, упустивших в прошлую ночь проникновение Эйвери, синхронно выгнулись в финальной судороге и тяжело обмякли на полу, превращаясь в пустые, безжизненные оболочки. Их широко распахнутые стеклянные глаза теперь бессмысленно отражали догорающие факелы. Том медленно опустил палочку, даже не взглянув на казненных. На его бледном лице не дрогнул ни один мускул, лишь грудь тяжело вздымалась от переполнившей его магии. В едином, слаженном порыве, скованные парализующим трепетом и немым согласием, маги ближнего круга низко склонили головы, признавая абсолютную волю своего Повелителя. Внезапный, резкий хлопок аппарации разрезал удушливую тишину зала, заставив воздух вокруг ощутимо всколыхнуться. На мраморных плитах появилось маленькое существо. Амброзиус тут же испуганно вжал голову в плечи и согнулся перед хозяином в глубоком, безмолвном поклоне, замерев в ожидании дозволения говорить. Риддл даже не повернул головы в сторону домовика. Он еще раз медленно окинул тяжелым, пронзительным взглядом шеренгу своих последователей. — Приступайте к своим обязанностям, — сухо, со сталью в голосе произнес он. Слова прозвучали как окончательный приказ. В то же мгновение зал наполнился множественными хлопками. Темные силуэты Пожирателей Смерти один за другим растворились в воздухе, прихватывая с собой тела казненных, уносясь прочь черными, стремительными тенями. Зал опустел, оставив после себя лишь едва уловимый запах озона.  Только тогда Лорд перевел скучающий, холодный взгляд на замершего у его ног Амброзиуса, безмолвно требуя отчета. — Хозяин… — домовик преданно склонился еще ниже, едва не касаясь носом пола. — Мисс хочет увидеть вас, — тихо произнес он. Том сделал едва заметный жест рукой — короткое, властное движение длинных пальцев, показывающее, что он услышал послание. Обычно после этого слуги спешили немедленно исчезнуть, но домовик остался стоять на месте, сминая пальцами край своей наволочки. — Что-то еще? — Риддл слегка поднял бровь, и в его голосе проскользнули опасные, леденящие нотки. — Мисс… очень плохо выглядит, хозяин… — еле слышно пропищал домовик, испуганно переминаясь с ноги на ногу. — Мисс послушно пьет все снадобья, что выписал колдомедик, но… Амброзиус видит, что этого уже недостаточно. Мисс угасает, она слишком слаба, хозяин, — опустив длинные уши, едва различимо прошелестел эльф. Том тяжело, судорожно выдохнул. На мгновение его безупречная маска безразличия дрогнула, и он отвел потемневшие глаза в сторону, устремляя взгляд в пустоту огромного зала.  Разрушительное воздействие темной магии, свивающей свое гнездо в груди девушки, шло своим чередом, и никакие земные лекарства не могли исцелить то, что было повреждено на уровне самой сути. — Можешь быть свободен, — негромко произнес Риддл. Как только домовик с тихим щелчком растворился в пространстве, Лорд медленно поднялся с кресла и подошел к огромному камину, сложенному из грубого темного камня. Засунув руки в карманы черных брюк, он остановился у самого края, наблюдая за яростными, пляшущими языками пламени. Мерный, сухой звук потрескивающих поленьев и снопы взлетающих искр немного успокаивали, лаская слух в этой давящей тишине. Как это было типично для всего, к чему он прикасался. Даже монументальное, величественное поместье Риддла оставалось леденящим душу склепом. Стены замка за долгие годы настолько глубоко пропитались концентрированной тьмой, древними проклятиями и тенью смерти, что здесь невозможно было согреться. Даже сейчас, в самый разгар лета, в обширных комнатах и коридорах царил могильный, пронизывающий холод, заставлявший жечь огонь в каминах круглые сутки. Огонь горел, освещая мрачные углы, но его тепло словно растворялось, не в силах растопить лед, сковавший это место и жизни тех, кто находился внутри. Том думал. Он стоял неподвижно, всматриваясь в переменчивое пламя камина, а в его голове шел тяжелый, изнурительный процесс, который он не мог остановить. Он думал о том, насколько сильно, необратимо поврежден его разум. Насколько странное, совершенно несвойственное ему чувство медленно, но уверенно разливается в районе солнечного сплетения, стоило лишь на