Tíu. Ч2

Властный ветер зашуршал верхушками сосен. Тяжелые тени жриц и Главы создавали пляшущие образы на высоких старых стволах. Запах соли и хвои резал в носу, на краткие мгновения возвращая трезвость. Руна не могла отвести взгляд от обряда, который не планировал заканчиваться, превращаясь в нечто дурное. Она подмечала каждое движение Отца, чья фигура темнела от мига к мигу. Он действовал плавно и властно, держа все под контролем. Тело Товы, как лоза в руках плетельщика, изгибалось мягко и податливо. Новообращенная смотрела, затаив дыхание. Она ощущала, как ее сердце колотится где-то в горле, как внутри ее души разливается липкий жар. Она злилась. Да. Злилась на Эйнара. Она не понимала его. Не понимала происходящего. Она не хотела видеть этого всего, но продолжала наблюдать. Зачем? Она хотела в очередной раз убедиться в том, кто он. Вновь напомнить себе для чего она пришла на эти земли. Но вместо желания избавиться от правителя острова, в ней зародилась обида. Мириады далеких звезд безмолвно следили за происходящим, не вмешиваясь в жизненные потоки. Чужая мощная энергия витала среди древнего леса, наслаждаясь плотью убитой девы и страстью той, что была впервые под божественной властью. Воздух концентрировался, переполняя округу одновременно зябкостью и жаром. Внезапно кто-то обхватил Руну, накрыв ладонью уста. Дева отреагировала рвано и слишком поздно, не сумев отбросить силу мухоморной настойки и осознать происходящее. Шелест одежды сплелся с женскими стонами, а после Руну опалило чье-то дыхание. — Ты не должна видеть обряд зачатия. Голос Эзекила был строгим, но тихим, как будто он пытался скрыть их присутствие, уберегая беглянку от наказания. Странница скосила взгляд, заметив светлые пряди, а после кивнула. Блондин убрал ладонь, переместив руку чуть ниже. Его губы почти касались ее мочки уха, а большой палец аккуратно очертил линию подбородка. Руна застыла, сведя брови на переносице. Но не от страха, а от того, что тело, вопреки разуму, отозвалось на прикосновение. Голос внутри взмолил, а черные желания заставили колени задрожать. — Идем, — Эзекил произнес гортанным хрипом. — Помнишь мои слова? В такие ночи девы не могут отказывать мужам. Эту ночь ты проведешь со мной. Последовательница культа ничего не ответила, вновь обратив внимание на Тову и Эйнара. Рыжий мужчина, встряхнув прядями, впился в тонкую шею молодой жрицы, поднявшей бедра навстречу очередному резкому движению. Неприязнь вновь сбила любые иные ощущения, поглощая шаг за шагом разум медноволосой. Шелест листвы добавил некого умиротворения происходящему. Пространство ненадолго наполнилось мирной перекличкой трав, ночных ярких цветов и темной хвои. Астрид провела ладонью по своей груди, сладко застонов и пропев несколько гальдов во имя коварного Божества. Жрицы вторили действиям старшой из них, затянув акапельно мелодию, словно мелкие сойки. Правитель Лудорхольма зарычал, оторвавшись от Товы. Его полуприкрытые глаза горели, как два огонька, в которых бушевала безграничная власть. Левая рука попытался потянуть на себя Руну, но та не позволила. Он хотела запомнить безумный взгляд Отца, в котором витала любимая этими землями сила. Сила Бога. Локи сейчас был здесь. Ладонь Эзекила скользнула по талии наставницы по чтению. Он сжал ткань одежды, вновь попытав удачу, и в этот раз все же притянул ее к себе, но слишком близко, не оставив даже мнимой границы приличия. — Ты не можешь смотреть на него вечно, — мужской голос стал низким, почти угрожающим. — Он занят. Его тело сейчас принадлежит другой. Но твое… — он склонился к тонкой шее, и дыхание опалило кожу, — твое тело будет моим сегодня. Беглянка чуть чаще задышала, осознав наконец-то о чем именно говорил Эзекил, но не отстранилась. Она чувствовала, как его пальцы скользят по спине, спускаясь ниже. Ладонь сжала рубашку, притягивая округлые бедра к своим. В груди девы закипало что-то мрачное и горячее, почти болезненное. — Я не хочу, — выдавила послушница. Голос ее прозвучал хрипло и слишком неуверенно, будто