Часть 10: Река которая вернулась.

Я очнулась от того, что кто-то гладил меня по голове. Маленькие, тёплые пальцы скользили по волосам, путались в прядях, иногда дёргали слишком сильно, но я не могла открыть глаза. Тело было тяжёлым, как камень, руки горели, и где-то на периферии сознания пульсировала боль. — Тихиро проснулась? — голос был детским, сонным, но живым. Мина. — Тише, — другой голос, женский, усталый, — Пусть поспит. — Но она уже два дня спит, мама. Я хочу, чтобы она проснулась. Я открыла глаза. Потолок был белым, знакомым. Люстра с хрустальными подвесками, которую его жена выбирала три месяца. Шторы, которые мама Мины заказала из Италии. Комната отца. Я лежала на диване в гостиной, укрытая пледом. Рядом, на низком столике, стояли чашки с недопитым чаем, тарелка с печеньем, детские рисунки. Мина сидела на полу, положив голову на край дивана, и смотрела на меня огромными карими глазами. Живыми. Чистыми. Без черноты. — Тихиро! — она взвизгнула, когда увидела, что я смотрю на неё, — Ты проснулась! Мама, папа, она проснулась! Она бросилась мне на шею, и я зашипела от боли — руки горели огнём. Мина отпрянула, испуганно глядя на мои ладони. — Ой, у тебя кровь… Я посмотрела на свои руки. Они были в ранах. Глубокие, красные полосы пересекали ладони, запястья, поднимались выше, к локтям. Кровь кровь под бинтами запеклась, смешалась с чем-то чёрным, что уже не было нефтью, а просто грязью. Я помнила. Каждую нить, которую рвала. Каждую рану, которая открывалась под чёрными путами. Каждую каплю крови, которую я отдавала, чтобы разрушить ядро. Я помнила всё. Вода. Чёрная жижа. Кристаллы душ. Юбаба, которая кричала на балконе. Клетка, рухнувшая на мраморный пол. И его руки. Прежде чем я провалилась в темноту, я почувствовала, как кто-то схватил меня. Сильные пальцы сжали мои запястья, не давая уйти, не давая исчезнуть, не давая снова провалиться в воду, которая тянула меня на дно. — Держись, — голос был хриплым, чужим, но я узнала бы его где угодно, — Тихиро, держись. Я здесь. Я больше не отпущу. Я помнила его шёпот. Помнила, как его голос срывался, как он говорил слова, которые я не могла разобрать, но чувствовала каждое. Прости. Прости, что не пришёл. Прости, что заставил ждать. Прости, что не смог защитить. Прости. Я помнила, как его пальцы сжимали мои, как он тянул меня наверх, из темноты, из воды, из этого кошмара, который едва не стал моим домом. — Тихиро? — голос отца вырвал меня из воспоминаний. Он стоял в дверях спальни, в помятой рубашке, с тёмными кругами под глазами, — Ты как? Врач сказал, что это просто сильное истощение, но раны… откуда раны? Я не ответила. Я смотрела на свои руки, на кровь, на шрамы, которые останутся навсегда. Я помнила всё. И я знала, куда мне нужно идти. Поэтому вскочила с дивана. — Тихиро! — отец шагнул ко мне, но я уже была в прихожей, — Что ты делаешь? Ты не можешь… Я не слушала. Я натягивала ботинки, не завязывая шнурки, хватала куртку, которая висела на вешалке. Руки болели, но я не чувствовала боли. Я должна была идти. — Тихиро, остановись! — отец схватил меня за плечо, но я вырвалась. Я не слышала его. Я не видела ни его, ни Мину, которая плакала на диване, ни его жену, которая замерла в дверях кухни с полотенцем в руках. Я выбежала в коридор, спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта. Шаги гремели в ушах, сердце колотилось где-то в горле, но я бежала. Спотыкалась, падала, снова поднималась. Колени были разбиты, но я не чувствовала. Я вылетела на улицу, вдохнула холодный воздух, и поняла, что не знаю, как туда добраться. Озеро. Река. То место, где когда-то был Хаку. Я не знала адреса, не знала названия, не знала, существует ли оно ещё где-то на картах. Я