Часть 9: Финальный расчёт.

Я открыла глаза. Пол подо мной был холодным, знакомым. Пахло масляной краской, скипидаром, засохшим акрилом. Я лежала на дощатом полу своей студии, скрючившись, как кукла, которую бросили в угол. Платье — то самое, чёрное шёлковое — было разорвано, испачкано в чём-то тёмном, липком. Моя кровь. Она текла по шее, по плечам, стекала ниже, оставляя тёмные дорожки на бледной коже. Я подняла руку. Мастихин был всё ещё зажат в пальцах — стальной, острый, испачканный в чёрном. Я разжала руку, и он упал на пол с глухим стуком. Боль вернулась. Метка на шее горела — теперь уже не чужой магией, а моей собственной раной. Я провела пальцами по коже и почувствовала корку запёкшейся крови. Глубоко. Но не смертельно. Я не хотела умирать. Я хотела… Я встала. Ноги дрожали, комната плыла перед глазами, но я держалась. Я шагнула, оставляя на полу кровавый след. Ещё шаг. Ещё. Студия была такой же, как я её оставила — холсты у стен, банки с кистями, старый диван, чашка недопитого чая. Всё на месте. Только меня не было здесь целую вечность. Я подошла к зеркалу. Оно стояло в углу, как всегда — массивная рама из тёмного дерева, гладкая поверхность, в которой медленно плыли облака. Я ударила по нему ладонью. Стёкла не было — только прохладная, зыбкая поверхность, которая поддавалась, но не пропускала. — Дзэниба! — крикнула я, — Дзэниба, ответь мне! Облака дрогнули, но не разошлись. Я ударила снова — сильнее, оставляя на гладкой поверхности кровавый отпечаток. — Верни меня туда! Я должна знать! Я должна вытрясти из него ответы! Что за сделка? Что с Хаку? Дзэниба! Ничего. Я била по зеркалу, пока не выбилась из сил. Облака кружились, но не открывали проход. Дзэниба не отвечала. Бо не появлялся. Безликий не выходил из теней. Я стояла перед зеркалом, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стекает по груди, а слёзы — по щекам. — Пожалуйста, — прошептала я, прижимаясь лбом к холодной поверхности, — Пожалуйста, не оставляйте меня. Я не могу снова потерять его. Не после того, как… Я не договорила. Сзади раздался шорох. Я обернулась. Из картины выходила Дзэниба. Та самая, которую я рисовала месяц назад. Она стояла на мольберте у стены — я так и не отвезла её в галерею, оставила здесь, потому что она была слишком личной. На холсте был дом Дзэнибы, веранда, старушка за прялкой, Бо с мотком пряжи, Безликий в углу. И чайник, который сам наливал чай. Сейчас картина была пустой. Только пейзаж — дом, веранда, туман над болотом. А Дзэниба стояла на полу моей студии, маленькая, седая, в простом кимоно, и смотрела на меня с той мудрой печалью, которую я видела только в её глазах. — Тихиро, — сказала она, и голос её был тёплым, как летний дождь, — Ты вся в крови. — Не важно, — я шагнула к ней, — Скажи мне. Сделка. Что за сделка? Тэнгу сказал… он сказал, что отдал Хаку Юбабе. Что она ждала этого. Это правда? Дзэниба молчала. В её руках не было нити. Только пустые, старые руки, которые видели больше, чем я могу представить. — Пожалуйста, — мой голос сорвался, — Я должна знать. — Он не пришёл на выставку, — тихо сказала она, — Ты звала. Ты ждала его, а он не пришёл. Ты думала, он бросил тебя. Снова. Я замерла. — Он не мог прийти, Тихиро. Тэнгу пришёл к Юбабе за три дня до твоей выставки. Предложил сделку: Хаку — ей, ты — ему. Юбаба ждала этого момента двенадцать лет. Она не могла отказаться. — Но Хаку… он сильный. Он бы не… — Он сильный, — Дзэниба кивнула, — Но он не бессмертный. Его реки нет уже много лет. Он восстанавливал себя по крупицам, чтобы вернуться к тебе. А Юбаба ждала. И Тэнгу знал это. Она подошла ближе, и я почувствовала её запах — травы, сушёные