она лгала или сомневалась в собственных желаниях. Руна ненавидела себя за эту слабость, что проявилась совсем не кстати. Комья тумана сползлись к ночному лесу. Их длинные корявые лапы тянулись к смертным, мечтая о толике их живой души. Все на этом проклятом острове пропитывалось желанием обладать и отдаваться. Оно дурило разум, терзало сердца и пытало души. Мужи, не стесняясь, брали свое. А девы, не способные противиться, отдавались с покорностью. — Хочешь, — ответил Рука, и в голосе его была твердость, которая не оставляла места для сомнений. — Просто боишься, что если признаешь это, то станешь слабой. Но ты ошибаешься. Это делает тебя сильной. Это делает тебя живой, понимаешь? Ты жива, пока можешь хотеть этого. «Что за бред он несет? Это все настойка… Она одурманила всех без исключений». Губы блондина скользнули по плечу, и она почувствовала, как по позвоночнику пролетел электрический разряд. Колени предательски подогнулись, но Эзекил поддержал ее, прижимая к себе все крепче. — Разве ты дрожишь от страха? — прошептал мужчина, и в его голосе послышались торжественные нотки. Руна смотрела на него снизу вверх, в его глаза цвета травы. Она видела в них то же самое, что и в глазах Эйнара: силу, голод и уверенность в том, что он получит свое. — Эзекил, пожалуйста, никому не говори об этом… — прошептала медноволосая. — Не скажу. И одну тебя не оставлю, — он ответил тихо, почти ласково. — Идем со мной. Обещаю, ты не пожалеешь. — Прошу, не надо. Я… я не готова, — Руна почти что заскулила, пытаясь убрать руки блондина. Однако Эзекил, несмотря на упирания беглянки, потянул ее глубже в лес. Место обряда скрылось из поля зрения шустро, спрятавшись за листвой. Дорожка, выложенная корнями и лишайником, вела куда-то в неизвестном направлении. Как бы Руна не пыталась вырваться, ей ничего не удавалось. Шаг за шагом, пару кустов терновника, несколько высоких елей, и они оказались на поляне, скрытой от людских глаз. Ароматы леса немного успокаивали сопротивляющуюся натуру, но все же кровь бурлила, заставляя дуреть совсем от иного. Пень некогда величественного дуба, весь поросший мхом и грибницей, стал конечным препятствием. Левая Рука подвел наставницу по чтению именно к нему, не обращая внимания ни на мягкую овсяницу, ни на опавшую хвою. Его твердый взгляд был прикован к остатку гигантского древа, как к символу времени, которое брало власть над любым. Толкнув девушку, он заставил ее упасть лопатками на сырую землю. Ветви и жесткая старая кора больно впивались в нежную кожу, оставляя на ней царапины. Муж, склонившись над Руной, обхватил ее за шею и очертил глазами дорожку от быстро вздымающийся груди до приоткрытых губ. Щеки странницы покраснели от стыда. Пульсация по всему теле нарастала, создавая незримый плен. Она почувствовала прилив возбуждения, вместо отвращения или ненависти. Необыкновенные чувства и место захватили разум, но сердце визжало о чем-то неладном. Гальды. Письмена. Знаки. Руна видела их, прячущихся в черной чаще. Старые жрицы рассказывали об их силе. О молитвах к Фригг. Об опасности, которую таили такие ночи. Нельзя верить обманчивым чувствам. Их нужно убить в себе. Руна всхлипнула, попыталась действовать наперекор вожделению, вырываясь и отрицая власть мухоморного дурмана, обряда и действий Эзекила. Однако вместо свободы, она получила лишь новую порцию боли. — Не двигайся, глупая. Ты ведь не хочешь, чтобы твоя нежная кожа пострадала? — глухой голос растворялся во внезапных криках Товы. «Значит, случилось? Семя Бога в ней? Теперь она будет невестой Локи?» Несмотря на свое беспомощное состояние, Руна по-прежнему думала лишь об Эйнаре. О том, как Локи, завладев его телом, решил быть именно с Товой. Почему она? Такая еще совсем юная. И та, чью жизнь придется забрать. «Это дитя не должно родиться», — решение было принято. Звезды искрились, переливаясь разными цветами. Их россыпь колдовски действовала на небеса, подчеркивая их бесконечность. Там, где-то над куполом, были Боги, смеющиеся, живые, и совершенно