Tíu. Ч1

Отблески костра переливались меж ветвей пышных кустов и деревьев. Корявые тени рисовали чудные картины, что оживали в такт пляске ярким языкам. Жители острова на мгновение будто потеряли понимание происходящее, но тут же хором шумно воскликнули, радуясь новости о том, что этой ночью произойдет то, чего так все ждали: очередная дева будет под сердцем носить ребенка от самого Бога лжи и коварства, а следом, меньше чем через зиму, мир увидит новый будущий правитель Лудорхольма. Цикл повторялся. История, зародившаяся много веков назад, шла своим чередом. Руна осознавала причину радости, что тянулась искренним потоком от ликующих созданий. Однако ее сердце наполнялось чернью все сильнее. Очередная проблема. Неизвестная дева, которая должна стать матерью наследника. Настроение беглянки было хмурым, однако она не подала вида, как обычно, натянув маску безразличия. Ее строгий взгляд был направлен на Отца, который взмахнул рукой, а следом всем стали подавать настойку на мухоморах, что смешивали с медом и элем. Ореховые глаза ответили на призыв, муж ухмыльнулся деве, приподнял кубок и отпил. Удары барабанов спелись с трелью бубнов, которые подхватили веселые дудки. Задорные полуголые девы выскочили из рощи, и хороводом помчались вокруг столов, заставляя каждого пригубить ядовитую настойку. Руна не успела опомниться, когда ее языка коснулась огненная горьковатая жидкость. Нутро потеплело, а разум приготовился к битве за ясность. Как только ворох девиц исчез, Руна вновь уставилась на то место, где сидел Эйнар, однако его и Астрид уже не было. Взгляд заметался, выискивая знакомые фигуры. Новообращенная вскочила с места, но не успела никуда уйти. — Руна. Дева обернулась, а перед ней стоял Эзекил, смотрящий на нее холодным непроницаемым взглядом. Ворон, поблескивая черными глазами-бусинами, сидел на плече ровной статуей. — Идем. Муж протянул ей руку, за которую она не спешила ухватиться. Дева шумно сглотнула, понимая, что ее планы уже нарушены. Разум, одурманенный настойкой, начинал рисовать причудливые картины. — Не думаю, что тебе следует на данный час оставаться одной. Эзекил, не став дожидаться, утащил деву из-за стола. Усилие было настолько сильным, что ее ноги почти не касались земли. Руна попыталась вырваться, но его рука так сжала ее запястье, что не оставалось сомнений: сопротивление бесполезно. Недоверие, казалось, обволакивало ее тонкой липкой пленкой, сквозь которую мутная жижа неприязни залазила под кожу. Мысли путались, метаясь от попыток быть равнодушнее, но с этим упрямее. — Ты слишком громко думаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Успокойся. Я не сделаю тебе ничего дурного. По крайней мере, пока. Беглянка не ответила. Ее горло сдавило, язык стал ватным, а разум, наполненный змеями, расползался и отказывался складываться в единое. Настойка уже пульсировала в венах, заставляя округу дрожать. За пределами поляны границы размылись, уничтожая бренность мира. Редкое пение сверчков пробивалось сквозь шаманскую мелодию, вьющуюся по стволам деревьев, тонким лучикам зелени, бесконечному небу и разгоряченным смертным. Эзекил в глазах Руы то приближался, то отдалялся, его лицо становилось то слишком ярким, то уходило в тень, и она не могла понять, где он на самом деле. Рука шевельнул плечом, заставляя ворона взмыть в небо. Заведя странницу поодаль от пиршества, Эзекил развернул ее к себе. Костры почти не ласкали это место светом, и только луна, холодная и бледная, подсвечивала скулы мужчины, делая их острее, чем они были на самом деле. Прижав Руну спиной к шершавой коре, он навис над ней. Странное настырное поведение было иллюзорным. Оно растворялось, играло и убивало реальность. — Ты ведь знаешь, зачем он