Часть 2: Первые тени.

Глава 6. Исповедь у камина

Экипаж остановился у парадного входа поместья Шедлетских глубоким вечером. Дождь, начавшийся еще на полпути, теперь лил как из ведра, барабаня по крыше кареты и стекая по стеклам мутными ручьями. Внутри было темно, только редкие вспышки молний выхватывали из мрака знакомые очертания дома. 1x1x1x1 сидели, прижавшись спиной к обитой бархатом стенке, и смотрели на танцующие за окном тени. Рука машинально сжимала медальон под рубашкой: маленький, теплый, с тикающими задом наперед часами. Доказательство того, что сегодняшний день был не просто кошмаром, не просто игрой уставшего разума. Дверца экипажа распахнулась. На пороге, с зонтом в руке, стоял Теламон. Его шатеновые кудри намокли и вились еще сильнее обычного, большие коричневые крылья за спиной были плотно сложены, чтобы не намокнуть, но по тому, как подрагивали их кончики, 1х поняли: отец волнуется. Очень волнуется. — Ну? — коротко спросил он, подавая руку, чтобы помочь выбраться. Голос звучал ровно, но в карих глазах читалась тревога. — Как прошло? 1х приняли его руку, выскользнули из кареты под спасительный зонт. Дождь тут же забарабал по ткани, заглушая шаги. — Потом расскажу, — буркнули они, проходя мимо отца в дом. — Я устал. Мне нужно переодеться. Они не смотрели на него — боялись, что он увидит слишком много. Увидит смятение, страх, и эту дурацкую надежду, которая предательски теплилась где-то в груди после встречи с невозможным безумцем. Теламон проводил их взглядом. Втянул воздух, принюхиваясь; привычка, оставшаяся от предков, когда-то живших ближе к природе. И замер. Помимо дорожной пыли, помимо приторных духов Вудвортов, помимо запаха мокрой шерсти и лошадей, от ребенка пахло чем-то еще. Чем-то древним, терпким, почти забытым. Это был запах... времени. Того самого времени, которое течет не так, как надо. — 1х, — позвал он, но дверь уже захлопнулась. В своей комнате 1х первым делом заперли дверь на ключ. Прислонились к ней спиной, закрыли глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение. В голове мешались обрывки сегодняшнего дня: брезгливый взгляд Виктории, ее тоненький голосок — А ваши крылья не будут мешаться? — побег в сад, а потом... потом это. Синяя трава. Летающие чайники. Механический заяц. И он. Джон Доу. Шляпник. С его безумными речами, навязчивым дружелюбием и этими глазами. Карими, почти золотыми, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь, до самых костей. — Кретин, — выдохнули 1х в пустоту комнаты. — Навязчивый, безумный кретин. Но губы против воли дрогнули в усмешке. Они достали медальон, повертели в пальцах. Часики тикали, стрелка неумолимо ползла назад. 1х попытались переставить ее вперед, но бесполезно. Механизм словно жил своей собственной жизнью. — Глупость, — решили они. — Фокус. Ловкость рук. Цирковой трюк. Медальон отправился в шкатулку из темного дерева, туда, где хранились первые детские рисунки, засушенный цветок, подаренный отцом, и маленькое белое перышко, оставшееся после их первой линьки. Щелчок замка прозвучал в тишине как приговор. — Забудь, — приказали они себе, раздеваясь и забираясь в постель. — Никакой Страны Чудес не существует. Это был просто сон. Или морок. Или... неважно. Сон пришел быстро, но был тревожным. Им снова снилась синяя трава, и чей-то смех, и эти знакомые руки, тянущиеся к ним. Они проснулись в холодном поту задолго до рассвета и долго лежали, глядя в потолок, пока за окном не начало светать.

Глава 7. Ужин двух поколений

Утро встретило 1х серым, промозглым небом. Дождь прекратился, но настроения это не добавило. Голова гудела после бессонной ночи, красные глаза покраснели еще сильнее, а на душе скребли кошки. Они спустились к завтраку с твердым намерением не думать о вчерашнем. Ни о Виктории, ни о Джоне, ни об этой дурацкой Стране Чудес. Теламон уже сидел за столом. Перед ним остывал чай, а взгляд был устремлен куда-то в окно, на мокрые ветки деревьев. — Выспался? — спросил он, когда 1х сели напротив. — Нет, — честно ответили те, накладывая себе кашу. — Кошмары мучают. — О чем? — Не помню. — Это была ложь, и 1х отвели взгляд, делая вид, что сосредоточены на еде. Теламон помолчал, изучая ребенка. Потом отложил салфетку и заговорил о том, о чем говорить не хотелось, но было необходимо. — Сегодня утром пришло письмо от Вудвортов, — начал он спокойно, но в голосе уже чувствовалась сталь. — Виктория в истерике. Ты уехал, не попрощавшись. 