Часть 2: Призрак прошлого.

Утро принесло с собой спасительный туман и тяжелую голову. Кофеин, акрил и запах растворителя — вот мой настоящий мир. В художественном институте никто не задает лишних вопросов, если у тебя синяки под глазами и ты три часа подряд яростно втираешь краску в холст. И именно это утро началось с того, что я провалила просмотр. — Огура-сан, — голос Ямамото-сенсея был мягким, но в нём чувствовалась та особая вежливость, которая хуже любой критики, — Техника безупречна. Но где эмоции? Где та самая кокоро, о которой мы говорим на каждой паре? Я стояла перед его столом, глядя на свою работу. Интерьер бани — сложная деревянная конструкция, уходящая вверх, длинные коридоры, призрачный свет из несуществующих окон. Я рисовала это с закрытыми глазами, по памяти, которая не должна была существовать. — Мне казалось, здесь есть настроение, — сказала я, не узнавая собственный голос. Слишком глухой, слишком равнодушный. — Настроение есть, — сенсей поправил очки, — Но это настроение человека, который смотрит на здание издалека. Словно боится войти. Вы ведь понимаете, о чём я? Я понимала. Слишком хорошо понимала. — Я переделаю. — Не нужно переделывать. Нужно понять, что вы рисуете на самом деле. Он вернул мне работу, и я вышла из аудитории, сжимая папку так, что побелели костяшки пальцев.

***

В мастерской пахло масляной краской, скипидаром и чужим творчеством. Я села за свой стол, разложила инструменты и попыталась провалиться в работу, как в тёплую воду. Кисть шла по холсту привычными движениями. Сегодня я не рисовала баню. Сегодня я рисовала реку — широкую, спокойную, с водой такого зелёного оттенка, который бывает только в горах после дождя. На берегу — фигура. Слишком размытая, чтобы можно было разглядеть лицо. Слишком отчётливая, чтобы я могла сделать её ещё более расплывчатой. — Слышали? — голос однокурсниц за моей спиной ворвался в тишину мастерской, как назойливая муха, — На гидрологию перевели какого-то красавчика. Говорят, японец, но вырос где-то за границей. Такой весь… не от мира сего. — Это как? — Ну, знаешь, порода. Дорогая одежда, но смотрит так, будто видит что-то, чего другие не замечают. И волосы длинные, собраны в хвост. Моя кисть дрогнула. Зелёная линия ушла в сторону, ломая берег. — И имя какое-то странное, — продолжала вторая, — То ли Хаято, то ли Хакуяку… Я поставила кисть в банку с растворителем. Звук получился громче, чем хотелось. Девушки замолчали, бросили в мою сторону быстрый взгляд, но ничего не сказали. Ледяная принцесса не интересуется сплетнями. Ледяная принцесса слишком занята своим искусством. Я уставилась на холст. Зелёная река смотрела на меня в ответ. Совпадение. Просто совпадение.