ушел, да? — спросил Рука, и голос его был низким, почти хриплым. — Эйнар... Отец... Он ушел делать то, что должен. А ты осталась, Руна, с кем попало... и совсем одна. Наставница по чтению попыталась оттолкнуть его, но ладони лишь беспомощно уперлись в его твердую оголенную грудь. Муж даже не шелохнулся, с холодом воспринимая любые ее попытки отдалиться от него. — Я не… — слова застряли где-то в горле, и она судорожно сглотнула. Руна зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение, но перед глазами все расплывалось. Огни от костра превратились в безобразную кашу. Мысли путались, а силы постепенно покидали смертное тело, делая его тяжелее. Она чувствовала чужое дыхание на своей шее, и ей становилось слишком жарко. Сначала это было только тепло, разливающееся от желудка к кончикам пальцев. Оно казалось ленивым и вязким, как свежая патока. Однако уже через несколько ударов сердца мир принялся меняться, то убегая, то надавливая своей мощью на плечи. — Ты не что? — он ухмыльнулся, обнажив зубы. — Не хотела этого? Не хотела быть здесь? — его ладонь скользнула вверх, сжала ее подбородок, заставляя смотреть в его слишком яркие травянистые глаза. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на него? Как боишься и одновременно хочешь, чтобы он заметил тебя? Краски стали глубже, насыщеннее, будто кто-то совсем рядом зажег свечу. Удары барабанов били по самому сердцу, заставляя его стучать в унисон. Тени удлинились, зашевелились, обрели собственные голоса - тихие, шипящие, они перешептывались на краю сознания. Руна слышала, как дышит трава под ногами, как потрескивает огонь, как далеко-далеко, за лесом, стонет ветер. Соленое море бушевало, протягивая к острову свои холодные иглистые когти. Оно вновь желало вкусить человеческую плоть, однако этот вечер был отдан земле. — Я не хочу, — прошептала она, но голос прозвучал слишком слабо и довольно неуверенно. — Не хочешь, — повторил он с насмешкой. — Но тело твое говорит иначе. Эзекил наклонился ближе. Его губы почти коснулись ее виска, и она почувствовала, как другая рука легла на бедро, чуть сжимая, поглаживая через ткань платья. Ощущения менялись беспорядочно, пуская по телу мурашки от тепла прикосновения и холода чувств. Сердце, казалось, перестало стучать, но пульсация в висках вызывала боль. Лица людей, которые она видела с сомнительной четкостью - то расплывались, то приобретали слишком явные черты до боли в глазах. Тело по ощущениям стало чужим. Руки казались длинными, ноги лёгкими, а голова - налитой свинцом. Каждое движение требовало усилий, каждое дыхание - концентрации. — Он оставил тебя здесь, — прошептал Эзекил, и его рука скользнула на талию, сжимая и чуть притягивая. — Отец всегда оставляет тех, кто ему не нужен. Но я… я могу дать тебе то, чего он не даст. — Блондин вздохнул. — Тепло. Я могу сделать так, что ты перестанешь быть обычной наставницей. Я могу помочь. Тебе лишь нужно согласиться. Лишь нужно быть подальше от него. Беглянка чувствовала как воздух проходит по легким, а сердце бьется где-то в горле, пуская пуль к кончикам пальцев. Руна прикрыла глаза всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтоб увидеть сквозь веки яркую вспышку искр от костра. Звуки доносились будто из-под воды. Они были приглушенными и искаженными. Смех превращался в вой, музыка в противный скрежет, а тишина леса в звон, пронизывающий до костей. Новообращенная зажмурилась сильнее, стараясь остановить этот поток безумия, но за закрытыми веками плясали огни, складываясь в узоры. Ей чудилось, будто она видела древнюю речь, высеченную на старых камнях. Видела краски событий, нанесенные на стены города великанов. Все длилось лишь короткое мгновение, и она вновь распахнула веки. Мир продолжал