1х почувствовали, как внутри закипает раздражение. Маленькие белые крылышки на голове встали дыбом. — Я попрощался, — отрезали они, не поднимая глаз от тарелки. — Я сказал, что мне нужно подышать воздухом. Чего еще они хотели? Чтобы я сплясал им на прощание? — Для светского этикета этого недостаточно. Ты должен был вернуться, извиниться за то, что вышел, и продолжить вечер. — Я никому ничего не должен. — 1х отложили ложку и подняли на отца свои красные глаза. В них полыхал гнев. — Папа, ты хоть представляешь, что эта... эта кукла мне говорила? Она спросила, не линяют ли мои крылья за обеденным столом! Она рассматривала меня как экспонат в зверинце! Теламон вздохнул. Он откинулся на спинку стула, и его большие коричневые крылья за спиной чуть расправились — жест усталости и разочарования. — Она молода, глупа и воспитана матерью-дурой. Это поправимо. — Что поправимо? — 1х вскочили из-за стола, белые крылья на пояснице распахнулись сами собой. — Ее отношение? Ее пустота? Или ты хочешь сказать, что я должен жениться на этой пустоте, на этой фарфоровой кукле, только потому, что у нее подходящая родословная? — Я хочу сказать, что ты должен думать о будущем! — Теламон тоже повысил голос, вставая. Он был выше, мощнее, но сейчас перед ним стоял не просто ребенок, а равный ему. — Ты — наследник рода Шедлетских! На тебе лежит ответственность! — Ответственность? — Голос 1х сорвался на крик. — Ответственность за что? За то, чтобы произвести на свет еще одного несчастного с крыльями, которого будут бояться и презирать? Чтобы я всю жизнь притворялся тем, кем не являюсь, рядом с женщиной, которая видит во мне только циркового уродца? — НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ О СЕБЕ! Теламон шагнул вперед так резко, что свечи на столе дрогнули. В его карих глазах полыхала ярость, но сквозь нее пробивалась боль. — Ты не уродец! Ты — мой ребенок! Ты — продолжение древнего рода! И ты сделаешь то, что должно! — А если я не хочу делать то, что должно? — 1х смотрели отцу прямо в глаза, и в их красных глазах блестели непрошенные слезы. — Если я хочу делать то, что хочу я? Если я хочу быть собой? Ты когда-нибудь думал об этом? Или для тебя важно только, чтобы род не прервался? Повисла тишина. Тяжелая, звенящая, как натянутая струна. В столовой потрескивали свечи, за окном начинал накрапывать новый дождь. Теламон смотрел на своего ребенка: на эти мокрые от непролитых слез глаза, на дрожащие маленькие крылышки в белых волосах, на распахнутые большие крылья за спиной, на тонкие пальцы, сжатые в кулаки. И вдруг что-то в нем надломилось. — Я не хочу тебя потерять, — сказал он тихо, почти шепотом. Гнев ушел, осталась только усталость. — Ты — все, что у меня есть. И я боюсь, что если ты не впишешься в этот мир, то этот мир тебя сожрет. Ты слишком... другой. Ты сам знаешь. — А если я не впишусь, то это моя проблема, — так же тихо ответили 1х, и слеза все-таки скатилась по щеке. Они смахнули ее раздраженным жестом. — Ты не сможешь защищать меня вечно. И я не хочу, чтобы ты пытался. Я хочу сам. Теламон отвел взгляд первым. Подошел к окну, уперся ладонями в подоконник, смотря на дождь. — У Вудвортов много связей, — заговорил он уже спокойнее, размереннее. — Если что-то случится со мной, они смогут тебя прикрыть. Дать статус, защиту, положение в обществе. Я не вечен, 1х. И я боюсь оставить тебя одного. Ты даже не представляешь, как жесток этот мир к таким, как мы. — Ты не оставишь, — 1х подошли и положили руку ему на плечо. Крылья за спиной постепенно сложились. — Ты сильный. И я сильный. Ты сам меня таким воспитал. А Вудворты... — Они поморщились. — Я лучше буду один, чем с такой, как она. Они стояли так долго. Отец и ребенок. Два существа, пытающиеся найти общий язык. — Я не буду тебя неволить, — наконец произнес Теламон, не оборачиваясь. — Но через две недели состоится официальный ужин у Вудвортов. Там будет объявление о помолвке. И ты на нем будешь. Просто будь вежлив. Никто не заставляет тебя любить ее. Просто не позорь род. Сделай это ради меня. 1х молчали долго. Потом сквозь зубы, еле слышно: — Хорошо. Я приду. Но если она снова начнет спрашивать про мои крылья и перья, я не отвечаю за себя. Теламон чуть заметно усмехнулся. — Большего и не прошу.

Глава 8. Чужой в моих снах

Сны вернулись в ту же ночь. 1х стояли посреди знакомой поляны. Синяя трава шелестела под ногами, небо пульсировало фиолетовым, а в центре, за накрытым столом, восседал он. Джон Доу разливал чай по чашкам, напевая какую-то безумную мелодию. Механический заяц на столе дергал ушами в такт. Увидев 1х, Шляпник расплылся в такой искренней, такой радостной улыбке, что у 1х свело скулы от желания съязвить. — Алиса! — воскликнул Джон, вскакивая и раскланиваясь. — Я уж думал, ты не придешь! Чай стынет, время бежит, а без тебя совсем не то настроение! — Я не Алиса, — отрезали 1х, не двигаясь с места. Скрестили руки на груди, приняли максимально закрытую позу. — И я не приходил. Это ты меня сюда тащишь своими фокусами. — Фокусами? — Джон приложил руку к сердцу, изображая оскорбленную невинность. — Я и фокусы? Да я само простодушие! Садись, выпей чаю. Обычный чай, честное слово! — Он поднял руки, показывая, что без обмана. — Не хочу я твоего чая. — 