Часть 1. Пути назад нет

Весна дышала в затылок. Её было слышно в дрожи первых листьев, в той сладкой истоме, что разливалась по венам, заставляя мир казаться прозрачным и невесомым. 2009 год только набирал обороты, обещая что-то новое, но на самом деле главное уже было на пороге. Каникулы, ради которых стоило терпеть скуку школьных коридоров. Десятиклассница Мэнди неторопливо, словно растягивая удовольствие от медленно текущего времени, двигалась по тротуару к школе. Её шаг был ленивым и грациозным одновременно, как у кошки. Тяжелая сумка с учебниками, которые сегодня предстояло сдать, перевешивала настолько сильно, что, казалось, стоит чуть ослабить хватку, и девочка, подчинившись закону гравитации, нелепо клюнет носом вниз. Но настроение было превосходным. В груди разливалось то особенное чувство предвкушения, какое бывает только в самом конце мая. Впереди были не просто дни без уроков, а самая настоящая свобода. То состояние, когда счёт дням недели перестаёт иметь смысл, когда оценки стираются из памяти, и ты, уподобляясь первоклашке или вовсе детсадовцу, заново учишься чувствовать жизнь. Не анализировать её и не подчинять расписанию, а именно чувствовать. Всей кожей и нутром. Сама Мэнди в это утро выглядела точной иллюстрацией к своему переходному возрасту. Она уже не была наивным ребёнком, но до статуса взрослой женщины, которой так хотелось казаться, оставалось ещё несколько лет. Этот диссонанс читался в каждой детали её образа. Белая приталенная рубашка, строгая линия которой то и дело норовила выбиться из-под ремня юбки, говорила о прилежании. А вот сама юбка: мини, в клетку, вызывающе короткая, кричала о другом. Чёрные чулки, тонкой сеткой облегающие стройные ноги, и туфли Мэри Джейн на устойчивом каблуке дополняли этот образ. Всё в ней было продуманным до мелочей, хотя сама Мэнди искренне считала, что мода это скучно, а она просто одевается так, как ей удобно. И это «удобно» выглядело безупречно. Особого внимания заслуживала её прическа: коротко стриженные светлые волосы были собраны в два забавных хвостика, которые торчали вверх. В сочетании со смуглой, тронутой южным загаром кожей и малиновой помадой на губах это выглядело великолепно. Ритме её движениям задавал неслышный для посторонних ушей плеер. Устройство, спрятанное под рубашкой, было соединено с ушами тонкими проводами наушников. Взгляд девочки был прикован к экрану смартфона, маленького пластикового прямоугольника, который тогда казался верхом технологического совершенства. Пальцы то и дело пробегали по клавишам, отправляя эсэмэски в никуда или перечитывая старые. Голова Мэнди, вопреки её легкомысленному виду, была забита до отказа. Строчки песен Indie-поп группы, которую она открыла для себя на прошлой неделе, перемешивались в сознании с обрывками сплетен, которыми обменялись с подругами вечером. Где-то глубоко, на самом дне этой мешанины, лежали формулы по физике, которые она зубрила допоздна, готовясь к последней в этом году контрольной. Мысль о том, что скоро и физика, и сплетни, и эти утренние сборы останутся позади на целых три месяца, делала её походку особенно лёгкой. Она крутила в руках лямку сумки, наматывая её на палец и раскручивая обратно, не замечая ничего вокруг. Казалось бы, сейчас царила идеальная гармония: любимая музыка в ушах, солнце, слепящее глаза, и чувство полной свободы, которое бывает только раз в году, как раз весной, когда старые учебники сданы, а новые ещё не получены, и кажется, что впереди целая жизнь. Стук. Он расколол тишину утра, как топор сухое полено. Трудно было сказать определённо: то ли предмет, обрушившийся на затылок, был сделан из чего-то звенящего, то ли сам звон родился у неё в голове, болезненным эхом отозвавшись где-то в основании черепа. Мэнди не успела испугаться. Не успела даже понять, что именно произошло: на секунду перед глазами всё вспыхнуло белым, а потом мир просто перестал существовать. Сознание ускользнуло из неё мгновенно. Очнулась она рывком. Первое, что вернулось, боль. Она оказалась не острой вспышкой, а тягучей, низкочастотной пульсацией, растекающейся от затылка к вискам и обратно. Мэнди зажмурилась, потом открыла глаза и обнаружила, что тьма никуда не исчезла. Вернее, это была не тьма, а полумрак, тяжёлый и спёртый, как воздух в склепе. «Где я?» - мысль родилась где-то на периферии сознания, но никак не желала обрести чёткую форму. Девочка лежала на чём-то жёстком, и, когда она попыталась приподняться, деревянная поверхность жалобно