мгновение позволить образу этой девчонки всплыть в памяти. Это было тепло, смешанное с острой, пронзительной болью. Болью, которую Великий Лорд не чувствовал с времен... Салазар, он вообще никогда не испытывал ничего подобного! За всю свою жизнь он ни разу не сталкивался с таким уязвимым состоянием. Риддл чувствовал себя так, словно его повергли в прах, словно он истекал кровью, сплевывая на холодные плиты темные кровавые сгустки, с переломанными конечностями, когда от каждого движения темнеет в глазах и нет сил даже сделать нормальный вздох. Он буквально подыхал от этой внутренней агонии — но всё равно не мог перестать смотреть на нее, не мог заставить себя не думать. Это было выше его хваленой воли, выше его контроля. Не ту магию в этом мире называют темной... Очевидно, совсем не ту. Потому что как иначе можно было объяснить тот факт, что обыкновенная... магла сумела полностью заполонить его мысли, подчинить себе его редкие, обрывочные сны и въесться в саму его суть настолько глубоко? Она заставляла его действовать наперекор собственным многолетним намерениям, ломать выверенные планы и поступать вопреки глобальным целям. Одна-единственная фраза, когда-то брошенная ею и выхваченная им из бесконечного множества других слов, выжглась в его памяти так отчетливо, что теперь время от времени, лежа в своей холодной постели и тщетно пытаясь забыться сном, он снова и снова возвращался к ней. Он препарировал её, вдумываясь в каждый слог, в каждую букву, поражаясь их пугающему смыслу. «Я увидела мужчину, которого мне до боли захотелось полюбить, чтобы он перестал быть таким одиноким». Эти слова звучали в его сознании непрекращающимся, оглушительным эхом каждое чертово мгновение. Они, подобно неизлечимой заразе, проникли глубоко под кожу, просочились в самую суть его магии и плотно пустили прочные корни где-то там, в темноте, заставляя медленно оттаивать то, что он всегда считал монолитным каменным сердцем. Это пугало его, злило, но вырвать эту структуру из себя он был уже не в силах. Ну же, Том, возьми себя в руки. Он криво, горько усмехнулся собственным мыслям. Ведь когда-то давно, в самом начале этого пути, он сам позволил себе минутную слабость. В какой-то момент ему действительно захотелось почувствовать то, что доступно обычным людям — просто так, ради забавы, ради праздного исследовательского интереса. Ему казалось, что он полностью контролирует этот эксперимент, что он в любой момент сможет захлопнуть эту дверь и вновь обрасти непробиваемой броней абсолютного безразличия. Но в какой именно момент эта забава переросла в изощренную, круглосуточную пытку? В какой миг эта глухая, ноющая боль въелась в его повседневность, оплетая сознание своими темными щупальцами и прошивая существо насквозь, заставляя невидимо истекать кровью? В какой момент Великий Лорд, просчитывающий каждый шаг на десятилетия вперед, дал эту фатальную слабину? Эта бесконечная, тупая боль преследовала его повсюду. Она ныла в груди, пульсировала в висках, заставляя вновь и вновь, вопреки его воле, возвращаться к мыслям о неизбежном финале. К мыслям о её конце. Девчонка должна умереть. Ведь так?  Всё было предрешено задолго до того, как она переступила порог этого замка. Она — лишь сосуд, носитель, временное пристанище для части его существа, инструмент для достижения подлинного, абсолютного бессмертия. Закон магии суров и не знает исключений: чтобы забрать то, что принадлежит ему, её жизнь нужно оборвать. Но почему же эта мысль причиняет столько страданий? Почему чувствовать оказалось так нестерпимо, так пугающе больно? Почему эта ментальная агония оказалась сильнее и разрушительнее, чем сотни чертовых Круциатусов, принятых одновременно? На этот вопрос у него не было ответа. Его хваленый, гениальный разум пасовал перед этой простой человеческой драмой.  