потерявшие интерес к происходящему в этом прогнившем мире. Им было все равно на пест, что сжирали любого на своем пути. Им было наплевать на остров, где Бог обмана установил свои гнусные порядки. Старые Боги забыли их. Отринули, как нагулянное уродливое дитя. Блуждающая рука Эзекила лениво добралась до бедра странницы. Собрав мягкую ткань гармошкой, он прикоснулся устами к оголенной коже на животе. Руна шумно выдохнула, задрожав. Блондин припал к шее, вкусил плоти, поднимаясь выше и выше по девичьей скуле. Дева перестала издавать звуки, смирившись с положением, в которым оказалась. Мысли струились, словно рыбы, играющие наперегонки. Она должна отдаться ему. Да. Эйнар узнает об этом. Она точно посеет меж мужами раздор, а после, словно наивная девица, побежит к Отцу, моля того о прощении. И он простит. Простит ее за эту ночь. За попытку его отравить. За убийство Товы. За его собственную смерть. Беглянка терпеливо ожидала конца. Альн за альном горячая ладонь скользила по сбитой сорочке, постепенно оголяя девичье тело. Прохладный ветер лизнул, отчего Руна попыталась сжаться, а мурашки покусали теплую кожу. Розовые соски затвердели, притянув внимание мужчины. Он поцеловал ее в уголок губ, отвлекая от действий ладоней, что желали оставить свой след на ней. — Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо. Медноволосая прошептала эти слова то ли сама себе, то ли Левой руке, то ли Фригг, которую она безмолвно молила дать ей сил. Руна громко дышала, вновь и вновь повторяя одни и те же слова. Мантры могли бы звучать бесконечно, но как только Эзекил достиг груди, ветви кустарников резко затрепетали. Все произошло слишком быстро. Ловкий рывок, чужое недовольное рычание, и Руна ощутила свободу. Зябкий воздух приласкал разгоряченную от настырных терзаний кожу. Дева резко села, стараясь подавить смесь из обиды, желания и чувства мести. Она сосредоточила взгляд, который разглядел знакомую фигуру. Высокий мужчина стоял спиной к ней. Его длинные рыжие волосы были распущены и спадали на голую спину. Он тяжело дышал, явно яростно несясь к поляне, и всем своим видом выказывал недовольство. — Эйнар… Уста Руны еле слышно прошептали имя Отца, но этого было достаточно. Он едва дернул головой, бросив взгляд на девушку. Его глаза пробежались по ней несколько раз, будто желая убедиться в реальности происходящего. Ее волосы были взъерошены, а сорочка задрана. Завязка на вороте распалась, отчего тонкая ткань едва прикрывала грудь. Он осмотрел голые ноги, зацелованные плечи и заласканные уста. Тонкие девичьи пальцы принялись нервно натягивать рубашку, хотя лицо новообращенной не выражало практически ничего. Щека Лидера дернулась, и он резко перевел свое внимание к Левой руке, который, словно застуканный вор, насторожился. Мгновения растянулись, став практически бесконечными. Влажная от ночной неги земля задрожала, издав слышный лишь Руне крик. Девушка прикусила губу, а после все вокруг замельтешило, смазав картину. Мужчины сцепились, а перед зелеными глазами появились блеклые силуэты, похожие на ауры волка и ворона, возвышающиеся над головами двух людей. Эзекил ударил первым. Он, словно обезумевшая птица, двигался быстро, но хаотично. Блондин, прокрутившись, ветром проскользнул по траве, планируя атаку. В этом и была его сила. Он не был мощным, словно медведь, или яростным, как бык, но всегда умел оказаться ровно там, где нужно. Рука метнулся вперед, ударил, отступил прежде, чем Отец успел ответить, и снова бросился в атаку. На несколько мгновений показалось, что Эйнар не успевал, однако он не проигрывал своему товарищу еще ни разу. Глава просто смотрел, принюхивался к запахам страсти и ярости, которыми пропиталась поляна. Помощник правителя, ускорившись, снова рванул вперед. Он был уверен, что еще один удачный выпад заставит правителя Лудорхольма отступить. Его кулак достиг цели, но Эйнар даже не шелохнулся. Руна ахнула, неосознанно прикрыв рот ладонью и постаравшись скрыть свой испуг. В груди что-то вздрогнуло, и ей на миг