цветы, что-то старое и доброе. — Он пришёл в галерею не смотреть на твои картины, не чтобы продать их, Тихиро. Он пришёл забрать тебя. И он знал, что Хаку не сможет помешать. — Но вы… — я оглянулась на зеркало, на пустую картину, на студию, где было так тихо, — Вы пришли. Бо пришёл. Духи пришли. Почему вы не… — Мы пришли, потому что ты позвала, — Дзэниба коснулась моей щеки, и её пальцы были сухими, тёплыми, живыми, — Ты позвала не именем. Ты позвала кровью. Ты резала метку, и каждый твой удар отзывался в наших мирах. Мы не могли не прийти. — Тогда верните меня! — я схватила её за руки, — Верните меня туда, я заставлю его сказать, где Хаку, я… — Не надо, — голос Дзэнибы был мягким, но твёрдым, — Ты уже победила, Тихиро. Ты вырвалась. Ты сняла метку. Тэнгу не получил тебя. А Хаку… Она замолчала. — Что? — я чувствовала, как сердце уходит в пятки, — Что с Хаку? — Юбаба держит его в купальнях, у меня не получилось его найти, — Дзэниба посмотрела мне в глаза, и в её взгляде была правда, — Он жив. Но он не может уйти. Сделка заключена. Пока Тэнгу не нарушил свою часть — а он её нарушил, потому что не получил тебя, — Сделка не может быть разорвана. Я стояла, чувствуя, как кровь стекает по груди, как слёзы — по лицу. — Я пойду к ней, — сказала я, — Я пойду к Юбабе. Я вытащу его. — Как? — Дзэниба не спорила. Она просто смотрела. — Не знаю. Но я не брошу его. Не после того, как он ждал меня двенадцать лет. Не после того, как… Я запнулась. Вспомнила его руки на своих волосах. Его губы на своих губах. Имя, которое я шептала в темноте, зная, что он не услышит. — Я люблю его, — сказала я. Впервые вслух. Для себя. Для неё. Для мира, который мог рухнуть в любую секунду. — Я люблю его, и я не позволю Юбабе забрать его снова. Дзэниба смотрела на меня долго. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, которую я рисовала на холсте, думая, что никогда не увижу её вживую. — Ты выросла, Сэн, — сказала она, — Не та девочка, которая плакала в моём доме, боясь потерять родителей. — Та девочка всё ещё здесь, — я вытерла слёзы, оставляя на лице кровавые полосы, — Но теперь она умеет драться. Дзэниба кивнула. Протянула руку, и в её пальцах вспыхнула нить. Золотая, тонкая, она тянулась от неё ко мне, к моей груди, к моему сердцу. — Ты потеряла оберег, — сказала она, — Резинка была слабой защитой. Но я вижу, ты создала новую. Она коснулась моей груди, и я почувствовала тепло. Нить, которую я плела все эти месяцы, даже не подозревая этого — из боли, из надежды, из красок, из каждого мазка, который я наносила на холст, — она была здесь. Во мне. — Я всегда была с тобой, — сказала Дзэниба, — Не в зеркале. В твоих картинах. В каждом мире, который ты создавала. Она отпустила нить, и я почувствовала, как она вплетается в меня, становится частью меня. — Теперь ты готова, — сказала волшебница, — Иди. Спасай своего дракона. Перед тем как исчезнуть, Дзэниба протянула мне руку. На её сухой, морщинистой ладони лежала маленькая тёмная пилюля — горькая, пахнущая травами и чем-то древним, что не имело названия. — Проглоти, — сказала она, — Это поможет. Я взяла пилюлю, не спрашивая, зачем. Положила на язык, и горечь заполнила рот, обожгла горло, разлилась по пищеводу, по венам, по самому сердцу. Я закашлялась, согнулась пополам, чувствуя, как тело пронзает холод, а потом — тепло. Рана на шее перестала кровоточить. Кожа стягивалась, заживала, превращаясь в тонкий, бледный рубец. Боль ушла, оставив после себя только память. — Ты потеряла оберег, — сказала Дзэниба, уже растворяясь в свете, — Но ты создала новый. Своими руками. Своей кровью. Не забывай об этом. Она исчезла, и я осталась одна.