1х сделали шаг назад. — Откуда мне знать, что ты туда подмешал? Снотворное? Яд? Еще какую дрянь? Джон замер. Его улыбка стала чуть менее широкой, но не исчезла совсем. В карих глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Ты всегда так подозрительно ко всему относишься? — Всегда, когда речь идет о незнакомцах, которые влезают в мои сны. — 1х прожигали его взглядом. — Что тебе на самом деле нужно? — Нужно? — Джон задумался, почесал подбородок. Поставил чайник на стол, присел на край стула. — Сложный вопрос. Но если коротко, то компания. А если длинно... — Он вздохнул, и на мгновение его лицо стало серьезным. — В Стране Чудес все безумны. И все заняты собой. Королева рубит головы, кот ухмыляется и исчезает, Заяц вечно куда-то спешит, Соня спит. А я... я просто хочу с кем-то поговорить. По-настоящему. — И для этого ты тащишь в свои сны первого встречного? — хмыкнули 1х. — Не много ли чести для меня? — Ты не первый встречный. — Джон встал и сделал шаг к ним. 1х тут же отступили. Он остановился. — Ты пахнешь по-другому. Ты пахнешь миром, где время идет вперед. Это... освежает. И ты не безумна. Пока. Это интересно. — Я не безумен, — согласились 1х. — И не собираюсь становиться безумным из-за общения с тобой. Так что прекрати эти ночные визиты. Мне они не нужны. — А зачем тогда ты каждый раз приходишь? — Джон склонил голову набок, изучая их. — Я же сказал, что это ты меня тащишь! — Я? — Он рассмеялся. Искренне, звонко. — Милая Алиса, я не властен над твоими снами. Я только открываю дверь. Входить или нет — решаешь ты сама. Так что если ты здесь — значит, тебе это зачем-то нужно. 1х замерли. Слова попали в цель, как бы им этого ни не хотелось. — Заткнись, — буркнули они. — Ничего мне не нужно. Это просто совпадение. — Конечно-конечно, — покладисто согласился Джон, но в глазах плясали бесенята. — Просто совпадение. Тысячу ночей подряд. Совпадение. — Я ухожу. — 1х развернулись. — Чаю все-таки не хочешь? — донеслось вслед. — Честно-честно, без добавок! Только мята и бергамот! Ответом было молчание и шелест синей травы под быстрыми шагами. Следующая ночь. Та же поляна, тот же стол, тот же Джон. — Опять ты, — процедили 1х, появляясь из ниоткуда. — Опять я, — довольно кивнул Джон, пододвигая чашку. — А ты опять здесь. Совпадение? — Заткнись. — 1х сели за стол, но к чаю не притронулись. — Чего тебе сегодня? — Поговорить. — Джон пожал плечами. — Рассказать хочу тебе кое-что. Про Страну Чудес. Тут недавно Чеширский кот такое учудил... — Мне плевать на твоего кота. — А зря. Он умный. Иногда слишком умный. Исчезать умеет, оставляя только улыбку. Представляешь? Идешь такой по лесу, а в воздухе улыбка висит. Сначала страшно, потом привыкаешь. 1х молчали, делая вид, что не слушают. Но краем уха ловили каждое слово. Джон говорил увлеченно, жестикулировал, вскакивал, разыгрывал сценки, изображал кота, королеву, зайца. Это было... завораживающе. И безумно. — ...а она как закричит: «Долой ему голову!», а голова уже давно отдельно летает и смеется! Представляешь? — Джон хохотал, утирая слезы. — Ничего смешного, — буркнули 1х. — Рубить головы — это жестоко. — В вашем мире — да. А в Стране Чудес головы обратно прирастают. Если правильно попросить. — Он подмигнул. — Тут вообще все не так, как у вас. Тут можно все. И ничего нельзя одновременно. — Ты сам-то понимаешь, что несешь? — Иногда понимаю. Иногда нет. Но это же неважно, правда? Главное ведь процесс. 1х закатили глаза. — Ты невыносим. — Знаю! — Джон расплылся в довольной улыбке. — Это мое главное достоинство. Прошло еще несколько ночей. Сны стали привычными, почти рутинными. 1х появлялись на поляне, Джон встречал их чаем и рассказами. 1х язвили, огрызались, пытались уйти, но каждый раз оставались до конца. — Ты сегодня какой-то особенно раздражающий, — заметили они как-то. — Я всегда раздражающий, — парировал Джон. — Просто ты привыкаешь. — К такому нельзя привыкнуть. — Уже привыкаешь. Вон, чай пьешь. 1х замерли с чашкой в руках. Действительно пили. И не заметили, когда это началось. — Это ничего не значит, — быстро поставили они чашку. — Просто горло пересохло. — Конечно-конечно. — Джон довольно улыбался. — Только горло. А вчера ты слушал про Мартовского Зайца целый час и даже не перебивала. — Я заснул! — огрызнулись 1х. — Во сне? — Джон фыркнул. — Оригинально. — Заткнись. — Как скажешь. — Он помолчал, потом добавил тише: — Знаешь, а мне нравится, что ты такая колючая. Со мной все соглашаются. Потому что я безумный, кто ж будет спорить с безумным? А ты споришь. Ты живая. 1х не нашлись, что ответить. Просто сидели и смотрели на огонек свечи, дрожащий в центре стола. — Мне пора, — наконец сказали они, поднимаясь. — До завтра, — кивнул Джон. — Не факт. — Факт, факт. Ты придешь. — Самоуверенный кретин. — И это тоже. Он улыбался, когда 1х исчезали, растворяясь в синей траве.