Каждый раз, когда он задумывался о дальнейшей судьбе Элизы, сердце Тома начинало стучать с немыслимой, пугающей силой, а душа, и без того расколотая ритуалами на множество частей, казалось, разрывалась на еще более мелкие, острые куски. Каждый сука раз, без права на передышку или забвение. Том тяжело вздохнул, резко обрывая этот удушающий поток навязчивых мыслей. Он заставил себя выпрямиться и посмотреть на догорающие поленья холодным, решительным взглядом. Время на сомнения исчерпано. Шаги просчитаны. Решение принято. И каким бы неподъемным, каким бы тяжелым и противоречивым оно ни было лично для него — он не собирался отступать от намеченного курса. Теперь уже точно нет.  … Тяжелая дубовая дверь отворилась с едва слышным, тягучим скрипом, нарушив монотонное потрескивание дров. За спиной девушки раздались негромкие, уверенные мужские шаги, отзвук которых заставил её сердце вновь пуститься в неровный, тревожный пляс. Элиза, сидевшая в глубоком кресле у камина, изо всех сил пыталась унять непрекращающуюся дрожь в теле — дрожь, которая, как она прекрасно понимала, была вызвана вовсе не сырым холодом замка. Она медленно повернула голову в сторону входа. Риддл мягкой, бесшумной поступью приблизился к камину. Он остановился у самого выступа и лениво оперся о каменную кладку корпусом, однако это напускное спокойствие было обманчивым: ладони, скрытые в карманах брюк, невольно сжались в тугие кулаки, выдавая скрытое напряжение. Элиза тут же поймала его взгляд. Темные глаза впились в неё в то же мгновение, как она оказалась в поле его зрения. Она чувствовала это физически — так было всегда, с самой первой их встречи. Риддл мог искусно носить маску абсолютного безразличия, притворяться холодным, злым, отрешенным и полностью закрытым от всего мира волшебников. Но его глаза никогда не лгали. Они горели, словно неугасимое адское пламя, каждый раз безошибочно находя её взгляд в пространстве и проникая в самые потаенные уголки души. Том был одет во всё черное — цвет, ставший его неотъемлемой частью и продолжением его мрачной сути. Идеально скроенная по фигуре рубашка из дорогой ткани выгодно подчеркивала разворот его широких плеч, а верхние пуговицы были нарочито расстегнуты, открывая шею. Строгие классические брюки сидели безупречно, переходя в дорогие кожаные ботинки, которые Амброзиус всегда с любовью начищал до зеркального блеска. Дополняла его облик длинная мантия, разительно отличавшаяся от тех громоздких и вычурных одеяний, что Элизе доводилось видеть у других чистокровных магов. В ней не было лишних деталей: простая, выполненная из плотного, качественного сукна, она настолько безукоризненно сидела на его высокой фигуре, что казалось, этот мужчина родился в ней. Не двигаясь с места, Том продолжал стоять у камина, молча и пристально разглядывая бледное лицо девушки. Он не произнёс ни слова, давая тишине заполнить комнату, но в его потемневших зрачках явственно считывалось глухое беспокойство и... что-то еще, чему Элиза пока не находила названия. Это было сложное, пугающее и одновременно притягательное чувство, скрытое за пеленой его мыслей. Не выдержав этого затянувшегося молчания и плотного зрительного контакта, Элиза первая отвела глаза. Она бросила взгляд в сторону огня, сжавшись в глубине кресла еще сильнее, словно пытаясь стать невидимой под этим пронизывающим до костей вниманием. — Замерзла? — негромко спросил Том. Его голос прозвучал удивительно спокойно, бархатисто, мягко разрезая безмолвие спальни. — Немного, — едва слышно отозвалась девушка, сильнее кутаясь в теплый плед и продолжая смотреть на пляшущие языки пламени, которые отражались в её глазах. — Ты хотела меня видеть? — Том вопросительно поднял бровь, не меняя своей позы у камина. — Да, хотела, — прерывисто выдохнула девушка. Она подняла руку и нервным, почти судорожным движением заправила выбивающеюся прядь волос за ухо, пытаясь справиться с подступающим волнением. — Хотела поблагодарить тебя за… за вчерашнее. Но… — Но что? — мгновенно перебил её Том. Его голос ощутимо изменился, растеряв прежнюю бархатистость и став заметно тверже, словно в него плеснули жидкого свинца. — В этом нет смысла, — Элиза пересилила внутренний страх и вновь перевела прямой, открытый взгляд на бледное лицо Риддла. — Даже так? И почему же? — Том слегка ухмыльнулся, заметив, как отчаянная серьезность исказила черты лица девушки. — Потому что, спасая меня от одного кошмара, ты тут же погружаешь меня во