даже показалось, что она беспокоится. О ком? Об Эйнаре? Нет. Быть не может такого. Лес замер, тихо наблюдая за попытками одного мужа нанести раны другому. Эзекил впервые и сам застыл, не понимая происходящего. Воздух вокруг сквозил напряжением. Блондин заметил, что в ореховых глазах напротив не было обычной злости, которую испытывают мужи, когда вступают в битву за деву. Нет. В них было что-то древнее. Что-то, чего стоило опасаться. — Эзекил, — холодным, словно льды Хельхейма голосом, произнес Эйнар. — Кто тебе позволил прикоснуться к ней? Блондин не ответил, лишь нахмурился на странный вопрос. — Позволил? На землях Лудорхольма в подобные ночи все девы и мужи общие. Правила не я придумал, Эйнар, а сам Бог, — Эзекил улыбнулся. — Кто я, чтобы не соблюдать их? Последние слова взбесили Отца, ведь они были чистой правдой. Руна не была матерью наследника или избранницей Локи. И Эзекил прекрасно знал, что он может воспользоваться шансом заполучить ее. Блондин видел как она стремительно сближалась с Главой, и он желал помешать ей. Не из чувства долга, но из необъяснимого благоговения перед ней. Сперва эти ощущения претили ему, вызывая раздражение, но вскоре он принял их, необъяснимо желая преклонить перед Руной свое колено. Словно впервые он ощутил влияние Богов, которые требовали от него подчинения ее желаниям и собственным прихотям. Левая рука фыркнул, а после бросился вновь на Отца, но на этот раз тот ответил ему. Столкновение вышло коротким и страшным, как удушающая стычка ворона и волка. Ловкость Эзекила рассыпалась, когда его противник перестал играть по-человеческим правилам. Блондин увернулся от одного удара. Второго он практически смог избежать. Однако третий уже не оставил ему пространства для маневра. Лес загудел, сладко облизываясь на происходящее. Совы замолчали, а Руна сжалась, пытаясь быть незаметнее. Она осознавала, что все происходит из-за нее. Что сейчас муж, который чуть не переспал с ней, может быть убит тем, кто уже успел истязать ее тело и разум. Внутри нее что-то ликовало. Все шло по плану. Эйнар потеряет ближайшего соратника. Однако, она не желала смерти Эзекила. Ей не было жалко его, но она планировала еще воспользоваться им и его помощью. Планировала, пусть и низменно — через постель, но сделать его частью своей мести. Эзекил нехотя отступил. После еще на шаг. И еще. Эйнар следовал за ним медленно, не торопясь, будто уже решил каков будет финал схватки. Столп искр осветил округу. Левая рука отпрыгнул, но не успел увернуться от огненного удара, который следом прилетел точно в живот. Дыхание прервалось, в горле появился вкус металла и желчи. Мужчина выкатил глаза, шумно выдохнул и из его рта вылетели кровавые брызги, оросившие белые цветы. Луна сделала оборот вокруг своей оси, на мгновение погаснув, а после загорелась ярче прежнего. Эйнар, хмыкнув, воспользовался замешательством своего друга и ударил того в лицо, заставив отлететь в сторону и стукнуться о ствол. Тонкие струйки пара исходили от оголенного торса главы культа. Его глаза горели безумством, а разум, чудилось, помутился. Руна не знала о чем мыслил Отец, но ощущала его ярость, а с этим слепоту, которая сменяла контроль желанием убивать. Эйнар, подойдя к Эзекилу, обхватил того за шею, резко поднял и сжал как можно сильнее. Нечеловеческая кровь проявилась там, где она была лишней. Пальцы с дикостью давили на плоть Левой руки, который пытался отбиться, пиная с дурью Лидера в живот, однако тот не реагировал. Руна, несмотря на дурман, осознала происходящее. Внутри пульсирующего кома что-то пискнуло, заставив мерзкую соленую воду покатиться по щекам. — Я прошу, — выпалила она. — Прекрати! Отец не отреагировал, лишь сильнее вжав соперника в кору, которая хрустнула под давлением. Руна попыталась встать, но не смогла, вновь упав на колени, а после закричала пуще прежнего. — Эйнар! Я умоляю тебя! Блики внезапно растаяли, словно кто-то высосал из Главы его же кровь. Он зажмурился, встряхнул головой, а после резко отпустил Эзекила. Блондин, повалившись