Глава 9. Пропажа

Утром 1х проснулись с тяжелой головой и странным чувством, будто они что-то забыли. Сны снились каждую ночь, и каждую ночь они проводили в компании этого невыносимого шляпника. И, что самое ужасное, они начинали к этому привыкать. — Это плохо, — сказали они себе, умываясь холодной водой. — Очень плохо. Нельзя привыкать к безумным снам. Нельзя доверять человеку, который существует только в твоей голове. Но где-то глубоко внутри уже зародилось сомнение: а точно ли он только в голове? За завтраком они были молчаливы. Теламон тоже не разговаривал; после того ужина они оба старательно избегали темы Вудвортов, словно заключив молчаливое перемирие. Днем 1х занимались делами, помогали отцу с бумагами, выезжали верхом. К вечеру устали так, что еле доползли до постели. И только раздеваясь, они вспомнили. Медальон. Они бросились к секретеру, открыли шкатулку, перерыли все содержимое. Пусто. Медальона не было. Перетрясли постель, обыскали карманы, заглянули под кровать, проверили все ящики, но тщетно. — Потерял, — прошептали 1х, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Потерял... Где? Когда? Мысли путались. Они помнили, как убирали медальон в шкатулку, в ту первую ночь после их встречи. И с тех пор не доставали. Знали точно, что не доставали. А сейчас его нет. Ночь прошла в метаниях. Они ворочались, кусали губы, сжимали подушку. Сон не шел. Мысли о медальоне перемешивались с мыслями о Джоне. А что, если это он? Что, если он каким-то образом забрал его? Зачем? Чтобы манипулировать? Чтобы было, чем шантажировать? — Я ему не верю, — шептали они в темноту. — Совсем не верю. Он чужой. Он опасен. Он... Они не заметили, как провалились в сон. Проснулись от того, что на груди что-то лежало. Теплое, тяжелое, знакомое. Медальон. Он висел на шее. Часы тикали задом наперед, стрелка неумолимо ползла против движения. А на подушке рядом лежало маленькое желтое перышко. 1х сели рывком, хватая ртом воздух. За окном только начинало светать. В комнате было пусто, тихо, обычно. Никаких следов чужого присутствия. Но медальон был здесь. И перо было здесь. — Ты? — прошептали они, сжимая медальон в кулаке. Голос дрожал от смеси страха и гнева. — Ты был здесь? В моей комнате? Как ты посмел?! Тишина. Только часы тикают. — Отвечай, трус! — зашипели 1х в пустоту. — Являешься среди ночи, шаришься по моим вещам, а теперь прячешься? Это по-твоему называется компания? Это называется вторжение! Это называется... Они замолчали, потому что в голове вдруг зазвучал тихий, едва слышный голос. Не вслух — внутри. — «Ты звала. Я услышал. Медальон был потерян — я нашел. Ты хотела его вернуть — я вернул. Что не так?» — Что не так?! — 1х говорили вслух, не заботясь, что их могут услышать. — Ты влез в мою комнату! Ты трогал мои вещи! Ты... ты вообще кто такой, чтобы решать, что мне нужно?! — «Ты звала», — повторил голос, и в нем послышалась легкая обида. — «Я думал, ты обрадуешься». — Обрадуюсь? — 1х рассмеялись, нервно и истерично. — Я? Радуюсь? Да я тебя боюсь, идиот! Я тебе не верю! Ты вторгаешься в мои сны, ты шаришься в моей комнате, ты ведешь себя так, будто мы друзья! А мы не друзья! Мы никто! Ты мне никто! Тишина стала тяжелой, давящей. 1х дышали часто, сжимая медальон так, что побелели костяшки. — «Прости», — пришел наконец ответ. Тихий, серьезный, без обычной безуминки. — «Я не хотел напугать. Я думал... неважно, что я думал. Прости, Алиса». — Я не Алиса! — крикнули 1х. — И не смей больше появляться здесь! Ни в моих снах, ни в моей комнате! Нигде! Молчание. Долгое, тягучее. А потом — тепло. Медальон на груди чуть нагрелся, и по телу разлилось странное спокойствие. И вместе с ним понимание. Он ушел. Он услышал. Он сделал, как просили. 1х откинулись на подушки, глядя в потолок. Сжимали медальон и чувствовали себя... прескверно. С одной стороны — злость, страх, недоверие. С другой — где-то глубоко, очень глубоко, шевелилось что-то похожее на вину. Он ведь правда вернул медальон. Он мог не приходить. Мог оставить все как есть. Но пришел. Услышал. Откликнулся. — Дурак, — прошептали 1х, и непонятно было, кого они имеют в виду — его или себя. За окном вставало солнце. Начинался новый день. А медальон на груди тикал задом наперед, отсчитывая время до следующей встречи, которая — 1х почему-то знали это точно — обязательно случится.

Глава 10. Тишина