***

Два дня я не выходила из студии. Я работала без отдыха, без сна, без еды. Только кисть, краски, холст. Я рисовала портал. Не тот, который показывал мне мир духов. Настоящий. Тот, что откроет дорогу туда, где держат Хаку. Телефон разрывался от звонков. Мама звонила каждые два часа — я сбрасывала. Кэндзи писал сообщения, спрашивал, почему меня нет в институте, всё ли в порядке. Миюки прислала голосовое, где её голос дрожал: «Тихиро, мы волнуемся, ты пропала». Я не отвечала. В дверь стучали. Я слышала шаги в коридоре, голоса, которые звали меня по имени. Я не открывала. Я не могла. Каждая секунда была на счету. Каждый мазок приближал меня к нему. Слова Тэнгу звучали в голове снова и снова:

«Он не придёт. Я заключил сделку с Юбабой. Хаку снова у неё»

Я сжимала кисть так, что пальцы немели, и рисовала. Воду. Небо. Драконью чешую, которая переливалась на закате. — Держись, Кохаку, — шептала я в пустоту студии, — Пожалуйста… Подожди еще немного. На исходе второго дня, когда оставались последние штрихи, телефон зазвонил снова. Я не хотела смотреть. Я почти закончила — оставалось добавить свет, тот самый, золотистый, который бывает только на границе миров. Но звонок не прекращался, и что-то внутри меня дрогнуло. Я взяла телефон. На экране высветилось: «Папа». — Тихиро! — его голос был чужим, срывающимся, — С Миной что-то не так. У неё температура, врачи не знают, как сбить, она бредит, она зовёт тебя, Тихиро, она… Я замерла. Кисть застыла у холста. — Она говорит странные вещи, — отец говорил быстро, сбивчиво, и я слышала за его спиной голоса — его жены, врачей, чужую суету, — Про какую-то ведьму, про дракона, про то, что она должна вернуть долг. Тихиро, что происходит? Что с ней? Я смотрела на картину. На портал, который почти закончила. На воду, которая ждала, чтобы я оживила её последним мазком. Мина. Маленькая Мина, которая видела духов, которая не боялась Безликого, которая кричала «здравствуйте» старым деревьям в лесу. Мина, чьи волосы пахли солнцем и мылом, а смех был самым чистым звуком, который я слышала за последние годы. Юбаба не просто так выбрала её. Она знала. Она знала, что я не смогу выбрать между Хаку и сестрой. — Я еду, — сказала я, — Жди меня. Я положила телефон и посмотрела на холст. Портал был почти готов. Ещё один мазок — и он откроется. Но Мина умрёт через час, если Юбаба вытянет из неё всё. Я закрыла глаза. Вспомнила Дзэнибу. Её слова:

«Ты потеряла оберег. Но ты создала новый».

Я посмотрела на свою руку. На нить, которую чувствовала внутри — золотую, тонкую, она тянулась от моего сердца к картинам, к мирам, которые я создавала, к людям которых я любила. Это была не магия. Это был я. Моя связь. Моя кровь. Моя любовь. Я не могу выбирать. Я не буду выбирать. Я схватила картину с порталом и выбежала из студии, зеркало Дзенибы что стало маленьким только я потянулась к нему. Дождь хлестал по лицу, когда я поймала такси. Я швырнула водителю деньги, не считая, назвала адрес отца и всю дорогу сидела, прижимая к груди холст, чувствуя, как краски ещё не высохли, как вода на картине текла, как живая. — Папа, слушай меня, — я говорила по телефону, и голос мой был стальным, — Не давай врачам увозить её из дома. Если сможешь. Я буду через десять минут. Отец что-то спросил, но я уже сбросила. В квартире отца царил хаос. Парамедики застыли у кровати Мины с растерянными лицами. Их приборы пищали, показывая что-то невозможное. — Температура сорок один, — шептал один из них, — Но кожа холодная как лёд. Это невозможно. Я оттолкнула их и упала на колени перед сестрой. Мина металась по подушке, её губы посинели, лицо было серым. Но я видела то, чего не видели врачи. Вокруг её горла обвилась тонкая, прозрачная чёрная нить, конец которой уходил прямо в потолок, в ту самую дыру между мирами, которую я, как мне казалось, закрыла. Мина открыла глаза. Они были полностью чёрными, без белков. — Сэн… — прошептала она не своим, скрипучим, старческим голосом, — Ты забыла заплатить по счетам. Хаку не сможет защитить всех. Я сжала кулаки. В груди закипала та самая холодная, звенящая ярость, которая помогла мне разрезать иллюзию в квартире отца. — Папа, выйдите