множество других! — Элиза буквально впилась в него тяжелым, обвиняющим взглядом. — Ты продолжаешь мучить меня этим пустым, изнуряющим ожиданием! Я каждый день жду конца этого чертового ритуала! Я прекрасно знаю, что у тебя свои цели, но… — Ты ничего не знаешь! — резко, подобно удару бича, оборвал её нарастающую истерику Риддл. Его темная магия на секунду завихрилась вокруг его фигуры, заставив пламя в камине испуганно присесть. Мускул на его волевой челюсти невольно дернулся. Девушка, уловив это едва заметное движение, осеклась и судорожно сглотнула. С трудом удерживая равновесие на грани паники. — Так расскажи мне, Том. Она произнесла это тихо, почти умоляюще, но в ответ не последовало ни единого слова. В комнате вновь воцарилась глухая, безмолвная тишина, прерывистая лишь их тяжелым дыханием. Поняв, что искреннего ответа и признания ей не добиться, Элиза нервно, шумно выдохнула и упрямо продолжила, пытаясь зайти с другой стороны: — Куда ты уезжаешь? Какие у тебя дела, которые заставляют тебя бросить всё здесь? — Тебе предоставить моё полное расписание? — язвительно фыркнул Том, и на его губах вновь заиграла холодная, высокомерная усмешка. Он слегка отстранился от камина, скрестив руки на груди. — Думаю, некоторые пункты из этого списка тебе очень сильно не понравятся.  — И что же… я должна снова сидеть здесь, изводя себя, и просто покорно ждать в четырех стенах, пока ты наконец не соизволишь приехать и завершить этот ритуал?! — нервы Элизы были на пределе, натянутые, словно тонкие струны, готовые лопнуть от малейшего давления. — Именно так, — ледяным, убийственно спокойным тоном отозвался Том, даже не моргнув. Этот безупречный, равнодушный ответ послужил последней каплей. Элиза тут же резко вскочила с кресла, ведомая чистым импульсом, не давая себе времени опомниться. Обида, страх и глухое раздражение, требовали немедленного, яростного выхода. — Ты! Ты просто невыносим! — выкрикнула она, сделав стремительный шаг вперед и подойдя к Риддлу почти вплотную. Расстояние между ними сократилось до минимума, а воздух буквально заискрился от напряжения.  — Ты действительно считаешь, что я какая-то бездушная вещь? Твоя личная игрушка, которую можно переставлять с места на место?! Том не шелохнулся, лишь его взгляд потемнел, превращаясь в две бездонные угольные шахты. — Думаешь, если я магла, как вы все здесь брезгливо выражаетесь, то у меня нет чувств? Нет собственного разума? Нет души?! — выпалила девушка на одном дыхании. Из-за избытка эмоций она подалась вперед и с силой ткнула указательным пальцем прямо в его безупречно выглаженную рубашку. Риддл медленно опустил взгляд на её палец, и в его позе проскользнуло нечто опасное, хищное, но Элизу было уже не остановить. — Что я, словно послушный, безмозглый зверек, должна смирно сидеть в этой клетке и преданно ждать своего господина? Ждать, пока он соизволит выкроить в своем плотном графике пару бесценных минут свободного времени, чтобы наконец прийти и прикончить меня? Так ты всё это себе представляешь?! — голос девушки окончательно сорвался на язвительный, отчаянный крик. Высоко задрав голову, чтобы видеть его лицо, она тяжело дышала, выплескивая на него всё накопившееся негодование, всю боль и абсурдность своего положения. Она стояла перед самым опасным волшебником столетия, беззащитная и слабая, но в этот момент её ярость была сильнее любого страха смерти. Том медленно, пугающе плавно перевел взгляд со своей груди, куда только что уперся её палец, на её застывшее, раскрасневшееся лицо. Он не отпрянул. Напротив, он подался вперед, сокращая те несчастные сантиметры, что еще разделяли их, вынуждая её отступить назад, пока спина Элизы не уперлась в массивный край прикроватного столба. Когда он заговорил, его голос упал до едва различимого, бархатистого шепота, от которого по комнате поползла осязаемая, вибрирующая прохлада. — Ты думаешь, это игра, Элиза? — его ладонь взлетела вверх, бледные пальцы осторожно, почти невесомо коснулись её подбородка, заставляя удерживать этот невыносимый зрительный контакт. — Ты кричишь мне о душе, о чувствах… Но имеешь ли ты хоть малейшее представление о