Две ночи подряд снов не было. 1х ложились спать с внутренним напряжением, прислушивались к себе, ждали появления синей травы и безумного шляпника. Но сны были пустыми, черными, безликими. Просто провал в небытие, а потом утро. И от этого отсутствия почему-то становилось еще хуже, чем от его присутствия. — Ты чего такой кислый? — спросил Теламон за завтраком на третий день. — Нормально все, — буркнули 1х, ковыряясь в тарелке. — Ага, вижу. — Отец отложил газету. — Случилось что? — Нет. — Слишком быстро. — Просто устал. Плохо сплю. — Снова кошмары? — Нет. — 1х помолчали. — Не кошмары. Просто... не сплю. Теламон внимательно посмотрел на ребенка, но расспрашивать не стал. Только предупредил: — Через неделю ужин у Вудвортов. Надо бы тебе новый костюм сшить. И вести себя прилично. Помнишь уговор? — Помню. — Голос звучал глухо. — Буду паинькой. — Не надо паинькой. Просто не сбеги в сад посреди вечера, как в прошлый раз. — Не сбегу. — 1х поднялись из-за стола. — Я в библиотеку. Нужно книгу вернуть. Он ушел, оставив Теламона в задумчивости. Отец смотрел вслед и чувствовал: с ребенком что-то происходит. Что-то, чего он не понимает. И это тревожило больше, чем открытое неповиновение. В библиотеке было тихо, пахло пылью и старыми книгами. 1х забрались в самое дальнее кресло, поджали ноги и уставились в одну точку. — Идиот, — сказали они вслух пустому залу. — Чего ты хотел добиться? Чтобы я тебе поверил? Чтобы доверился? После того как ты влез в мою комнату? После того как ты... — Они замолчали, потому что в голове снова зазвучал его голос. — «Я думал, ты обрадуешься». — С чего бы мне радоваться? — прошептали они. — Мы даже не знакомы. Ты — персонаж из сна. Фантом. Галлюцинация. Тебя не существует. — «Я существую», — пришел ответ, и 1х вздрогнули. — «Я существую, Алиса. И мне жаль, что я тебя напугал. Я просто... я не знаю ваших правил. У нас все по-другому. Здесь, если друг просит о помощи, ты помогаешь. Неважно как. Неважно когда. Ты просто помогаешь. Я думал, у вас так же. Ошибся. Прости». — Хватит лезть ко мне в голову! — рявкнули 1х, оглядываясь, не слышит ли кто. — «Не могу», — с легкой грустью ответил голос. — «Ты звала. Ты всегда зовешь. Даже когда молчишь». — Никого я не зову. — «Зовешь. Мыслями. Страх зовешь, и обиду, и... и надежду, что кто-то поймет. Я слышу. Не могу не слышать. Но я уйду, если хочешь. Насовсем. В снах больше не появлюсь. Здесь, в голове, тоже заткнусь. Сделаю, как ты просила. Только скажи». 1х молчали долго. В груди боролись два чувства: страх перед этим странным существом и... одиночество. То самое одиночество, которое они носили в себе всю жизнь, которое не могли разделить даже с отцом. — Я не знаю, — сказали они наконец честно. — Я не знаю, чего хочу. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, можно ли тебе верить. — «А ты проверь», — в голосе проскользнули привычные веселые нотки. — «По чуть-чуть. Понемножку. Я никуда не спешу. У меня впереди вечность. А вечность, знаешь ли, очень длинная штука. Можно и подождать». — Ты невыносим, — выдохнули 1х, и в голосе впервые не было злости. «Знаю. Ты уже говорила». Ночью сон вернулся. Синяя трава, фиолетовое небо, накрытый стол. Джон сидел на своем обычном месте и улыбался. Улыбка была тихой, осторожной, без привычного безумного блеска. — Привет, Алиса, — сказал он просто. — Привет, — ответили 1х, садясь напротив. К чаю не притронулись, но и не ушли сразу. — Спасибо, что пришла. — Я не приходил. Это ты меня позвал. — Нет. — Джон покачал головой. — Я открыл дверь. Ты вошла сама. Как и всегда. 1х подняли взгляд, смотрели на него долго и непринужденно. На желтую кожу, на карие глаза, на смешной хвостик из желтых волос. На шляпу с белой лентой, лежащую рядом. — Зачем ты вернул мне медальон? — спросили они. — Потому что ты хотела его вернуть. — Джон пожал плечами, будто это было очевидно. — Ты думала о нем. Сильно. Я услышал. Принес. — Ты рисковал. Я могла проснуться. Увидеть тебя. — Не могла. — Он улыбнулся. — Я умею быть невидимым, когда надо. И тихим. Очень тихим. Даже муха не проснется. — И часто ты так делаешь? — В голосе снова проскользнули колючки. — Ходишь по чужим комнатам, пока люди спят? — Нет. — Джон посмотрел ей прямо в глаза. — Только один раз. Для тебя. И больше не буду, если не позовешь. Честное безумное. — Что еще за «честное безумное»? — Самая страшная клятва в Стране Чудес. — Он приложил руку к сердцу. — Если безумный дает честное безумное — значит, он не соврет. Даже если захочет. Просто не сможет. Механизм такой. 1х фыркнули. — Звучит как бред. — Так и есть. Но это правда. — Джон пододвинул чашку. — Будешь чай? Обычный. Без фокусов. 1х посмотрели на чашку, потом на шляпника, снова на чашку. Потом медленно, очень медленно, взяли ее в руки. И сделали глоток. — Спасибо, — буркнули они, глядя в сторону. Джон просиял. Не вскочил, не запрыгал, не закричал — просто просиял тихой, теплой улыбкой. — Всегда пожалуйста, Алиса. — Я не Алиса. — Я знаю. — Он помолчал. — Но для меня будешь. Ладно? 1х хотелось огрызнуться, сказать очередную колкость. Но почему-то не получилось. Вместо этого они просто кивнули, уткнувшись в чашку. — Ладно, — буркнули они. — Пусть. За синей травой всходило фиолетовое солнце. Чайник на столе тихо закипал. Где-то вдалеке смеялся Чеширский кот. А они сидели вдвоем и молчали. И это молчание было лучше любых слов.