***

В обеденный перерыв староста поймал меня у выхода. — Огура, ты сегодня вообще ела? — он говорил со мной с той фамильярной заботой, которую позволяют себе люди, считающие, что имеют право на твоё время. Я не помнила, чтобы давала ему такое право, — Пошли с нами, там рядом кафе открыли. Я хотела отказаться, но тело предательски напомнило, что последний раз я ела вчера днём. Кофе и сигареты, которые я даже не курила — не еда. — Ладно. Компания собралась привычная: староста Кэндзи, Миюки с её вечным блокнотом в цветах, Рика, которая говорила слишком громко и слишком быстро, и пара ребят с соседнего курса. Мы заняли столик у окна в кафе с дурацким названием «Апельсиновая кошка», и я заказала чёрный кофе и рисовый треугольник с лососем, который даже не собиралась есть. — …и вот он идёт по коридору, а все девушки с факультета дизайна просто выстроились в шеренгу, — Миюки рассказывала очередную историю про загадочного новенького, но я слушала вполуха, разглядывая разводы на своей чашке. — Да брось, не может быть настолько красивым, — Кэндзи отмахнулся, но в его голосе чувствовалась ревность. — Может, может! — Рика чуть не подпрыгнула на стуле, — Я своими глазами видела! Высокий, плечи широкие, волосы длинные, зелёные глаза… Я замерла. — …и одет как с обложки журнала, но при этом такое чувство, будто костюм на нём — это маскировка. Как будто на самом деле он должен быть в чём-то совершенно другом… — Например, в кимоно? — поддела Миюки. — Да хоть в кимоно! Главное, что он… — Девочки, вы как сороки, — Кэндзи раздражённо откинулся на спинку стула, — Если он такой невероятный, почему вы до сих пор не у его ног? — Так он смотрит так, будто ищет кого-то, — вдруг тихо сказала Рика, — Серьёзно. Проходит мимо, даже не замечает, как на него пялятся. Будто здесь нет ничего, что могло бы его заинтересовать. Я сделала глоток кофе. Горько. Правильно. Гул в кафе стал громче. Кто-то на входе громко рассмеялся, кто-то ахнул, и волна этого шума докатилась до нашего столика, заставив Миюки вытянуть шею. — Ой, кажется, он здесь! — прошептала она с таким восторгом, будто речь шла о встрече с призраком. Я не хотела смотреть. Я заставила себя не смотреть. Но взгляд скользнул в сторону входа сам, без моего разрешения, как это бывает, когда чувствуешь на себе чужое внимание. Он стоял у стойки, ожидая заказ. Не в пальто. Не в костюме. Тёмные брюки, серая водолазка, облегающая плечи, и лёгкая рубашка, накинутая сверху — небрежно, но так, что каждая складка выглядела продуманной. Длинные волосы сегодня были распущены — они падали на плечи тёмно-зелёным водопадом, и в свете кафе отливали хной. Он держал в руках бумажный стаканчик и смотрел в окно, словно город за стеклом был интереснее всего, что происходило внутри. А потом он повернул голову. И наши взгляды встретились. Те самые глаза. Изумрудные. Спокойные. И в них — то же самое выражение, что и прошлой ночью: будто я была единственным, что имело значение в этом кафе, в этом городе, в этой жизни. Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто смотрел. Моё сердце пропустило удар. — Огура, ты чего? — голос Кэндзи прозвучал откуда-то издалека, — Ты побледнела. — Всё нормально. Я поднялась. Стул скрипнул по полу, привлекая внимание, но я не оглядывалась на реакцию компании. Схватила со стола свой стаканчик с остывшим кофе, закинула сумку на плечо. — Ты куда? — Кэндзи схватил меня за запястье, и я едва сдержалась, чтобы не выдернуть руку, — Ещё даже не ела. — Курить, — бросила я, не глядя на него. — Но ты же не куришь! Я уже шла к выходу. Всё внутри сжалось в тугой узел — где-то в груди, в горле, в кончиках пальцев. Ноги несли сами, не спрашивая разрешения. — Огура! — крикнул Кэндзи в спину, — Ты серьёзно? Ты вообще никогда не… — Значит, начну! — бросила я через плечо, не оборачиваясь. Голос вышел резче, чем хотелось, и я услышала, как Миюки шёпотом спросила:

«Что с ней?»

Я вылетела на улицу, и дверь кафе захлопнулась за мной, отрезая любопытные взгляды. Воздух обжёг лёгкие — не холодный, нет, просто слишком здесь. Слишком настоящий. В кафе было душно от чужого внимания, от этих перешёптываний, от его взгляда, который я чувствовала даже спиной. Я отошла к стене, прислонилась к холодному камню и закрыла глаза. В голове билась одна мысль, глупая, детская, невозможная: Он здесь. Я не знала, зачем он здесь. Не знала, почему выглядит именно так, как я помнила — только взрослее. Не знала, почему смотрит на меня так, будто мы знакомы тысячу лет, а не встретились впервые прошлой ночью. Я не знала ничего. Я только знала, что если сейчас открою глаза и увижу его рядом, я сорвусь. Крикну. Или заплачу. Или сделаю что-то, о чём потом буду жалеть. Я заставила себя дышать. Раз, два, три. Счёт, как в детстве, когда я боялась темноты и считала до ста, пока страх не отступал. Я открыла глаза. Улица была пуста. Только редкие прохожие, солнце, бликующее на витринах, и где-то далеко — звуки города. Я выдохнула. Кофе в стаканчике давно остыл, но я всё равно сделала глоток. Горько. Правильно. Я не обернулась, чтобы проверить, стоит ли он у окна кафе и смотрит ли мне вслед. Я просто пошла обратно в мастерскую, оставив нетронутый рисовый треугольник на столе и недоумённые взгляды однокурсников за спиной.