стояла посреди тротуара, тяжело дыша, чувствуя, как отчаяние поднимается из груди, сжимает горло, застилает глаза слезами. — Тихиро! — отец выбежал за мной, на ходу натягивая куртку, — Ты не в себе. Ты потеряла много крови, тебе нужно в больницу, нужно… — Ключи, — я развернулась к нему, — Папа, дай мне ключи от машины. Он замер. — Что? — Машина. Твоя машина. Мне нужно… — я запнулась, потому что не знала, как объяснить. Не знала, как сказать, что я должна найти реку, которая была засыпана двадцать лет назад. Что я должна найти его. Что если я не пойду сейчас, то потеряю его навсегда. Отец смотрел на меня долго. В его глазах было беспокойство, страх, непонимание. Но потом его лицо изменилось. Он вдруг стал серьёзным, сосредоточенным, и я увидела в нём того человека, который когда-то вёл машину по лесной дороге, не зная, что везёт семью в другой мир. — Кохакугава, — сказал он тихо, — Ты туда? Я замерла. — Откуда ты… — Ты была маленькой, слишком маленькой, когда мы там были — года 2–3, не больше, — он достал ключи из кармана, протянул мне, — Когда мы с твоей матерью отвлеклись, а ты упала в воду, я до сих пор помню тот ужас, когда увидел, как тебя уносит течение. Он говорил, и я смотрела на него, не веря своим ушам. — Когда ты вернулась из того туннеля, ты говорила только об этом. О реке. О драконе, который оберегал то озеро. Я думал, это просто детская фантазия. Но потом… потом я узнал, что ту реку засыпали почти сразу, как мы оттуда уехали. Ты не могла её помнить. Но ты рисовала её так, будто она всё ещё есть. Он сжал мои пальцы, и я почувствовала тепло его рук. — Я хотел показать тебе. Закончили только на прошлой неделе. Не успел. Я смотрела на него, не понимая. — Что ты сделал? — Там теперь жилой квартал, — сказал он, и в его голосе появилась гордость, которую я не слышала в нём много лет, — Компания, которая его строила… я был одним из инвесторов. Я настоял, чтобы они восстановили русло. Сделали искусственную реку, но с истоком из природного источника. Водопад в лесу, ты помнишь? Я помнила. Я помнила всё. Я схватила ключи и побежала к машине. Машина отца — мощный внедорожник — взревела под моими руками. Я ехала долго, нарушая все правила, вжимая педаль в пол. Руки горели, кровь сочилась сквозь бинты, которые кто-то наложил, пока я спала, но я не чувствовала боли. Я мчалась туда, где много лет назад была засыпана река Кохакугава. Где в гуще леса был тот самый туннель. Дорога петляла между холмами, и я узнавала каждый поворот. Вот здесь мы остановились перекусить. Вот здесь я впервые увидела статую, которая показалась мне живой. Вот здесь отец свернул не туда, и мы оказались перед туннелем, которого не было на карте. Я затормозила на обочине, когда дорога упёрлась в шлагбаум. За ним — элитный жилой квартал, какие строят в пригороде Токио: аккуратные дома, подстриженные газоны, идеальные дорожки. Но я смотрела не на дома. Я смотрела на реку. Она протекала через весь квартал, широкая, полноводная, с чистейшей водой, которая отражала небо. Вдоль берега были высажены плакучие ивы, их ветви касались воды, создавая зелёный тоннель. По течению плыли карпы — золотые, красные, белые — они двигались медленно, важно, как будто знали, что эта вода принадлежит им. Люди — или те, кто ими руководил — восстановили русло. Не просто восстановили — они вернули ему жизнь, сделав всё гораздо лучше, чем было до разрушения. Я вышла из машины и пошла вдоль реки. Ноги несли сами, сердце билось где-то в горле. Я шла мимо каменных фигур львов-хранителей, которые стояли на мосту, мимо аккуратных дорожек, мимо скамеек, где сидели люди с детьми. Они не видели того, что видела я. Они не знали, что эта река когда-то была домом для духа. Для