все из комнаты, — сказала я, и в моём голосе было столько силы, что отец подчинился без единого вопроса. Он вытолкал врачей за дверь, и я осталась одна с сестрой. Я достала из кармана мастихин. Стальной, острый, испачканный в чёрной магии Тэнгу. Я сжала его в пальцах и посмотрела на нить, которая душила Мину. — Я иду за тобой, старая карга, — прошептала я. Я вытащила из волос последнее, что у меня осталось — маленькую шпильку, которой закалывала чёлку. Не магия. Не оберег. Просто металл. Но когда я сжала её в пальцах, я почувствовала тепло — то самое, золотое, что Дзэниба вплела в меня перед уходом. Я воткнула шпильку в подушку рядом с головой Мины. Чёрная нить дрогнула, ослабла, и девочка вздохнула — глубоко, с хрипом, но живым. — Это даст ей час, — сказала я в пустоту, — Мне хватит. Я поднялась. Подошла к зеркалу в прихожей. К тому самому зеркалу-подарку, которое Бо и Безликий принесли мне в студию, а я принесла сюда, чтобы оно было рядом с Миной. Его поверхность была тёмной, непроницаемой. Облака, которые всегда плыли по ней, исчезли. Только моё отражение — бледное, с горящими глазами, в разорванном платье, с кровавыми разводами на шее. — Хаку! — я ударила ладонью по зеркалу, — Открывай! Я иду в «Абура-я»! Зеркало молчало. Я ударила снова, оставляя на гладкой поверхности кровавый отпечаток. — Нигихаями Кохаку Нуси! — закричала я полным именем, — Я зову тебя! Открой дорогу! Тишина. Я чувствовала, как воздух в прихожей сгущается, становится плотным, вязким, как кисель. Моя рука потянулась к волосам, чтобы сжать шпильку-амулет — мою последнюю защиту. И в этот момент я услышала звук. Резкий, сухой, похожий на выстрел. Шпилька в моих пальцах лопнула. Металл рассыпался прахом, и в ту же секунду свет в квартире погас. Пол под моими ногами исчез. Я не закричала — в лёгких не осталось воздуха. Я падала сквозь вязкую, пахнущую сыростью и старыми монетами темноту, чувствуя, как мир уходит из-под ног, как время останавливается, как меня затягивает туда, откуда нет возврата. Я пришла в себя от невыносимого жара и гула сотен голосов. Подняв голову, я зажмурилась. Свет был ослепительным — белым, мёртвым, он лился отовсюду, не оставляя теней. Я стояла посреди огромного, роскошного вестибюля. Мраморные полы, золотые колонны, хрустальные люстры. Это мог быть дорогой отель, если бы не одно но. Вместо стен здесь были зеркала. Бесконечные зеркала, в которых отражались не я, а тысячи теней — фигур без лиц, без имён, они бродили по залу, как призраки, не касаясь пола. А под потолком, вместо люстр, парили огромные электрические скаты. Их плоские тела источали мертвенно-белый свет, а хвосты бились о стекло с ритмом, от которого замирало сердце. — О-о-о, посмотрите, кто соизволил явиться! Голос прозвучал сверху, усиленный магией, и я подняла взгляд на балкон второго этажа. Там, в окружении теней-телохранителей, стояла она. Высокая, в белоснежном деловом костюме, с идеальной укладкой и маникюром, который стоил больше, чем моя студия. Но её лицо… оно было огромным, как маска, которую нельзя снять, и украшенным драгоценностями, которые светились чёрным светом. Юбаба. Но не та, которую я помнила. Эта была новой — современной, безжалостной, она превратила свои купальни в корпорацию, где души были просто валютой. — Где Хаку?! — я шагнула вперёд, и осколки лопнувшей шпильки всё ещё жгли мне ладонь, — Где моя сестра?! Юбаба расхохоталась. Этот смех был похож на звон разбитого стекла — он отозвался эхом в моих костях, заставил зеркала задрожать, а тени заметаться в панике. — Глупая девочка, — она спустилась по мраморной лестнице, и каждый её шаг отдавался в полу глухим, тяжёлым ударом, — Ты правда думала, что он пришлёт тебе визитку в человеческий мир? Хаку сейчас… скажем так, на «переговорах», которые он вряд ли переживёт. Она взмахнула рукой, и на огромном экране за её спиной появилось изображение. Я замерла. Хаку был в форме дракона. Его чешуя, которая когда-то переливалась всеми оттенками зелёного, теперь была тусклой, серой, осыпающейся. Его тело было опутано теми же чёрными нитями, что и горло Мины, и каждая нить тянулась к огромному прозрачному резервуару с водой, которая