скрипнула под тяжестью её тела. Мэнди медленно, словно сквозь кисель, огляделась, и первое, что пришло в затуманенную голову, было недоумение. Вокруг не было ничего, что напоминало бы привычный ей мир двадцать первого века. Комната, в которой она оказалась, была до странности мрачной и непропорциональной. Слишком высокие потолки терялись где-то в серой дымке, отчего пространство казалось не уютным убежищем, а колодцем. Мебель здесь когда-то, вероятно, была роскошной, но теперь она напоминала жертву неумолимого времени. Резаная, как Мэнди мысленно окрестила её про себя, мебель стояла где попало, словно её расставляли в спешке или в приступе безумия. Обивка на некоторых креслах была выдрана клоками, обнажая тёмную, трухлявую начинку. Пыльные балдахины свисали с карнизов, как огромные паутины, их некогда лёгкая ткань теперь казалась тяжёлой и пропитанной запахом сырости. Боль в голове накатывала волнами. С каждой попыткой сосредоточиться висок пронзала острая игла, и Мэнди, повинуясь животному инстинкту самосохранения, переставала думать. Она просто смотрела. Смотрела, не в силах оценить весь ужас происходящего. Её сознание, оглушённое ударом и шоком, отказывалось верить в реальность этих стен, и вместо того чтобы искать выход, искать спасение, она с болезненным любопытством рассматривала детали, словно это был сон, из которого достаточно просто проснуться. Взгляд её упал на противоположную стену. Там висел портрет. Огромный, в массивной раме из тёмного лакированного дерева, которая когда-то, наверное, стоила целое состояние. Стекло, прикрывавшее холст, мутно отсвечивало в полумраке, а само изображение было настолько изношено временем, что лица на нём едва можно было разглядеть. Краска потрескалась, местами осыпалась, обнажая зернистую основу, но общую композицию ещё можно было разобрать. Двое взрослых. Двое детей. Классический семейный портрет, тот самый шаблон счастья, который тиражировали художки прошлых столетий. Мужчина с надменным изгибом губ, женщина с жемчужной нитью на шее, мальчик в матросском костюмчике и девочка с куклой. Глаза их, даже стёртые и едва различимые, смотрели откуда-то из глубины веков, и взгляд их был тяжёлым. Мэнди поёжилась. Она не была суеверной, но сейчас, в этой гробовой тишине, ей показалось, что они наблюдают за ней и знают, как она здесь оказалась. — Нужно выбираться, — прошептала она сама себе. Девочка попыталась встать. Тело слушалось плохо: ноги казались ватными, а каждый шаг давался с таким усилием, будто она пробиралась сквозь толщу воды. Со стороны это, должно быть, было жалким зрелищем: школьница в помятой клетчатой юбке, с перепачканной пылью рубашкой, еле переставляющая ноги, опираясь о стену. Она двигалась вдоль неё, сжимая пальцами и боясь оторваться от этой спасительной опоры. Коридор, в который она выбралась, оказался не менее роскошным, чем та комната. И не менее жутким. Вдаль, насколько хватало глаз, уходила анфилада, теряющаяся во мраке. Пол здесь устилал длинный ковёр, и Мэнди с трудом могла определить его истинный цвет. Был ли он изначально тёмно-красным или просто потемнел от въевшейся за десятилетия пыли? Ворс под ногами был жёстким и колючим, даже сквозь подошву её туфель она чувствовала его мерзкую текстуру. Вдоль стен выстроились стеллажи и тумбы. На некоторых ещё угадывались очертания ваз или канделябров, но всё это было покрыто таким слоем пыли, что совсем не казалось предметами роскоши. По обе стороны от Мэнди, через равные промежутки, одна за другой тянулись массивные двери. Тёмное дерево, потускневшая латунь ручек, тяжёлые замочные скважины, зияющие чёрными провалами. Некоторые двери были приоткрыты, и оттуда тянуло ещё более спёртым, ещё более древним воздухом. Интересно, они тоже предназначены для того, чтобы воровать школьниц? Мысль была неуместной, но она помогла блондинке собраться. Страх ещё не пришёл. Пока в ней жило лишь желание найти выход и убедиться, что это всё глупая шутка, недоразумение, из которого можно выбраться, просто открыв нужную дверь. Она сделала ещё несколько шагов, считая про себя. Десять... Пятнадцать... Коридор не кончался. Тишина давила на барабанные перепонки, и в ней даже собственное дыхание казалось оглушительным, не говоря уже о стуке сердца, что бешенно колотилось где-то под рубашкой. Мэнди вдруг захотелось услышать музыку. Хотя бы шум улицы. Хотя бы голос. Любой звук, который подтвердил бы, что она всё ещё в этом мире и это не предсмертный бред. Но вокруг было только безмолвие.