***

Следующие две недели я жила в режиме, который сама называла «реабилитация». Вставала в семь. Завтракала под мамины вздохи:

«Ты наконец-то начала нормально питаться?»

Ехала в институт. Занятия. Мастерская. Обед с однокурсниками, во время которого я научилась кивать в нужных местах и не слушать. Вечером — мастерская которую снимал для меня отец в промышленном районе, потом домой. Душ. Сон. Ровно. Спокойно. Предсказуемо. Никаких переулков. Никаких ночных прогулок. Никаких странных мужчин в светлых пальто. Я почти поверила, что всё возвращается на круги своя. — Огура, у тебя сегодня даже цвет лица лучше, — заметил Кэндзи, когда мы выходили после пары по истории искусства, — Выспалась? — Что-то вроде того. — А то после того случая в кафе мы думали, ты заболела. Ты так резко ушла… — Устала, — отрезала я, не давая ему возможности копать дальше, — Переходный период. Он хмыкнул, но ничего не сказал. Хороший мальчик Кэндзи. Не лезет, если видят, что не рады. В мастерской я снова взялась за холст с рекой. Но теперь я писала её иначе — не с закрытыми глазами, не по памяти, которая жгла изнутри. Я изучала её. Каждый изгиб берега. Каждый блик на воде. Я раскладывала её на слои и оттенки, превращая из воспоминания в учебное пособие. Технически. Безопасно. Правильно. — Огура-сан, — Ямамото-сенсей подошёл ко мне во время перерыва, остановился за спиной, разглядывая работу, — Это та же река? — Да, сэнсэй. Я решила переосмыслить. — Переосмыслить, — он задумчиво поправил очки, — Интересный подход. Но скажите мне: если вы так стараетесь сделать её просто рекой, почему вода всё равно получается зелёной? Реки в средней полосе обычно… коричневатые. Или синие. Но не изумрудные. Я замерла с кистью в руке. — Это мой художественный выбор. — Художественный выбор, — повторил он, и в его голосе мне почудилась лёгкая насмешка, — Что ж, возможно, вы правы. Искусство не обязано быть точным. Оно должно быть честным. Он отошёл к следующему студенту, а я осталась сидеть, глядя на зелёную воду, которая никак не хотела становиться коричневой. Честным. Я перевернула холст лицом к стене.

***

Слухи о новеньком с гидрологии постепенно утихли. Или я просто научилась их не слышать. — Говорят, он вообще не появляется на парах, — сообщила Миюки за обедом, и я автоматически кивнула, хотя не слушала, — Как перевели, так и исчез. Может, он был просто галлюцинацией? — Или перевели обратно, — пожала плечами Рика, — Такие кадры долго не задерживаются. Я откусила рисовый шарик и почувствовала, что могу его проглотить. Без комка в горле. Без дрожи в руках. Просто галлюцинация. Я почти засмеялась. Вот так моя детская вера в чудеса превратилась в детскую же паранойю. Я настолько привыкла рисовать выдуманное лицо, что теперь видела его везде, где он был неуместен. В переулке. В кафе. В каждом тёмном волосе на лекции. Я больна. И болезнь называется «не могу отпустить прошлое, которого не было». — Огура, ты чего улыбаешься? — Кэндзи смотрел на меня с подозрением. — Ничего. Просто… показалось. Вечером я вышла из института, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в оранжево-розовые полосы. В руках — папка с набросками, в сумке — ключи, в голове — пустота, которую я так долго учила себя поддерживать. Главные ворота университета были почти пусты. Пара студентов курила у скамейки, кто-то говорил по телефону, урча двигателем отъезжало такси. А у самого выхода, прислонившись к чёрной машине, стоял он. Я увидела его за десять шагов и внутренне сжалась, как пружина. Но не остановилась. Не свернула. Я продолжала идти, глядя строго перед собой, делая вид, что его не существует, что это просто очередное совпадение, очередная игра моего больного воображения. Мои пальцы до боли впились в ручку папки. Я почти прошла мимо. Почти. — Ты снова убегаешь, Тихиро. Голос прозвучал ровно, без упрёка, но от него по спине пробежал холод, а сердце пропустило удар. Я остановилась как вкопанная. Ноги отказались слушаться. Я смотрела прямо перед собой на дорогу, на редкие машины, на горизонт, куда-то угодно, только не на него. — Я вас не знаю, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. Это взбесило меня больше всего. Я выстроила стены, я научилась быть льдом, я поклялась себе, что больше никогда не позволю никому видеть меня слабой, — И я не давала вам повода называть меня по имени. Тишина. Я чувствовала, как он смотрит. Этот взгляд — тяжёлый, древний, пробирающий до костей — он давил на плечи, на затылок, на рёбра, заставляя хотеть одного: обернуться. Я не оборачивалась. Послышался тихий шорох — он оттолкнулся от машины. Шаги. Один, второй, третий. И вот он уже рядом, так близко, что я чувствую холод, исходящий от него, смешанный с ароматом озона, который бывает только перед сильной грозой. Воздух вокруг стал тяжелее, плотнее, будто перед дождём, хотя на небе не было ни облака. Я задержала дыхание. — Ты рисовала меня двенадцать лет. Он не спрашивал. Он утверждал. — Каждую линию, каждый изгиб, — голос низкий, бархатный, и в нём нет сомнений, — Ты звала меня у того туннеля, пока не решила, что я — ложь. Я сжала зубы так сильно, что заныла челюсть. Как он знает? Откуда он может знать? Я не рисовала его лицо ни разу за последние два года. Я перестала. Я выкинула все старые скетчбуки, закрасила холсты, уничтожила доказательства своей детской глупости. Никто не видел этих рисунков. Никто не мог знать. Кроме меня. И кроме того, кто был на них. Его рука легла на мою ладонь — ту, что сжимала папку. Пальцы длинные, холодные, но не ледяные, а живые, сильные. На этот раз он не позволил мне отстраниться. Просто держал — не сжимая, не удерживая, но так, что я чувствовала каждое прикосновение, каждый миллиметр, где его кожа касалась моей. — Ты выросла, Сэн. Я подняла голову. Его лицо было так близко, что я видела каждую деталь. Острые скулы, прямой нос, губы, которые когда-то, в другой жизни, шептали мне:

«Не бойся, я защищу тебя»

И глаза. Изумрудные, с вертикальными зрачками, которые я всегда прятала на портретах, потому что боялась, что никто не поверит в их существование. В них не было сомнений. Не было вопроса. Только уверенность, спокойная, древняя, как течение реки, которая текла задолго до того, как появились города, и будет течь после того, как они исчезнут. — Я обещал, что мы встретимся, — сказал он, — И я здесь. Ветер шевельнул его волосы, и они упали на плечи тёмно-зелёной волной, пахнущей лесом и водой. Я смотрела в его глаза, и где-то глубоко внутри, под слоями льда и бетона, которые я выстроила за семь лет, что-то треснуло. Я не знала, что сказать. Не знала, верить ли. Не знала, что будет, если я поверю. Я только знала, что не могу отвести взгляд. — Реки не умеют лгать, Тихиро. Я обещал, что мы встретимся. И я здесь. Я смотрела в его глаза. В эти изумрудные глаза с вертикальными зрачками, которые я рисовала сотни раз, которые снились мне по ночам, которые я заставляла себя забыть. А потом я сделала то, что умела лучше всего. Я рассмеялась. Негромко, с лёгкой насмешкой, как смеются над неудачной шуткой. Я высвободила руку из его пальцев — он не удерживал, и это было даже обидно, будто он знал, что я отдёрну ладонь, и не собирался мешать. — Слушай, — я отступила на шаг, восстанавливая дистанцию. Взгляд стал холодным, голос — ровным, как хорошо отточенный лёд, — Я не знаю, кто ты и откуда выкопал эту историю. Может, ты копнул мои старые скетчбуки. Может, моя мать рассказала кому-то, а ты услышал. Может, ты просто псих, который решил, что красивая легенда сработает. Я говорила быстро, не давая ему вставить ни слова. Слова лились сами, и чем больше я говорила, тем легче становилось. Потому что это было знакомо. Это было безопасно. — Но позволь мне кое-что прояснить, — я ткнула пальцем в его сторону, не касаясь, но почти, — Мне двадцать два. Я учусь на четвертом курсе художественного. У меня нет времени на фэнтези про речных духов и девочек, которые ждут принцев. Эта история осталась там, — я махнула рукой в сторону, где-то далеко, где был тот самый туннель, к которому я больше не ходила, — В детстве. И она останется там. Он слушал. Молча. Не перебивал. И это бесило ещё больше. — Ты говоришь, что я рисовала тебя двенадцать лет? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри всё кипит, но голос остаётся ледяным, — Да, рисовала. Знаешь почему? Потому что у детей, которые переживают стресс, бывают навязчивые образы. Это называется психологическая травма. Я ходила к психологу два года, чтобы разобраться с этим. И знаешь, что она мне сказала? Я замолчала, ожидая, что он спросит. Он не спросил. Просто смотрел, и в его взгляде не было ни обиды, ни разочарования. Только спокойствие. — Она сказала, что я создала идеальный образ защиты, — продолжила я, и голос дрогнул ровно настолько, чтобы я успела это заметить. Я быстро заглушила дрожь, — Мальчика, который придёт и спасёт. Который никогда не врёт. Который всегда держит слово. Которого… — я запнулась, но пересилила себя, — …которого на самом деле не существует. Я выдохнула. Плечи напряжены, пальцы снова впились в папку. — Так что извини. Ты красиво одет, у тебя приятный голос, и ты, видимо, хорошо подготовился. Но я больше не та девочка, которая верит в сказки. Я развернулась, чтобы уйти. — Тихиро. Голос остановил меня. Не потому, что он был громким — он был тихим. Спокойным. Таким, от которого хочется слушать, даже