медленно окрашивалась в чёрный цвет. Он не двигался. Глаза были закрыты, а дыхание — таким слабым, что я едва различала, как вздымается его грудь. — Твой дракон был сильным, — Юбаба подошла ко мне, и я почувствовала запах гнили, смешанный с дорогими духами, — Но без реки он теряет силы. А мои нити вытягивают последнее, что у него осталось. Она наклонилась к моему уху, и её голос стал ласковым, почти нежным: — Это не отель Хаку, Сэн. Это «Абура-я 2.0». Моя новая империя. И ты пришла сюда сама, без защиты своего дракона и без благословения моей сестры. Она взяла меня за руку, и я увидела, как мои пальцы начали медленно становиться прозрачными. Кожа таяла, открывая вены, мышцы, кости. Мир духов начал растворять меня, превращая в одну из тех теней, что бродили по залу. — Твоя сестра умрёт через сорок минут, — прошептала Юбаба, — Если только ты не подпишешь контракт. Она щёлкнула пальцами, и передо мной появился свиток. Тёмная бумага, красные иероглифы, имя «Тихиро», уже вписанное в строку «должник». — На этот раз — настоящий. Пожизненный, — она улыбнулась, и в её глазах горел голод, — Ты будешь рисовать для меня, Сэн. Ты будешь создавать миры, в которых мои гости будут теряться навсегда. Твой дар художника… он слишком ценен, чтобы тратить его на бумагу в мире людей. Я смотрела на свиток. На своё имя. На пустую строку для подписи. В кармане джинс лежал мастихин. Не магия. Не оберег. Просто сталь. Просто инструмент художника, которым я до этого резала ложь и иллюзии. Я сжала его в пальцах, чувствуя, как холод металла возвращает мне ясность. — А если я откажусь? — спросила я, и голос мой был спокоен. Юбаба усмехнулась. — Тогда ты станешь тенью. А твоя сестра умрёт. И твой дракон… Она посмотрела на экран, где Хаку лежал без движения, опутанный чёрными нитями. — …он тоже. Я посмотрела на свиток. На своё имя. На имя Мины, которое тоже было там, мелким шрифтом, в разделе «залог». На имя Хаку — в разделе «активы». Они думали, что я одна. Что у меня нет магии. Что я слабая, человеческая девочка, которая пришла без оружия. Они не знали, что моё оружие всегда было со мной. Я улыбнулась. В этой улыбке было что-то от той девочки, которая не боялась смотреть в лицо ведьме. От той девушки, которая разрезала иллюзию мастихином. От женщины, которая сказала дракону: «Не уходи». — Ты забыла кое-что, Юбаба, — сказала я. Её глаза сузились. — Что? Я выхватила мастихин и, не глядя, полоснула им по воздуху перед собой — так же, как тогда, в квартире отца. По иллюзии. По лжи. По этому фальшивому миру, который она построила. — Я не одна. Зеркала вокруг меня треснули. Осколки посыпались на мраморный пол, и в каждом осколке я увидела своё отражение — не одно, сотни, тысячи. Каждая я держала в руке кисть. Каждая я рисовала. Юбаба отшатнулась. — Что ты… как ты… — Дзэниба сказала, что я создала новый оберег, — я шагнула к ней, и под моими ногами из трещин в полу пробивалась вода. Чистая, живая, зелёная. Вода реки, которую я рисовала сотни раз, — Не из магии. Из себя. Из каждого мазка, из каждой картины, из каждого мира, который я создала. Я подняла руку, и из моих пальцев вырвался свет. Золотистый, тёплый, живой. Он разлился по залу, заставляя тени разбегаться, зеркала — плавиться, а скатов под потолком — биться в панике. — Хаку ждал меня двенадцать лет, — сказала я, — И он научил меня одной вещи. Я сжала кулак, и нити, опутывавшие его, лопнули, как гнилые верёвки. — Реки не умеют лгать. Вода хлынула из-под пола, из стен, из потолка. Она смывала золото, мрамор, зеркала, превращая империю Юбабы в то, чем она была на самом деле — пустотой, иллюзией, ложью. А я стояла в центре этого потопа, держа в руке мастихин, и смотрела, как на экране Хаку открывает глаза. Зелёные, живые, они смотрели на меня сквозь тысячи километров, сквозь границы миров, сквозь время, которое мы потеряли. Казалось, Юбаба даже не испугалась, она скинула рукой, отгоняя от себя воду. Возвышалась надо мной на мраморной лестнице, окружённая тенями-телохранителями, и в её глазах горела уверенность, которая бесила меня больше всего. — Ты проиграла, старуха, — сказала я, и голос мой был спокоен, — Твоя империя