дракона, который ждал девочку двенадцать лет. В центре квартала, там, где река расширялась, образуя небольшое озеро, стояла статуя. Мраморная, высокая, она изображала дракона, свернувшегося кольцами, с мордой, повёрнутой к небу. Чешуя была вырезана с такой точностью, что казалась живой, а глаза — из тёмного камня — смотрели куда-то вдаль, за горизонт. Он был точно таким как я его рисовала, видимо отец взял у меня один из рисунков, и именно он стала прототипом. Нигихаями Кохаку Нуси — хозяин янтарной реки. Я смотрела на статую, и слёзы текли по щекам. Это был он. Таким я его помнила. Таким я рисовала его сотни раз. Таким он вернулся ко мне после двенадцати лет ожидания. Я побежала дальше. Вверх по течению, туда, где река уходила в лес, туда, где когда-то был водопад. Я бежала, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. Бинты на руках пропитались кровью, но я не чувствовала боли. Водопад был там. Небольшой, но шумный, он падал с каменного уступа, разбиваясь о валуны, разлетаясь тысячами брызг. Вода здесь была ледяной, чистой, она пахла лесом и свободой. Я сбросила ботинки, куртку и шагнула в воду. Холод обжёг ноги, поднялся выше, к коленям, к поясу. Я шла вперёд, к водопаду, туда, где вода падала с высоты, скрывая за собой что-то, что я должна была увидеть. — Хаку! — закричала я, но шум воды заглушал мой голос, — Хаку! Я подошла к водопаду вплотную. Вода била по лицу, заливала глаза, но я не закрывала их. За толщей воды я видела что-то — тень, силуэт, который не мог быть камнем. Я протянула ладонь. Пальцы коснулись воды, холодной, живой. И в этот момент из-за водопада появились руки. Они обхватили мои запястья — там, где были раны, где всё ещё сочилась кровь — и я почувствовала, как боль уходит. Не сразу, не вся, но её становилось меньше. Руки были сильными, но нежными. Они держали меня так, будто я была чем-то драгоценным, что нельзя разбить. — Рано, — голос прозвучал из-за воды, тихий, но я услышала каждое слово, — Тебе рано снова в мир духов, Тихиро. Я хотела ответить, но не смогла. Слёзы душили меня, слова застревали в горле. Я шагнула вперёд, навстречу воде, навстречу ему. Водопад расступился. Он стоял за ним, в нише, выточенной водой за сотни лет. Его одежда была не той, в которой он был у Юбабы — не лохмотья, не разорванный костюм. На нём было кимоно. Не то, детское, которое я помнила из бани. Другое — тёмно-зелёное, как хвоя в сумерках, с вышитыми драконами, которые вились по рукавам, по спине, по груди. Волосы были распущены, и вода стекала по ним, переливаясь в свете, который шёл откуда-то из глубины. Он был красивым. Не той холодной, недосягаемой красотой, которая пугала меня в первые дни. Другой. Живой. Настоящий. — Тихиро, — сказал он, и его голос был тёплым, как летний дождь. Я бросилась к нему. Я обвила его шею руками, прижалась к нему, чувствуя, как его руки смыкаются на моей спине, прижимают ближе, не дают упасть. Он был тёплым — я помнила его холодным, помнила, как боялась, что он исчезнет, если я коснусь. Сейчас он был живым, настоящим, и я чувствовала каждый его вдох, каждое биение сердца. — Дурак, — прошептала я, и голос сорвался, — Дурак, идиот, кретин. Ты обещал. Ты сказал, что придёшь. Ты сказал, что реки не лгут. А ты… ты… Он молчал. Только прижимал меня крепче, и я чувствовала, как его пальцы скользят по моим волосам, по спине, по рукам — там, где были раны. — Я ненавижу Тэнгу, — прошептала я, — Я ненавижу его за то, что он сделал с тобой. За то, что он украл меня. За то, что он… что он целовал меня, что он касался меня, что он… — Тише, — его губы коснулись моего лба, и я замолчала, — Ты вырвалась. Ты сняла его метку. Ты разрушила ядро. Ты спасла себя сама. — Я звала тебя, — я снова