том, что происходит внутри меня? Его глаза на мгновение вспыхнули багровым. В этом взгляде не было издевки — только глухая, монументальная тяжесть. — Ты называешь себя вещью, покорным зверьком и ещё хрен знает кем, — Том наклонился к самому её уху, и его дыхание обожгло кожу. — Но ни одна вещь в этом мире не способна заставить меня ломать собственные законы. Ни один безмозглый зверек не приходит ко мне во снах, выворачивая наизнанку всё то, что я строил десятилетиями. Ты требуешь финала? Ты проклинаешь это ожидание? Но правда в том, что ты въелась в мою суть гораздо глубже, чем этот чертов ритуал. Его пальцы медленно скользнули от подбородка к её шее, задерживаясь на бешено бьющейся жилке. — Я уезжаю потому, что того требуют обстоятельства, в которые я сам нас загнал, проявив слабость, — он наклонился ещё ниже, буквально вдавливая свое тело в застывшую словно изваяние девушку, медленно вдыхая запах её волос. — Так что да, Элиза. Ты будешь ждать меня. Ты будешь сидеть в этих четырех стенах, потому что это единственное место, где я могу гарантировать, что ты останешься жива. Он резко отпустил её, разрывая ментальные тиски своего присутствия, и сделал шаг назад. — Я наложил дополнительную защиту на поместье и на свою комнату. Пока я не вернусь — ты будешь находиться и ночевать здесь, — уже совершенно сдержанно, глухо, без единой лишней эмоции произнес Том, мгновенно возвращая себе привычную маску ледяного контроля. С этими словами он резко развернулся, и подол его тяжелой черной мантии взметнулся, словно крыло ночной птицы. Стремительным, размашистым шагом он покинул спальню, оставив ошарашенную, вконец сбитую с толку девушку в оглушительной, звенящей тишине. Элиза так и осталась стоять у постели, не смея даже пошевелиться, будто любое движение могло разрушить этот хрупкий момент. Риддл ушел, и лишь его опьяняющий, едва уловимый аромат, смешанный с запахом озона и грозы, да сумасшедший стук её собственного сердца, способный, казалось, проломить ребра, напоминали о том, что еще несколько мгновений назад он был здесь. Физически осязаемый, пугающий и невероятно близкий. Она была удивлена. Нет, это слово не отражало и сотой доли её состояния — она была искренне шокирована этой его внезапной, обезоруживающей честностью. Он признал слабость. Он, Великий Лорд, поставивший на колени почти весь волшебный мир, открылся перед ней, маглой, показав трещину в своей монолитной броне. «Разве не этого ты хотела?» — прошептал тихий, издевательский голос где-то на задворках её сознания. Но эти вырвавшиеся у него слова теперь отзывались острой, невыносимой болью в её груди. Такой мучительно сладкой, парализующей болью. Они буквально плавили её измученное сердце, словно раскаленные докрасна угли. Внутри Элизы бушевал настоящий шторм, в котором сталкивались самые противоречивые чувства: дикая, изматывающая боль, глухая злость на несправедливость судьбы, липкое отчаяние, полное непонимание происходящего, ежесекундное ожидание собственной неминуемой смерти и… невыносимая, почти постыдная потребность в этом мужчине.  Потребность в его редких, но таких надежных прикосновениях, в его скупых, неохотно произносимых словах, которые с таким трудом вырывались из его закрытого сердца, но оттого становились лишь еще более желанными и ценными. Всё это было глубоко неправильно. Противоестественно. Запретно. И от этого — невыносимо больно. Она любила своего будущего палача, человека, который держал в руках ключ от её жизни. «Что он видит, глядя на меня? — думала Элиза, бесцельно глядя на закрытую дверь. — Беспомощную пленницу? Полезный инструмент? Или всё же женщину? Влекла ли я его внешне, или же мне удалось притянуть его к себе чем-то иным, скрытым глубоко внутри?» Когда именно произошел этот фатальный надлом? В какой момент их линии жизни переплелись так тесно, что каждый взгляд одного начал причинять страдания другому? Слишком много вопросов. Как и всегда, когда дело касалось Тома Риддла. Бесконечный, извилистый лабиринт из тайн, загадок и недомолвок, в котором она была вынуждена плутать в полном одиночестве. Одни лишь вопросы — и ни одного спасительного ответа.