жить своей дивной жизнью. Луна била в спину Эзекила, делая его фигуру огромной, почти исполинской. Руна сглотнула, заглушая страх. Его слова пробивались сквозь одурманенное сознание, но что-то живое внутри, что еще не утонуло в грибной мути, вопило: это ложь. Все это ложь. Беги. Беги, Руна. — Ты дрожишь, — сказал муж на выдохе, и в голосе его послышалось удовлетворение. — Это хорошо. Бойся, но не меня. Стой. Смотри. Я покажу тебе кое-что. Уверяю, тебе понравится. Левая Рука отстранился ровно настолько, чтобы взять ее за руку нежно, почти бережно, совсем не так, как минуту назад. Он несколько раз сжал ее ладони, словно проверяя жива ли она, и повел обратно к людям. Руна не посмела противиться. Она просто шла, потому что ноги сами несли ее за ним, а в голове билась одна-единственная мысль: “Зачем он ведет меня туда, куда я и так хотела пойти?” Они вышли на поляну, и даже сквозь туман и размытые образы Руна увидела толпу пляшущих людей, мужей, яростно терзающих барабаны и дев, перебирающих струны тальхарп. Инструменты завыли в единой мелодии. Мужчины заулюлюкали и засвистели, а женщины закричали. Гурьба расступилась, пропуская двух девушек в белом коротком одеянии. Молодую девицу вывели в самый центр поляны. Ее тело было нагим. Яркие синие руны украшали руки и ноги. На груди была нарисована спираль, из которой ветвились кривые линии по шее и животу. На голове были закреплены рога, которые будто вырастали из колтунов спутанных каштановых волос. Одурманенный взгляд был наполнен истомой, а приоткрытые уста растянуты в легкой, едва заметной улыбке, будто девушка видела нечто по ту сторону. Массивные ряды бус висели на тонкой шее. В них сплелись руны Хагалаз, Феху и Дагаз. Куриные лапы, вороньи и совиные перья торчали из тонких кос, что лентами струились меж распущенных прядей. Эзекил крепко сжал пальцы Руны, вновь привлекая ее внимание к себе. Она на краткое мгновение взглянула на блондина, но после вновь уставилась пустым взглядом на деву. — Не смей отводить глаза, — сказал он. В его голосе не было прежней нежности, пытающейся убаюкать одурманенный разум. Нет. Теперь это был только холодный приказной тон. Толпа загудела по-новому, и сквозь нее, будто из самой тьмы, вышел мужчина. Крупный, с голым торсом, по которому змеились татуировки, но не такие, как на деве, а грубые, страшные, выведенные кривым ножом, а не краской. В руке он держал короткий, широкий кинжал. Темным лезвие оружия отражало языки пламени, плюющемся столпами искр. Муж подошел к деве, которая продолжала стоять с глуповатой ухмылкой. Они переглянулись, и девица улыбнулась более блаженно. И музыка тут же сменилась. Ритм стал другим. Он не казался резким или диким, а скорее тягучим, как смола. Удары барабана замедлились, в них появилась какая-то животная, зазывающая мощь. Дудки и бубны стихли, оставляя только этот низкий, утробный гул, от которого вибрировало в груди. Толпа двигалась. Сначала медленно и неуклюже, будто просыпаясь, а потом быстрее. Кто-то начал притопывать, кто-то покачиваться. Руки потянулись вверх, пальцы растопырились, ловя невидимые нити. Они не танцевали, но подчинялись. Каждое движение было ведомым, как у марионеток. Мир наполнялся силой главного Божества, которое, как и смертные, пробуждалось и преклонялось перед началом обряда. Эзекил дернул Руну, притягивая к себе. Новообращенная вздохнула, заторможено реагируя на все происходящее из-за грибов. — Не стой столбом. Танцуй, — сказал Рука, и в голосе его появилась та самая тягучая нотка, что была в музыке. Он положил руки ей на бедра, придвинул ближе, и Руна почувствовала, как его пальцы впиваются в ткань платья. Он действовал не больно, но уверенно, будто знал, что она не оттолкнет. И Руна не