если не хочешь. — Ты права. Я замерла, не оборачиваясь. — Ты не та девочка, — его голос звучал за спиной, ровно, без обиды, — И я не тот мальчик. Тишина. Я чувствовала, как он стоит там, в паре метров. Не приближается. Не давит. — Я опоздал, — сказал он просто, — На семь лет. И я знаю, что слова ничего не изменят. Ты имеешь право злиться. Имеешь право не верить. Имеешь право назвать меня психом и уйти. Пауза. Я слышала, как он вздохнул — первый раз за весь разговор. — Но я здесь. И я не уйду снова. Я стояла, глядя на дорогу. Внутри всё кипело, и я ненавидела этот кипяток. Я учила себя не чувствовать. Не ждать. Не надеяться. А теперь этот человек — этот псих, этот красивый призрак из моего детства — приходил и говорил такие слова, от которых стены трещали. — Я не прошу верить мне сейчас, — его голос стал мягче, — Я прошу только одного. Я не оборачивалась. Не спрашивала, чего. — Не убегай. Сердце пропустило удар. Я сжала зубы, сделала глубокий вдох, развернулась и посмотрела ему прямо в глаза. — Хорошо, — сказала я, и в моём голосе не было ни тепла, ни надежды. Только усталость, — Не убегаю. Я выдержала паузу, разглядывая его лицо. Красивое. Чуждое. Такое знакомое, что хотелось плакать. — Ты сказал, что реки не лгут. А люди — лгут. Постоянно. Каждый день. Я сделала шаг назад. Потом ещё один. — Если ты хочешь, чтобы я поверила — не говори. Докажи. Развернулась и пошла. Быстро, чётко, не оглядываясь. На этот раз он не окликнул меня. Я шла к станции, чувствуя его взгляд спиной, и думала только об одном: я не обернулась. Я не спросила, как его зовут. Я не сказала, что скучала. Я просто ушла. И это была маленькая победа. Я почти зашла в вагон, переваривая разговор, когда рука машинально нырнула в карман пальто в поисках телефона. Пусто. Я похлопала по другим карманам. По сумке. Снова по карманам. — Да чтоб тебя, — прошипела я, останавливаясь посреди тротуара. Телефон остался в мастерской. Я помнила, как положила его на подоконник, когда переворачивала холст лицом к стене. Идиотка. Растеряха. Я так хотела сбежать от него, что забыла собственную голову. Я развернулась и зашагала обратно, мысленно посылая себя куда подальше. С каждым шагом злость росла. На себя. На него. На то, что он заставил меня забыть о вещах, которые действительно имеют значение. Здание института встретило меня пустыми коридорами и гулкой тишиной. Охранник у входа кивнул — он уже привык к студентам, которые вечно что-то забывают. Я поднялась на второй этаж, прошла по длинному коридору к мастерской. Дверь была приоткрыта. Я толкнула её, собираясь схватить телефон и уйти, но замерла на пороге. Он стоял у моего рабочего места. Свет из высокого окна падал на его фигуру, выхватывая из полумрака плечи, распущенные волосы, профиль. Он смотрел на холст, который я перевернула лицом к стене, а теперь — кто-то, снова поставил на мольберт. Мою реку. Зелёную реку, которую я не могла сделать коричневой, сколько ни пыталась. Он не обернулся, когда я вошла. Просто стоял и смотрел. И в этой тишине было что-то такое, что заставило меня забыть о телефоне, о злости, о желании сбежать. — Это была красивая река, — сказал он тихо, — До того, как её засыпали. Я подошла ближе. Сама не знала зачем. Ноги несли сами, пока я не оказалась рядом с ним, глядя на тот же холст. — Я никогда не видела её настоящей, — слова вырвались прежде, чем я успела их остановить, — Только во сне. Только… так. — Ты видела её такой, какой она была, — он повернул