на землю, жадно схватил воздух ртом, а после стал кашлять, подавляя рвотные позывы. Рыжий мужчина на мгновение замялся, но все же обернулся к страннице. Она, словно испуганная лисица, резко вскочила на ноги и бросилась куда-то в темную чащу. Листья били по лицу и телу, цепляясь за волосы и одежду. Кривые корни и ветви заставляли все время спотыкаться, замедляя ее для Отца. Ей казалось, что его дыхание было уже у нее за спиной, а с ним его руки обвивали ее. Хруст, и она ощутила, как ей сворачивают шею. Новый поворот, и наставница по чтению заметила далекие огни, которые манили ее своим прыгающим светом, как мечущегося мотылька. Ворвавшись в свою комнату, Руна разрыдалась, не контролируя слезы, которые крупными градинами покатились по разрумяненным щекам. Она застыла, прислушиваясь к происходящему на улице. Прохладный воздух бил в спину, остужая разгоряченную кожу. В комнате витала лукавая, пугающе мертвенная тишина. Мгновение и дева заметила, как на нее упала огромная тень, что заслонила лунный свет, врывающийся с улицы. Руна обернулась и увидела Эйнара, который следовал за ней по пятам. Его взгляд наполнился темным янтарем, который вновь и вновь осматривал странницу, что пыталась собрать одурманенный разум во что-то единое. Осколки сознания сопротивлялись безумию и удушливым слезам, которые она поспешила стереть с лица. Лидер осмотрел раскрасневшееся от бега лицо и испачканную в траве сорочку. Он несколько раз прошелся взглядом по деве, размышляя о том, как быть, а затем в два шага преодолел расстояние меж ними. Руна втянула воздух носом и выпятила подбородок, показывая свою готовность защищаться. Главу повеселило такое поведение. Он хмыкнул, обхватил руками девичью талию и притянул к себе беглянку. Пара движений и Эйнар заставил ее сесть на столешницу. Его горячие сбитые пальцы зарылись в медные кудри на затылке, позволив ощутить их мягкость и шелковистость. Аромат мха и чабреца ударил в нос, уничтожая остатки контроля. Отец сжал медные пряди и оттянул голову новообращенной назад. — Эйнар… — Закрой рот. Властность наполнила округу, заставив Руну тут же подчиниться. Одним движением Эйнар развел женские острые колени, а после прижал ее к себе так крепко, что сделать вдох было невозможно. Тонкая ткань рубашки стала преградой меж новообращенной и Лидером. Руна тихо застонала, а муж тут же прошелся языком по ее шее, вкусив солоноватый привкус. Души зверей, живущие в его теле, безнадежно хотели ворваться в то скрытое, что оберегала любая дева. В голове Руны загудело. Воспоминания нахлынули неожиданно, а все происходящее виделось ей уже знакомым. Она помнила тот час, когда увидела воочию на что идут девушки под давлением. Это случилось задолго до того, как Руна впервые познала мужчину. Ей было не более десяти зим отроду. В тот зимний вечер, маленькая девочка, как и положено любой послушнице храма, зубрила слова молитвы. А вернее делала лишь вид, прикрывая толстой книгой об обрядах небольшой свиток со сказками о водяных и ундинах. Прячась под столом и кутаясь в теплый шерстяной платок, медноволосая с увлечением хватала каждое слово. Битва меж живыми юношами и подводными опасными красавицами не могла не увлечь юный разум, в котором образы буйного моря, жемчуга и прекрасных голосов подводных существ загубили ни одну жизнь. Прошелестев свитком, девочка втянула аромат старого папира и чернил, а после застыла, услышав странный стук. Сперва она делала вид, что не замечает его, подумав о ветре, который мог играть ставнями. Однако после осознала, что к стуку прибавились дивные вздохи. Страх и заинтересованность взяли верх, и Руна, поддавшись любопытству, выползла из-под своего волшебного укрытия. Неприятный сквозняк бродил по полу, от чего маленькие стопы покраснели и покалывали. Шаги ребенка были тихими и аккуратными, словно она исполняла некий грациозный танец. Обойдя несколько стеллажей и перейдя в темный холл, Руна застыла. Тьма пожирала округу, делая дальние углы коридора слепыми. Девочке казалось, что в них