оттолкнула. Тело само двигалось в такт, прислушиваясь к ритму и действию настойки, которая расслабляла и околдовывала. Они двигались. Эзекил вел ее, кружил, прижимал к себе так тесно, что беглянка чувствовала его дыхание и аромат мокрой травы. Его руки блуждали по девичьей спине, опускались на ягодицы. Он сжимал каждый участок податливого тела, разгорячаяя кожу через тонкую ткань ее сорочки. Руна не находила в себе сил остановить его. В ее голове что-то гудело, будто рой пчел нес свой сладкий нектар. Где-то на краю сознания, за темным, горячим танцем, она слышала крики. Голоса людей, которые что-то пели, выкрикивали и ликовали. Странница видела, как рядом с ней другие пары двигались в такт. Одна дева зажимала в углу темноволосого послушника. В другом кругу чьи-то руки уже тянулись к чужим телам. Лапая друг друга и касаясь во многих непристойных местах, они кричали от возбуждения. Эзекил наклонился к ее уху, и голос его прозвучал так близко, что Руна вздрогнула. — Тебе нравится, да? — его уста почти касались ее кожи. — Ты хочешь этого. Не сопротивляйся. Просто танцуй. Почувствуй ЕГО силу. Мужская ладонь скользнула выше под грудь. Длинные горячие пальцы сжались, и Руна выдохнула, но не от боли, а от возмущения, и того, что грибы превратили этот жест в нечто неизбежное. Беглянка не хотела этого, ведь ее тело и разум уже не помнили толком как это — отдаться желанию. Руна смотрела куда-то поверх его плеча, где стояла голая дева. Невидящим взглядом та осматривала все и всех, протягивая к людям руки, смеялась. Мужчина, прокрутив кинжал, оставил на ладони девушки легкий порез, однако она даже не вздрогнула, лишь поднесла руку к лицу и слизала липкую кровь. Музыка набирала силу, и Руна чувствовала, как танец затягивает ее все глубже. Она ощущала, как внутри все переворачивается и ей хочется вырваться. Беглянка желала не видеть происходящего, ведь оно пробуждало в ее душе нечто страшное. Древние силы вновь принялись клацать у ее ушей, а по сторонам чудились размытые уродливе лики. В плену босоногого танца женщины и мужчины кружились без устали. Эзекил, ведя Руну, словно не замечал того, что происходило совсем рядом. Пляска ускорялась, удары голых стоп о землю поддакивали мелодии, что наполнялась чернотой. Дурман чудил, измываясь над разумом. Казалось, что тело утратило твердость костей, став слишком податливым и мягким. Тени от деревьев пытались затмить силу пламени, но сделать это было невозможно. Огонь боролся, прогоняя стыдливую тьму и обнажая красоту смерти. Новый поворот и наставница по чтению попала в объятия Левой Руки. Их взгляды встретились. Эзекил едва улыбнулся, сильнее прижав к себе Руну. Его руки прошлись по ее талии, и он шумно втянул горячий воздух. Девушка все поняла, а потому ухмыльнулась и выкрутилась из его рук, продолжив танец. Мысли Руны не были наполнены похотью, как у многих. Нет. На удивление, хоть грибы и обостряли все ощущения, но она точно знала свою задачу. Она должна была запомнить ритуал, а после найти ту, что станет новой матерью наследника. Однако мыслить здраво ей удавалось все сложнее. То ли настойка на мухоморах была в этот раз сильнее, то ли из-за голодного желудка, но разум переставал ясно работать. Дева на возвышении улыбнулась шире. И будто по щелчку все стало настолько диким, что Руне захотелось рыдать. Безысходность застыла в воздухе. Вонь разложения потянулась из-под земли тонкими ветками мертвых цветов. Танцующие жители резко замерли очарованные, как по велению незримого существа. Они одновременно повернули головы в сторону оголенной. Первый разрез вспорол кожу на правом бедре, выпустив кровь и шмат жира. Мужчина, вскинув залитый кровью кинжал в воздух, победоносно заликовал, а после припал к ране и