заплакала, и слёзы смешивались с водой на моём лице, — Я кричала твоё имя, а ты не пришёл. Я думала, что ты снова меня бросил. — Я слышал, — его голос был едва слышен, — Я слышал каждый твой крик. Я рвал цепи, я бился в стенки клетки, но не мог выйти. А потом ты упала. Ты упала в воду, и я… я не знал, что делать. Я думал, что потерял тебя. Он замолчал, и я увидела, как его глаза стали влажными. — Ты заставил меня ждать, — я ударила его кулаком в грудь, но сил не было, и удар получился слабым, детским, — Ты обещал, что придёшь на выставку. Ты не пришёл. Ты сказал, что будешь рядом. Ты исчез. Ты… — Прости, — его голос был тихим, и я чувствовала, как его дыхание касается моих волос, — Прости, Тихиро. Я не мог. Я хотел, но не мог. — Знаю, — я всхлипнула, сильнее прижимаясь к его шее, — Знаю. Я видела. Юбаба… она… — Не говори, — он отстранился, взял моё лицо в ладони, и я увидела его глаза. Изумрудные, живые, в них не было льда — только тепло, только боль, только любовь, которую я так долго боялась принять, — Я знаю. Ты всё видела. Ты всё сделала. Ты спасла меня. Спасла Мину. Спасла себя. — Я не спасала себя, — я снова уткнулась ему в плечо, чувствуя, как дрожит моё тело от холода и слёз, — Я думала, что умру там. Я думала, что не успею. Я думала, что ты… — Я здесь, — он обнял меня крепче, и я чувствовала, как его тепло разливается по телу, согревая, успокаивая, — Я здесь. Я больше никуда не уйду. — Обещаешь? — я подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Обещаю, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни холода, ни насмешки. Только нежность. Только обещание, которое не может быть нарушено. Я хотела сказать ему что-то ещё. Хотела поругать, обвинить, высказать всё, что копилось во мне двенадцать лет. Но слова не шли. Только слёзы, только дрожь, только желание быть ближе, чувствовать его тепло, слышать его дыхание. Я снова прижалась к его шее, чувствуя, как вода стекает по моим волосам, по его плечам, смешивается, уходит вниз, в реку, которая когда-то была потеряна, а теперь обретена снова. — Дурак, — прошептала я снова, и в этот раз в моём голосе не было злости. Только усталость. Только облегчение. Только любовь. Он усмехнулся. Я чувствовала, как его грудь вздымается от смеха, как его руки скользят по моей спине, прижимая ближе. — Я знаю, — сказал он. Я подняла голову, чтобы ответить, чтобы снова обвинить его в чём-то, чтобы не дать ему расслабиться. Он поцеловал меня. Не так, как в студии — бережно, изучающе. И не так, как Тэнгу — жадно, собственнически. Он целовал меня так, как будто я была водой, которую он искал тысячу лет. Как будто я была рекой, которая текла в его венах. Как будто я была домом, в который он наконец вернулся. Я чувствовала его пальцы в своих волосах, его дыхание на своих губах, его сердце — оно билось в такт моему, и я не знала, где заканчиваюсь я и начинается он. Когда он отстранился, я открыла глаза. Его лицо было близко — так близко, что я видела каждую ресницу, каждую каплю воды на его коже. — Тихиро, — сказал он, и в его голосе было что-то, что я не слышала раньше. Нежность, которая не требует ничего взамен. — Кохаку, — ответила я, и имя прозвучало легко, как выдох. Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Вода вокруг нас текла, не останавливаясь. Водопад шумел, и в его шуме мне слышалось что-то древнее, что-то живое. Река просыпалась. Я стояла в ледяной воде, в разорванной одежде, с окровавленными руками, прижавшись к нему, и чувствовала, как дрожь отпускает. Как страх уходит. Как двенадцать лет ожидания, боли, сомнений растворяются в этой воде, уносятся течением, исчезают навсегда. — Я больше не отпущу тебя, — сказал он тихо. — И не надо, — ответила я.