скрылись злые духи пест, которые выжидали ее. Стук стал более быстрым и ритмичным, и она, осмелев, сделала небольшой шаг вперед. Широко распахнутые глаза пытались найти источник шума, бегая от одной книги к другой, пока дитя не заметило ужасающую картину. Местная юная травница была прижата к стене, а над ней возвышался некий мрак. Его туманные очертания показались Руне исполинских размеров. Она прищурилась, рассматривая то, как его огромные руки сжимали дрожащие ладони травницы, которая тихо стонала. В тот момент девочка испугалась, сжала рот своими крохотными ладошками и попятилась назад. Ужас, застывший в сознании, посеял ядовитое семечко, которое мгновенно дало плоды. Мгла разрасталась, поглощая травницу и ее душу. Дева застонала громче, а медноволосая девочка была уверена, что это необъяснимый дух только что поглотил ее жизнь. Испугавшись, она бросилась в покои и спряталась под одеялом, после еще долго молясь Великой Матери Фригг. Она просила ее о защите и умоляла уберечь от подобного. Все изменилось спустя много зим. Спустя лишь год после совершеннолетия Руна уже поняла, что происходило меж травницей и тем духом, а с этим решила сама узнать о чем же так упорно твердила наставница, запрещающая всем девам глядеть на мужей вне брака. В одну из подобных летних ночей, Руна напилась эля вместе с местным молодым учеником старого жреца, который жил в соседней деревне. Они были знакомы несколько месяцев. Он часто помогал молодой послушнице собирать травы, рассказывал об обрядах и учил как отличить жрецов среди простого люда. Странница видела, как он часто на нее смотрел, когда она поправляла свои волосы. Как он, как ему казалось, незаметно пытался коснуться ее плеча или пальцев. Как он принюхивался к аромату чабреца, которым она иногда душилась. — Мне нужно кое-что узнать, Йоран, — она произнесла слова спокойно. — И что же? Руна посмотрела на него с безразличием, а после коснулась узла на груди, который распался мгновенно. Оголившись, она позволила молодому жрецу сделать с ней тоже самое, что происходило в ту далекую зимнюю ночь с другой девушкой. Тот первый раз был единственным в жизни Руны, но лучше бы его никогда не было, ибо за него ей пришлось жестоко поплатиться. Фригг решила наказать ее, одарив тем подарком, о котором молили многие. Однако для послушницы этот дар оказался страшнее смерти. — Проклятье! — голос Отца выбил деву из воспоминаний. Руна вздохнула, ощущая возбуждение мужа, которое сладкой болью давило сквозь тонкое полотно. Неприязнь сплелась со странным вожделением, что мгновенно наполнило ее тело. Она не могла понять что чувствует. Желание? Скорее всего. Оно медленно плыло по ее бедрам вниз и вверх по животу, по ребрам и тяжело вздымающейся груди. Ненависть? Именно. Она ненавидела Эйнара. Ненавидела этот проклятый остров, его жителей, а с ними и самого Бога обмана. Она ненавидела каждый миг, проведенный здесь. Ненавидела то, что остров забрал у нее родных. Что он породил ее. Она ненавидела себя. — Дитя обмана… — голос мужчины дрожал в вожделении. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Эйнар пытался контролировать себя, не желая навредить последовательнице культа. Он злился на Руну за то, что она посмела посетить священный ритуал. Злился, что позволила другому касаться ее тела в эту ночь. Но с этим он желал ее по-настоящему. Не потому, что так велит долг и воля Бога, а потому, что его разум, душа и сердце требовали этого. Странная необъяснимая тяга появилась к Руне еще в тот миг, когда она вошла впервые в его хоф. Тогда ему показалось, что это мимолетное наваждение, которое испарилось. Однако оно росло. Каждый раз, когда он видел ее, желание заполучить недавно прибывшую в общину женщину вызывало ворох в груди. Тяжко вздохнув, Глава заскрипел зубами, а после впился в мягкие девичьи уста. Руна тихо всхлипнула скорее от неожиданности, чем от испуга, но тут же ответила на поцелуй, который углубился мгновенно. Ее тело бесконтрольно прижалось к мужчине, который еще сильнее сжал ее в крепких