Глава 11. Ярмарка тщеславия

Две недели пролетели как один миг. 1x1x1x1 старательно избегали мыслей о предстоящем визите, заполняя дни делами, верховой ездой, чтением. Да просто чем угодно, лишь бы не думать о предстоящем. Но ночи принадлежали Джону, и эти ночи становились единственным светлым пятном в череде серых, тоскливых дней. Сны продолжались. Они встречались на синей поляне, пили чай — хоть 1х все еще и делали вид, что не доверяют напитку, но пили исправно, — разговаривали. Вернее, говорил в основном Джон; рассказывал истории из Страны Чудес, описывал ее обитателей, делился своими безумными теориями о природе времени. 1х слушали, изредка вставляя язвительные комментарии, но уже не огрызались с прежней яростью. — Ты сегодня какая-то дерганая, — заметил Джон как-то ночью, внимательно глядя на нее поверх чашки. — Что случилось? — Ничего, — отрезали 1х автоматически. — Врешь. — Он сказал это без обиды, просто констатируя факт. — У тебя крылышки дергаются. Когда ты волнуешься, они всегда дергаются. 1х машинально коснулись маленьких белых крылышек на голове. Действительно, те мелко подрагивали. — Ты слишком наблюдательный, — буркнули они. — Это раздражает. — Знаю. — Джон улыбнулся своей обычной безумной улыбкой, но в глазах читалась забота. — Так что случилось? 1х молчали долго, глядя на огонек свечи. Потом, словно выдавливая из себя каждое слово: — Завтра еду к Вудвортам. Официальный визит. Будут обсуждать свадьбу. Джон присвистнул. Отставил чашку, сложил руки на груди. — К той самой кукле, которая спрашивала про перья? — К ней самой. — И ты хочешь туда ехать? — Не хочу. Но обещал отцу. — 1х поморщились. — Он считает, что это мой долг. Перед родом. Перед семьей. Перед всей этой... бездной и пустотой. — А ты что считаешь? — Я считаю, что это ловушка. А еще скука смертная: скучные дни за бумагами, так еще и под крики Виктории в будущем. — 1х подняли на него глаза, и в их красном взгляде читалась такая тоска, что Джон на мгновение перестал улыбаться. — Но я ничего не могу изменить. Если я не поеду, отец будет разочарован. А я не могу... не могу его подвести. Он и так много для меня сделал. — Он тебя любит, — тихо сказал Джон. — Я вижу. Когда ты о нем думаешь, твои мысли теплые. Даже сквозь сон чувствуется. — Любит, — согласились 1х. — Поэтому я и еду. Ради него. — А ради себя? — А ради себя я бы послал всех Вудвортов куда подальше, а после бы уехал жить в лес и стал дикарем. — 1х усмехнулись. — Но в лесу холодно и страшно. И одиноко. Только белки да волки. Джон вдруг потянулся через стол и накрыл своей рукой их руку. Всего на мгновение — легкое, теплое прикосновение. 1х дернулись, но не убрали руки. — Здесь не одиноко, — сказал он тихо. — Здесь всегда есть я. Если ты захочешь. 1х смотрели на их соединенные руки. Желтая кожа Джона, белая — их. Контраст был почти болезненным. — Я не знаю, хочу ли, — честно ответили они. — Я тебе не доверяю. Совсем. — Знаю, — кивнул Джон, убирая руку. — И это правильно. Доверие надо заслужить. Я подожду. — Ты всегда ждешь. — Потому что ты стоишь того, Алиса. 1х фыркнули, пряча смущение за привычной колкостью: — Я не Алиса. И ты снова лезешь куда не просят со своей дурацкой заботой. — Прости. — Джон поднял руки в примирительном жесте. — Больше не буду. Сегодня. — Сегодня? — 1х прищурились. — А завтра? — Завтра посмотрим. — Он подмигнул. — Я же безумный. Могу и забыть, что обещал. — Невыносимый кретин. — Я знаю. Ты уже говорила. Утром 1х проснулись с тяжелым грузом на сердце. За окном светило солнце; издевательски яркое, веселое, совершенно неуместное. День обещал быть теплым, но на душе скребли кошки. Сборы заняли несколько часов. Теламон лично проследил, чтобы костюм сидел идеально: строгий, темно-серый, с разрезом на спине для крыльев. 1х позволили себя одевать, крутить, поправлять, но внутри кипела глухая злоба. — Не смотри так, — тихо сказал Теламон, застегивая последнюю пуговицу на их рубашке. — Я знаю, что тебе тяжело. Но это ненадолго. Пара часов формальностей, и мы уедем. — А потом? — спросили 1х, глядя ему в глаза. — Потом будет помолвка, потом свадьба, потом дети, потом... потом вся жизнь с ней. И ты хочешь сказать, что это ненадолго? Теламон отвел взгляд. — Мы справимся. Вместе. — Папа... — 1х вздохнули. — Ты правда думаешь, что я смогу быть с ней счастлив? — Я думаю, что счастье приходит не всегда так, как мы его ждем. — Теламон поправил воротник их рубашки. — Иногда оно прячется в долге, в ответственности, в заботе о близких. Ты можешь не любить ее сейчас. Но потом... потом все может измениться. — А если нет? — Тогда мы будем решать проблемы по мере их поступления. — Он мягко улыбнулся. — Я всегда буду на твоей стороне. Ты же знаешь. 