голову, и наши взгляды встретились, — До того, как люди решили, что бетон важнее воды. В его голосе не было злости. Только тихая, глубокая печаль, от которой у меня сжалось сердце. — Её засыпали, когда мне было… — он задумался на секунду, — …когда мне было около пары сотен лет по человеческим меркам. До того, как я встретил Юбабу. До того, как стал тем, кем стал. Я смотрела на холст. На зелёную воду, на берег, который я рисовала так часто, что могла бы повторить с закрытыми глазами. — Я думала, это просто сон, — сказала я. Голос стал тише, ушла колючесть, осталась только усталость, — Долгие годы я думала, что это просто… галлюцинация. Способ детского мозга справиться со стрессом. — Твой мозг не врал тебе, Тихиро. Он показывал тебе правду. — Правду, — я усмехнулась, но в усмешке не было насмешки. Только горечь, — Правда в том, что я ждала тебя пять лет. Каждое лето. А потом перестала. Потому что если продолжать ждать — можно сойти с ума. Он молчал. Долго. Я чувствовала, как тяжело ему даётся это молчание, но он не говорил. Не оправдывался. — Я не могу вернуть эти годы, — наконец сказал он, — Я не могу объяснить так, чтобы ты поверила сразу. Но я могу… быть здесь. Теперь. Я посмотрела на него. В полумраке мастерской он выглядел почти обычным. Почти человеком. Только глаза выдавали его — слишком яркие, слишком глубокие, с той древностью, которая не имеет ничего общего с девятнадцатью годами моей жизни. — Ты сказал, что не уйдёшь, — я повернулась к нему всем телом, — Хорошо. Тогда давай поговорим. Но на моих условиях. Он кивнул, не спрашивая, на каких. — В людном месте. Я не собираюсь оставаться с тобой наедине в переулках или пустых мастерских. — Понимаю. — И никакой магии. Никаких фокусов. Я хочу видеть тебя обычным человеком. — Хорошо. — И если в какой-то момент я захочу уйти — я уйду. Без уговоров. Без обещаний. Он снова кивнул, и в уголке его губ мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Твои условия приняты. Я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. — Тогда пошли. Здесь есть кофейня через дорогу. Я развернулась к выходу, но он не двинулся с места. Его взгляд упал на мою сумку — огромную, набитую красками, кистями, скетчбуками, которую я таскала на одном плече, рискуя заработать сколиоз. — Позволь, — он протянул руку, и прежде чем я успела возразить, сумка перекочевала к нему. Он перекинул её через плечо так легко, будто внутри был не набор художника на десять килограммов, а пух. — Я сама могла, — буркнула я, но спорить не стала. Мы вышли в коридор. Я шагала быстро, он — рядом, чуть сзади, не обгоняя, не отставая. Когда мы спустились на первый этаж и вышли из дверей, я почувствовала, как его пальцы коснулись моей руки. Не настойчиво. Не требовательно. Просто — спросили разрешения. Я не отдёрнула. Он сплёл наши пальцы, и его ладонь оказалась тёплой. Я помнила её холодной — тогда, в бане Юбабы, когда он тащил меня за собой по бесконечным коридорам, когда держал за руку, чтобы я не упала. Сейчас она была живой. Мы шли так через двор института. Студентки, курившие у скамейки, проводили нас взглядами. Я слышала приглушённый шепот, но не разбирала слов. Мне было всё равно. Я смотрела прямо перед собой, чувствуя тепло его пальцев, переплетённых с моими, и думала: может быть, я действительно схожу с ума. Может быть, это самый глупый поступок в моей жизни. Может быть, завтра я буду ненавидеть себя за эту слабость. Но сейчас, в этот момент, я не убирала руку.