рушится. Вода смывает твою ложь. Отпусти Мину. Отпусти Хаку. И я уйду. Юбаба замерла. Её лицо — огромное, украшенное драгоценностями, которые светились чёрным светом — исказилось в гримасе, которую я не могла прочитать. Гнев? Страх? Бешенство? — Ты… — прошипела она, и её голос стал тоньше, острее, как лезвие, — Ты думаешь, что можешь указывать мне, ведьме, хозяйке «Абура-я», повелительнице тысяч душ? Она спустилась на одну ступень, и под её каблуком треснул мрамор. — Ты пришла в мой мир без защиты. Без дракона. Без магии. И ты думаешь, что можешь диктовать условия? Я не отступила. — Я пришла с правдой, — сказала я, — А твой мир держится на лжи. Я видела, как он рушится. Я чувствовала, как вода размывает фундамент. Ты проиграла, Юбаба. Признай это. Она рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, пока её смех не заполнил весь вестибюль, заставляя зеркала дрожать, а тени — заметаться в панике. — Проиграла? — она спустилась ещё на одну ступень, и я почувствовала, как воздух стал тяжелее, — Ты думаешь, что вода может разрушить то, что построено на крови и контрактах? Ты думаешь, что твоя маленькая картина, твой маленький портал, твоя маленькая правда могут сравниться с тем, что я создавала веками? Она остановилась напротив меня. Её лицо было так близко, что я чувствовала запах гнили и дорогих духов, смешанный с чем-то сладким, тошнотворным. — Я предлагаю тебе пари, Сэн, — сказала она, и в её глазах загорелся азарт, — Настоящее пари. Как в старые времена. Я молчала. Ждала. — Твоя сестра умрёт через… — она посмотрела на часы, которых у неё не было, но я знала — она чувствует каждую секунду, — …тридцать восемь минут. В её горле — ядро проклятия. Если ты сможешь найти его и уничтожить, я отпущу всех. Твоего дракона. Твою сестру. Тебя. Она сделала паузу, и её губы растянулись в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего. — Если нет — ты останешься здесь. Навсегда. Без Тэнгу, который хотел сделать тебя своей невестой. Без Хаку, который не смог тебя защитить. Без людской жизни и твоей драгоценной сути, которую ты так бережёшь. Она щёлкнула пальцами, и в воздухе между нами соткался свиток. Тёмная бумага, красные иероглифы, синее пламя, которое лизало края, не сжигая. — Ты станешь моей, Сэн. Моей художницей. Будешь рисовать для меня миры, в которых мои гости будут теряться навсегда. Твой дар — слишком ценен, чтобы тратить его на бумагу в мире людей. Я смотрела на новый свиток. На своё имя — «Тихиро» — уже вписанное в строку «должник». На имя Мины — в разделе «залог». На имя Хаку — в разделе «активы». — Идёт, — сказала я, и голос мой не дрогнул. Юбаба взвизгнула от восторга. Свиток вспыхнул синим пламенем, и я почувствовала, как моя подпись — «Тихиро» — ложится на бумагу, как ожог на кожу. — У тебя тридцать восемь минут, Сэн! — ведьма расхохоталась и исчезла в облаке дорогого парфюма, оставив меня одну в бескрайнем золотом вестибюле.

Я закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но мысли были ясными. Холодными. Сосредоточенными. Я знала, что не найду ядро, бегая по этажам. Юбаба мыслит материальным: золотом, стенами, сейфами. Она спрячет его там, где я не смогу найти, где тысяча слоёв цифровой и магической защиты, где даже Бо с его силой не пробьётся. Но проклятие… проклятие всегда в деталях. Я вытащила из кармана мастихин. На его лезвии всё ещё осталась засохшая капля алой краски из моей студии. Частичка моего реального мира. Моего мира, где я была не Сэн, а Тихиро. Не должник, не залог, не невеста. Художник. «Ты сказал, что я художник, — позвала я про себя, и в груди разлилось тепло, которое не имело ничего общего с магией Юбабы, — Ты сказал, что я вижу суть». Я открыла глаза. И начала не бежать, а смотреть. Я смотрела на этот отель не как на здание, а как на картину. Где здесь нарушена перспектива? Где мазки слишком тяжёлые? Где «художник» этого мира пытался скрыть правду, накладывая слои лжи один на другой? Золото. Мрамор. Зеркала. Скаты под потолком. Всё это было красиво, дорого, безупречно. Но я знала — за идеальной поверхностью всегда скрывается трещина. Я обошла вестибюль, всматриваясь в каждую