принялся слизывать горячую жидкость. Мужи и девы захохотали и набросились на жертву точно хищники, которые не ели уже много дней. Рваные укусы сплетались с омерзительными поцелуями. Некоторые принялись тискать молодую грудь, другие выгрызали куски кожи и плоти. Один из послушников оторвал сосок, из которого брызнула толстая струя крови. Она заливала рядом стоящих на коленях людей, но это не мешало им продолжать трапезу. Руна замедлилась, игнорируя настойчивые движения Левой руки. Образы расплывались, превращая деву на пьедестале в божественное сотворение, что было частью мира великанов. Послушница постаралась сосредоточить взгляд, который отказывался фокусироваться на происходящем. Ветер разносил по округе запахи костров, меда и железа. Кислота подступила к горлу, и дева согнулась пополам. Продолжая блаженно улыбаться, жертва более не дышала. Она смиренно приняла свою судьбу, свою по-зверски жестокую участь. Ее тело нещадно пожирали, выпивая кровь, что сочилась по широким мягким бедрам. Мужчины припадали к лону, слизывая соки жизни, и буквально выгрызая половые губы. Они проникали в ее чрево и рот, насилуя. Несколько шматов плоти упали к тонким ногам, по которым побежали струйки крови. Причмокивая и постанывая, люди за считанные минуты уничтожили еще недавно живое существо. Руна с ужасом смотрела на происходящее. Казалось, забвение действовало, усиливая ужас. Руки Эзекила продолжали ласкать ее, но она ничего не ощущала, продолжая наблюдать за тем, как мужи поедали и совокуплялись с растерзанной девушкой. — Руна… Голос Левой Руки трепетал, его ладони тискали ее грудь, словно та была лишь игрушка для него. Он с силой прижался к ягодицам странницы, а та лишь тихо вздохнула. — Что они делают? — тяжело дыша, прошептала послушница, сдерживая очередные рвотные порывы. — Ритуал зачатия, — блондин почти простонал слова на ухо, но беглянка не реагировала, проявляя интерес лишь к происходящему обряду. Запах металла, гари и пота становился все концентрированнее. Люди продолжали терзать тело умершей, а наставница по чтению поняла, что должна покинуть это проклятое место сейчас. Шок и неверие дрожью коснулись девичьих колен. Ноги подогнулись, но Эзекил не позволил страннице упасть. «Это часть ритуала. Одна дева стала матерью смерти, а вторая — жизни. Но кто вторая? Я должна узнать! Сейчас!» Резко вывернувшись из рук блондина, беглянка бросилась в лесную чащу, ощущая древний низкий зов. Муж бросил что-то ей в спину, но она ничего не слышала, ведомая своей собственной одержимостью. Люди вокруг продолжали плясать, ублажать друг друга, играть в руны и улюлюкать под кровавый ритуал, который каждый принимал как должное. Голые тела, испачканные кровью и потом, казалось, пылали в свете костров. Послушница зажималась, прогоняя видения, и юркнула в хвойные лапы. Они приняли деву в свои объятия, скрывая от лишних взоров. Лес был окутан чем-то более мрачным, чем просто туман. Звуки дикого пира превращались в этих густых темных зарослях в голоса природы, которая на этом острове была частью греховного Бога. Руна мчалась вперед, не обращая внимания ни на что, кроме того ощущения, что ранее зародилось в ее теле. Взгляд метался по высоким тонким стволам сосен, когтистым кустам и высокому папоротнику. Мягкий ковер из мха и лишайника мягко поглощал девичьи стопы, что почти летели над ним. Дыхание становилось все тяжелее, а дурман от грибов рисовал странные узоры, сотворяя сияющую ауру. Удары барабанов, казалось, доносились со всех сторон. Пульс земли усиливался, наполняя округу странным гулом. Буйный океан зелени расступился, неожиданно легко впуская в свои тайные кулуары незваную гостью. Казалось, весь лес в эту ночь вместо защиты святого места, наоборот заманивал