1х кивнули, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Они обняли отца: быстро, порывисто, по-детски. — Спасибо, — шепнули они. — За что? — Просто спасибо. — а после они отпрянули. Экипаж подъехал к особняку Вудвортов ровно в четыре часа пополудни, минута в минуту, как того требовал этикет. Солнце клонилось к закату, окрашивая белый камень дома в теплые розоватые тона. Выглядело это красиво, но фальшиво, как декорация в театре. На пороге их уже ждали. Дворецкий — тот самый, высокий, как жердь — проводил их в малую гостиную, где собралось все семейство в полном составе. Миссис Вудворт сегодня была одета в платье такого ядовито-зеленого цвета, что у 1х защипало в глазах. Они любили ядовито-зелёный, но то, как он смотрел на миссис Вудворт, заставляло его задать вопрос самому себе: «А точно ли мне нравится этот цвет?». Мистер Вудворт, грузный и краснолицый, сидел в кресле с неизменным бокалом портвейна. А в центре дивана, словно пава, восседала Виктория. Она была... 1х с трудом подобрали определение. Красива? Да, если считать красотой правильные черты лица, идеальную прическу и дорогое платье. Но было в ней что-то отталкивающее, какая-то пустота во взгляде, которая делала всю эту красоту мертвой, ненастоящей. — А вот и наши гости! — пропела миссис Вудворт, поднимаясь с дивана к ним навстречу. — Дорогой 1x1x1x1, как мы рады вас видеть! А вы сегодня просто очаровательны! Этот костюм... — Она сделала паузу, разглядывая разрез на спине. — Очень... практично. Для ваших... особенностей. — Благодарю, — сухо ответили 1х, склоняя голову в поклоне. — Миссис Вудворт, мистер Вудворт. Виктория. — Здравствуйте, — пропела Виктория, и в этом «здравствуйте» было столько приторности, что у 1х свело скулы. — Вы сегодня так... элегантны. Прямо как настоящий жених. — Я и есть настоящий жених, — ровно ответили 1х, садясь в предложенное кресло. — Разве нет? — О, конечно, конечно! — засмеялась миссис Вудворт. — Мы как раз сегодня хотели обсудить детали. Самое главное событие! Наша Викки так взволнована! — Маменька! — Виктория театрально зарделась. — Не смущайте меня при гостях! — Какие же вы гости? — Миссис Вудворт всплеснула руками. — Вы почти семья! 1х обменялись с отцом быстрым взглядом. Теламон чуть заметно кивнул: «Держись». Началось обсуждение. — Мы думаем, что свадьбу лучше всего провести в конце лета, — вещала миссис Вудворт, разворачивая какие-то бумаги. — Погода чудесная, цветы в самом соку, и усадьба выглядит просто волшебно! — В конце лета? — переспросили 1х. — Но сейчас только начало весны. Это же... почти полгода подготовки? — Именно! — Миссис Вудворт просияла. — Столько всего нужно успеть! Приглашения, наряды, меню, украшения! Викки, покажи жениху, какое платье ты выбрала! Виктория поднялась и грациозно, как учили, подошла к столу, где лежал огромный альбом с образцами тканей и кружев. — Вот, смотрите, — она ткнула пальчиком в страницу, где был изображен пышный наряд с невероятно длинным шлейфом. — Я хочу именно это. Платье будет расшито жемчугом, а шлейф — три метра! Представляете, как эффектно я буду входить в церковь? — Три метра? — 1х приподняли бровь. — А кто его будет нести? — Ну, пажи, конечно! — Виктория посмотрела на них как на несмышленыша. — У моей кузины было четыре пажа. Я хочу шесть. Маленькие такие мальчики в кружевных костюмчиках. Это так мило! — Мило, — эхом отозвались 1х, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — А цветы? Какие цветы вы хотите? — Белые розы! Только белые! — Виктория мечтательно закатила глаза. — Миллион белых роз! Чтобы вся церковь утопала в них! И лепестки на полу, представляете? Идешь, а под ногами лепестки шуршат... — Белые розы в конце лета? — 1х не выдержали. — Они отцветают к июлю. Придется везти их из оранжерей. Это будет стоить целое состояние. — Ну и что? — Виктория надула губки. — Вы же не бедный? Папенька говорил, что у Шедлетских хорошее состояние. — Состояние есть, — вмешался Теламон, чувствуя, что разговор сворачивает не туда. — Но мы, Виктория, привыкли считать деньги. Это не зазорно. — Ах, оставьте эти скучные расчеты! — махнула рукой миссис Вудворт. — Свадьба бывает раз в жизни! Можно и потратиться! — Для кого-то — раз в жизни, — пробормотали 1х себе под нос, но Виктория услышала. — Что вы сказали? — Ничего. — 1х изобразили вежливую улыбку. — Просто заметил, что вы правы. Свадьба должна быть незабываемой. — Вот именно! — Виктория тут же забыла о колкости и продолжила мечтать. — А еще я хочу, чтобы был оркестр! Не какой-нибудь маленький, а настоящий, человек двадцать! Чтобы играли вальсы! Вы ведь танцуете вальс? — Она с подозрением посмотрела на 1х. — Танцую. — И с вашими... крыльями это удобно? Они не будут мешать партнерше? 1х сжали зубы. Маленькие белые крылышки на голове встали дыбом. — Не будут, — процедили они. — Я умею их контролировать. — А перья? — не унималась Виктория. — Они ведь, наверное, выпадают? Я не хочу, чтобы на моем свадебном платье оказались перья. Это же испортит все фотографии! — Виктория! — одернула дочь миссис Вудворт, но без особой строгости. — Не смущай жениха! — Я просто хочу все предусмотреть, — капризно ответила та. — Это же мой день! Все должно быть идеально! 1х молчали, вцепившись в подлокотники кресла. Перед глазами плыли красные круги. Еще немного — и они бы взорвались. — Дорогая, — вмешался вдруг мистер Вудворт, впервые подавая голос. — Оставь жениха в покое. Успеешь еще его замучить после свадьбы. — Он хохотнул собственной шутке. — Давайте лучше обсудим приданое. — Да-да, приданое! — подхватила миссис Вудворт. — Мы подготовили список. — Она протянула Теламону бумагу. — Здесь все по высшему разряду, можете не сомневаться. Теламон пробежал глазами список и чуть заметно кивнул — действительно, Вудворты не скупились. Земли, ценные бумаги, драгоценности, мебель... За такой список можно было стерпеть даже капризную невесту. — Достойно, — сказал он вслух. — Мы, со своей стороны, тоже подготовили список. — Он протянул свой документ. — Здесь все, что получит Виктория после брака. Обмен бумагами, обсуждение цифр, уточнение деталей — все это заняло еще часа два. 1х сидели как на иголках, изредка вставляя односложные ответы и мечтая только об одном: чтобы этот кошмар поскорее закончился. Виктория тем временем не унималась. Она то примеряла на себя роль радушной хозяйки, предлагая чай и пирожные, то снова возвращалась к обсуждению деталей свадьбы, то бросала на 1х томные взгляды, которые должны были изображать влюбленность, но выглядели как ужимки капризного ребенка. — А вы любите детей? — вдруг спросила она в какой-то момент. 