объятиях., как будто боялся, что она ускользнет. Тяга нарастала, образуя путы, которые обволакивали их обоих. Прохладный воздух позволял выжить в те еле заметные мгновения, когда бесконечные поцелуи прерывались. — Ты моя, слышишь? — отрываясь, пробормотал Эйнар. Странница ничего не ответила, пытаясь просто трезво мыслить. Поцелуи спустились ниже, сплетаясь с укусами, которые вызывали приятную боль. Длинные пальцы ухватились за ворот женской сорочки, и правитель острова потянул ее в сторону, рывков приспуская одежду ниже. — Руна! — Эйнар поднялся к лицу девы, что смотрела на него сквозь трепещущие влажные ресницы. — Ты — моя! Повтори! — Эйнар… я… Голос девушки дрожал, от чего рыжеволосый на мгновение замешкался, а после вновь принялся жадно терзать ее распухшие от поцелуев губы. Его ладонь залезла под сорочку и обхватила коленку, и пальцы, сжимая теплую кожу, поползли выше по внутренней стороне бедра. Руна тихо ахнула, схватила устами краткий глоток воздуха, а после вновь поддалась поцелую. Перед глазами возник образ Товы, ее стоны, а с этим униженный взгляд Эзекила. Ужас стремительно встал у горла, и дева надавила на плечи Отца. — Стой, — еле слышно прошептала беглянка, но Эйнар продолжил издаваться над ее трезвостью. Муж не слушал девичьих слов. Он игнорировал ее попытки остановить его, все больше продавливая ее волю. Однако она не сдавалась, уже не пытаясь прогнать образ другой девушки, которую совсем недавно также ублажал Эйнар. — Нет! Я не могу! — О Сурт, — мужчина цокнул. — Что не так, Руна? — Ты был с другой, — еле подавив дрожь в голосе, ответила наставница по письму. — И что? — Эйнар поцеловав оголенное плечо, слегка укусив его. — Что? — странница вновь попыталась остановить мужа, который, несмотря на иные привычки, нехотя подчинился. — Ты спишь с другой, а после… что вообще с Эзекилом? Ты ведь мог убить его! — А даже если так, то какая тебе разница? Хотела ему отдаться? — Лидер нахмурился. — Сожалеешь, что я помешал? — Нет, — дева покачала головой, внезапно осознав, что говорит правду. — Просто… просто так не должно быть. Это неправильно. Ты спишь с одной, нападаешь на Эзекила, а после приходишь ко мне и словно ничего не происходит. Словно, не ты недавно избил меня! Вся обида и злость решили вырваться, оплетенные разочарованием от неудовлетворения. Деревянные стены навострили уши, а тишина давила, делая комнату в десятки раз меньше. — За проступок, — с безразличием промолвил Отец. — Ты разбил мне голову! — Руна, — он закатил глаза и обхватил крепко ее шею, приблизившись к лицу, которое он с желанием и раздражением осматривал. — Что ты творишь? Не зли меня. — Не злить? — странница повторила его же слова, а после отвела взгляд, в ужасе осознав, что сейчас происходит и чьим рукам она с таким желанием готова была отдаться. — А то что? Вновь изобьешь меня, да? Или в этот раз лишишь жизни? — Руна, прикуси свой язык. — А то что? — она захлопала ресницами, бросая Главе вызов. — Да ты просто чудовище! Ты и твое поведение омерзительны! Странница умолкла, с ненавистью глядя в древесные глаза, темнеющие от непонимания и злости. Как она смела так говорить с ним? С сыном самого Бога обмана? С тем, в чьих жилах текла божественная кровь? — Значит, я тебе омерзителен? — сквозь зубы протянул Лидер. — Я — чудовище? Эйнар отпрянул, резко ощутив как его желание сменяется холодной лютью. Его сердце забилось чаще. Пульсация в висках давила, вызывая приступ головной боли. Темно-рыжие брови свелись на переносице, а пальцы сжались в кулаки. Послушница поежилась, но тут же вскинула голову, стараясь спрятать страх. Конечно, она понимала, что не справилась с эмоциями и позволила себе сказать то, что должна была хранить в тайне. Однако хмель, грибная настойка, обряд зачатия, Эзекил и Эйнар вызывали в ней столь смешанные чувства, что мыслить разумно она никак не могла, а с этим утратила способность контролировать собственную речь. — Что ж, Руна, раз ты видишь меня чудовищем, — Эйнар злостно ухмыльнулся. — То я стану им для тебя.