беглянку к нему. Однако Руна не обращала внимание. В ее голове билось лишь одно желание — узнать ту, что станет началом жизни нового зла. И Бог обмана услышал ее. Не ведая дороги, Руна смогла найти то, чего так желала. Полукруг из женщин, чьи головы были украшены венками из живых цветов и корявых ветвей, стоял на освященной Мани поляне. Пушистая опушка казалась темной стеной, которая запечатала таинство зачатия на этом священном для культа месте. По центру в объятиях мха и полевых цветов лежала дева, чье лицо Руна не смогла разглядеть. Эйнар, полностью обнаженный, стоял недалеко от нее. Его глаза внимательно наблюдали за жрицами, которые гальдами заманивали его. Воздух наполнялся энергией чего-то более властного, чем просто сила леса. Казалось в нем можно было разглядеть иллюзорные частицы других миров. Всполохи горного Йотунхейма нагло прорвались в мир смертных, не стесняясь никаких запретов. Тело Отца напряглось, он подошел к деве, его очи загорелись ярким янтарем, а после вихрь сплел их тела воедино. Руна уловила, как в воздухе пронеслось уханье сов и карканье воронов. Она обвела взглядом густую листву, в которой прятались ночные шпионы. Жрицы разных возрастов ласкали себя, постанывая и завывая единственного мужчину ублажить их. Эйнар двигался медленно, словно подкрадывающийся зверь, который был уверен в своей победе. Астрид, обхватив его ягодицы, помогала осуществить желание Бога, который явно принимал участие в процессе. Дева под ним казалась куклой, которая, обхватив плечи Отца, стонала скорее от боли, чем от желания. Но все же она льнула к нему, ведомая не то любовью, не то обязанностью. Странница поджала уста, не понимая что должна ощущать. Мерзкое поедание одной девы слилось с неразумным соитием с другой. Греховность ритуала нависла тяжелым грузом. Руне хотелось убежать с острова, спрятаться в глухом месте на великой земле, и более никогда сюда не возвращаться. Однако вместе с этим она ощущала непривычное желание остаться. Ей хотелось задержаться, увидеть еще чуть больше. Интерес рос, а с ним росла ненависть к себе. Правитель земель вскинул голову, отбросив влажные волосы. Ледяной свет упал на лицо. Его глаза, горящие ярким янтарем, казалось, нашли Руну, а тонкие уста тут же растянулись в широкой хитрой ухмылкой. Он зарычал, как зверь, и стал двигаться быстрее. Звезды светили ярко в тандеме с полной луной. Светлые лучи, пробиваясь сквозь верхушки сосен и кленов, передавали на землю смертных священные молитвы тех Божеств, что были сегодня рядом. Магия, казалось, практически ощущалась в воздухе. Ее мелкие частицы обжигали, ускоряя дыхание и биение сердец. Руна сосредоточила плывущий взгляд, который все пытался ухватиться за деву, лежащую под Эйнаром. Она выгнулась, поддавшись очередном толчку, а муж отбросил ее пряди в сторону и поцеловал подбородок. Новая послушница прижала ладонь ко рту, заглушив тихий вздох разочарования. «Това», — мысли Руны наполнились гневом, — «Глупое дитя!» Наставница по чтению зажмурилась, плотно сжав губы. Она сожалела о том, что увидела. Дело было даже не в самом обряде, а в том нелегком решении, которое теперь предстояло исполнить. Женские стоны становились все громче и настойчивее. Движения бедер Эйнара ускорялось, а его дыхание становилось все громче. Беглянка старалась не дышать, понимая, что совсем скоро обряд подойдет к своему логическому концу. Разум похолодел, словно оттолкнув силу одуряющей настойки. Спокойствие вновь заступилось по венам, достигая сердца. Удары его стали медленнее, от чего и пульсация почву под ступнями застопорилась. — Мне жаль, — еле слышно проговорила Руна, продолжая смотреть на молодую жрицу, в которую излился Глава, — Но мне придется… придется убить тебя, Това.