1х поперхнулись чаем. — Простите? — Детей, — повторила Виктория. — Я хочу троих. Двух мальчиков и девочку. Мальчики будут похожи на меня, а девочка... ну, девочка может быть и на вас, если у нее не будет этих... крыльев. — Она неопределенно махнула рукой в сторону спины 1х. Наступила гробовая тишина. Теламон замер с чашкой в руке. Миссис Вудворт прикрыла глаза, словно молясь, чтобы дочь заткнулась. Мистер Вудворт крякнул и уставился в окно. 1x1x1x1 медленно поставили чашку на стол. Очень медленно. Очень аккуратно. — Виктория, — сказали они ледяным тоном. — Вы сейчас серьезно? — Ну да, — не почувствовала подвоха девушка. — А что такое? Я просто хочу, чтобы дети были нормальными. Вы же понимаете, в обществе и так относятся к нам... с предубеждением. А если ребенок будет с крыльями, его же засмеют! — Его? — переспросили 1х. — Или ее. Какая разница. — Вы говорите о моих крыльях, — 1х поднялись. Голос звучал ровно, но внутри все кипело. — О крыльях, которые есть у меня и у моего отца. О том, что делает нас теми, кто мы есть. И вы хотите сказать, что наши дети должны быть «нормальными»? То есть без этого? — Ну... — Виктория наконец поняла, что ляпнула что-то не то, но отступать было поздно. — Я просто хочу как лучше... — Как лучше для кого? — 1х сделали шаг к ней. — Для вас? Чтобы дети были красивой куклой, которой можно хвастаться перед гостями? Или для них, чтобы они росли, ненавидя себя за то, что они не такие, как все? — 1х! — одернул Теламон, но в его голосе не было строгости, только усталость. — Нет, папа, пусть она ответит. — 1х не сводили с Виктории своих красных глаз. — Вы вообще понимаете, каково это — быть другим? Каково это — с детства ловить на себе косые взгляды, шепот за спиной, вопросы «а что это у вас?». Вы понимаете, каково это — прятать крылья, чтобы не пугать «нормальных» людей? Вы понимаете, что такое — ненавидеть себя за то, чем наградила тебя природа? Виктория смотрела на них круглыми глазами. Ее губки дрожали. — Я... я не хотела... — Вы не хотели? — 1х усмехнулись; горько, зло. — Вы просто сказали то, что думаете. И это хуже любой намеренной жестокости. Потому что это — правда. Для вас я — уродец. Интересный экспонат, не более. — Прекратите! — вдруг выкрикнула миссис Вудворт. — Как вы смеете так разговаривать с моей дочерью?! — Я смею, потому что меня тошнит от этого фарса. — 1х повернулись к ней. — Вы хотите породниться с нами ради денег и связей. Мы — ради того же. Давайте хотя бы не будем делать вид, что это что-то другое. — 1х! — Теламон встал, положил руку им на плечо. — Успокойся. — Я спокоен, — ответили они, но плечи дрожали. Крылья за спиной распахнулись сами собой, большие, белые, нервно подрагивающие. — Просто... я не могу больше это слушать. Извините. Мне нужно выйти. Они вышли, не дожидаясь ответа. В коридоре было прохладно и тихо. 1х прислонились к стене, закрыли глаза, пытаясь унять дрожь. — Дурак, — прошептали они. — Дурак, дурак, дурак. Нельзя было срываться. Нельзя. Но внутри, где-то глубоко, маленький голосок шептал: «Можно. Ты имеешь право». Они простояли так минут пять, пока из гостиной не донеслись приглушенные голоса. Теламон что-то говорил: спокойно, размеренно, примирительно. Миссис Вудворт всхлипывала. Мистер Вудворт кряхтел. Потом дверь открылась, и вышел отец. — Едем домой, — коротко сказал он. — А... переговоры? — Закончены на сегодня. — Он взял их под руку. — Завтра продолжим. Ты наговорил достаточно, чтобы они поняли: с тобой шутки плохи. — Я все испортил? — Ты сказал правду. — Теламон вздохнул. — Иногда это дорогого стоит. Даже если ценой становятся дипломатические отношения. Они пошли к выходу, и 1х впервые за весь вечер почувствовали облегчение. В экипаже, когда лошади тронулись и особняк Вудвортов остался позади, 1х вдруг рассмеялись. Нервно, истерично, но смех был настоящим. — Ты чего? — удивился Теламон. — Представляю ее лицо, — выдохнули они. — Когда я сказал про уродца. Она думала, я сейчас расплачусь или извиняться начну. А я просто... вмазал правдой. — Ты был жесток. — Она была жестока первой. — 1х посмотрели на отца. — Ты слышал, что она сказала про детей? Про «нормальных»? — Слышал. — И ты все еще хочешь этого брака? Теламон молчал долго. Смотрел в окно на проплывающие мимо поля. — Я хочу, чтобы у тебя была защита, — сказал он наконец. — Но не ценой твоего счастья. Если ты считаешь, что этот брак сделает тебя несчастным... мы найдем другой путь. — Правда? — 1х смотрели на него с надеждой. — Правда. — Теламон улыбнулся — устало, но тепло. — Ты мой ребенок. Твое счастье важнее любых денег и связей. Они обнялись прямо в карете, под мерный стук колес. И на душе у 1х впервые за долгое время стало тепло. Ночью, когда они уже лежали в постели, медальон на груди чуть нагрелся. И знакомый голос тихо, едва слышно, прошептал в голове: — «Ты молодец, Алиса. Я горжусь тобой». 1х улыбнулись в темноту. — Заткнись, — прошептали они в ответ. — И спасибо. — «Всегда пожалуйста».