деталь. Колонны, люстры, лестницы, портьеры. Всё было правильным. Слишком правильным. А потом я увидела. Тени от колонн падали неправильно. Они не убегали от света ламп, как должны были. Они стекались к центру зала, к огромному декоративному фонтану, который я сначала приняла за часть интерьера. Я подошла ближе. В фонтане не было воды. Вместо неё циркулировала густая, чёрная жидкость. Нефть. Та самая, которая когда-то отравила реку Хаку. Она текла медленно, тяжело, и в её глубине что-то пульсировало. Я заглянула внутрь. На дне, под слоями чёрной жижи, лежал предмет. Маленький, тёмный, он пульсировал в такт моему сердцу, и я чувствовала, как от него исходит холод, который пробирает до костей. Контракт. Первый контракт Хаку. Тот самый, который он подписал двенадцать лет назад, став слугой Юбабы. Она не уничтожила его — она сделала его фундаментом своей новой империи. Ядром проклятия, которое душило Мину, которое держало Хаку, которое питало всё это место. — Нашла, — прошептала я. Но стоило мне коснуться края фонтана, как из чёрной жижи начали подниматься руки. Тени. Тысячи теней, они тянулись ко мне, хватали за запястья, за пальцы, за платье. Нити — те самые, что душили Мину, — обвивались вокруг моих рук, пытаясь затянуть меня внутрь, в эту чёрную, липкую пустоту. Я дёрнулась, но нити держали крепко. Я пыталась вырваться, но их становилось всё больше. — Помогите! — закричала я, но голос утонул в тишине вестибюля. Нити сжимались. Они впивались в кожу, оставляя глубокие, кровоточащие раны. Я чувствовала, как меня затягивает в фонтан, как чёрная жижа поднимается к коленям, к поясу, к груди. — Тихиро. Голос был тихим, спокойным. Я обернулась. На краю фонтана, сложив руки на груди, стояла маленькая бумажная фигурка. Дзэниба. Не настоящая — послание, которое она оставила на тот случай, если я окажусь здесь одна. — Не бойся, — сказала фигурка, и её голос был тёплым, как летний дождь. — Встреться с глубиной. Там, где страшно — там и ответ. Фигурка рассыпалась на тысячи бумажных лепестков, и они упали в чёрную жижу, осветив её изнутри золотистым, тёплым светом. Я сделала вдох. И бросилась в фонтан. Холод был мгновенным. Не физическим — другим. Он проникал в лёгкие, в вены, в самое сердце, заставляя забыть, кто я, откуда, зачем я здесь. Но я помнила. Я помнила нить, которая вела к Мине — тонкую, черную, она тянулась от потолка к её горлу, и я чувствовала каждое её биение, каждый вздох, каждую секунду уходящей жизни. Я плыла. Не в воде — в чём-то густом, тягучем, оно обволакивало тело, затягивало глубже, туда, где не было света. Но нить вела меня. Я держалась за неё, как за единственную правду в этом мире лжи. Руки тянулись ко мне — тысячи рук, они хватали, царапали, пытались удержать. Я отбивалась, плыла дальше, не глядя, не останавливаясь. Я доберусь. Я должна. И вдруг тьма расступилась. Я видела его. Ядро. Контракт Хаку, превращённый в чёрное, окаменевшее сердце. Оно пульсировало, и с каждым ударом нити, опутывавшие Мину, сжимались. Я протянула руку. Схватила. Крепко, так, что костяшки побелели. И поплыла назад. Всплыть оказалось тяжелее, чем погрузиться. Чёрная жижа не пускала, держала, тянула обратно, в глубину, где не было ни света, ни воздуха, ни надежды. Когда я наконец вынырнула, я поняла, что это не фонтан. Вокруг была пещера. Огромная, бесконечная, её своды терялись в темноте, которую не мог разогнать даже тусклый, мёртвый свет. Он исходил от кристаллов, которые росли из стен, из потолка, из воды — они сверкали тысячами граней, и в каждой грани я видела лица. Не мои. Чужие. Те, кто когда-то пришёл сюда и не смог уйти. — Кристаллы душ, — прошептал голос рядом. Я повернула голову. На краю кристалла, торчащего из жижи, сидела маленькая бумажная фигурка. Дзэниба. Не настоящая — послание, которое она оставила на тот случай, если я окажусь здесь одна. — Те, кто не смог вырваться от Юбабы, — продолжила фигурка, и её голос был тихим, печальным, — Их надежда, их страх, их отчаяние застыли здесь навсегда. Я смотрела на кристаллы. В каждом — лицо. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то просто смотрел в пустоту глазами, в которых не осталось ничего человеческого. — Я не хочу стать такой, — прошептала я. — Тогда не останавливайся, — фигурка улыбнулась, но в её улыбке не было тепла. Только печаль, — Держись за нить. Она приведёт тебя к выходу. Фигурка рассыпалась на тысячи бумажных лепестков, и они упали в чёрную жижу, осветив её изнутри золотистым, тёплым светом. Я увидела берег — далеко, очень далеко, на другом конце пещеры. И нить, которая вела к Мине, тянулась туда же. Я поплыла. Но сил не было. Жижа была слишком густой, слишком тяжёлой. Она облепляла руки, ноги, лицо, затягивала обратно, в глубину, где не было ни света, ни воздуха, ни надежды. Каждый гребок давался с трудом, каждый вздох — с болью. Я двигалась вперёд, но берег не приближался. Он оставался таким же далёким, как в начале пути. — Давай же, — прошептала я, чувствуя, как ноги немеют, как руки слабеют, — Ещё немного. Я держалась за нить Мины. За эту тонкую, черную. нить, которая была единственным, что связывало меня с жизнью. Я не могла её отпустить. Не могла. Но берег не приближался. Я плыла, и плыла, и плыла, а чёрная жижа затягивала меня, обволакивала, тянула вниз. Я пыталась разорвать нити на каменном сердце, которые опутывали мои руки, но они не рвались — они впивались в кожу, как колючая проволока, оставляя глубокие, кровоточащие раны. Кровь смешивалась с нефтью, и я чувствовала, как силы покидают меня. — Ну же! — закричала я, но голос утонул в тишине пещеры. Я не могла добраться до берега. Я просто бултыхалась на поверхности, тяжело дыша, чувствуя, как жижа затягивает меня, как ноги немеют, как руки отказываются двигаться. Я смотрела на нить Мины. Она была такой тонкой. Такой хрупкой. И такой далёкой. — Я не могу, — прошептала я, — Прости. Я не могу. Отчаяние накатывало медленно, как эта чёрная жижа. Оно заполняло лёгкие, сердце, мысли. Я больше не была Тихиро, которая разрезала иллюзию мастихином. Я больше не была той, кто сказала дракону: «Не уходи» Я была просто девочкой, которая стояла у туннеля и кричала в пустоту. Я вспомнила тот день. Красная арка, облупившаяся краска, запах сырости и старых камней. Я стояла там, маленькая, в зелёной футболке, и шептала в темноту:

«Хаку, я здесь. Ты обещал.»

Тишина. — Нигихаями Кохаку Нуси! — кричала я, и голос мой разрывал тишину, — Ты обещал! Ничего. Никакого всплеска воды. Никакого сияния драконьей чешуи. Только эхо моего собственного голоса, ударяющееся о холодный камень. И чувство — то самое, которое я носила в себе семь лет, пока не научилась не чувствовать. Предательство. Когда ты отдаёшь всё, а в ответ получаешь лишь шелест сухой травы. — Нигихаями Кохаку Нуси! — закричала я снова, и голос сорвался на хрип, — Хаку! Пожалуйста… Тишина. Я барахталась в вязкой черноте, мои окровавленные руки соскальзывали с нитей, а ядро медленно тянуло меня обратно на дно. Я смотрела на свои раны и понимала: чудо не случится. Мальчик из снов остался в снах, а я умираю в грязной нефти, так и не сумев спасти единственных близких людей. — Ты обещал… — прошептала я, чувствуя, как жижа затягивает меня, — Пожалуйста. — Смотри, Сен! Смотри на своего героя! Голос Юбабы донёсся откуда-то сверху — ядовитый, торжествующий, он прорезал темноту, как нож. Я открыла глаза. Жижа расступилась, выпуская меня на поверхность, и я увидела. Тяжёлые золотые створки в конце пещеры распахнулись. Из темноты выплыла огромная клетка, сплетённая из тех же чёрных нитей, что душили мою сестру. Внутри, пригвождённый к стальным прутьям магическими шипами, был Хаку. Я не узнала его сначала. Он был в человеческом облике, но его деловой костюм был разорван, а светлое пальто превратилось в грязные лохмотья. Его руки были раскинуты в стороны, скованные кандалами, которые вытягивали из него свет — тот самый, изумрудный, живой, который я видела в его глазах. Он не мог пошевелиться, не мог вздохнуть. Каждое движение причиняло ему невыносимую муку, отражавшуюся в его лице, в его глазах, в каждой черте, которую я рисовала сотни раз. — Хаку… — мой голос был едва слышным хрипом. Он дернулся, услышав меня. Его взгляд встретился с моим — и в нём я увидела не силу бога, не мощь древнего духа, не холодность, которую я так долго принимала за безразличие. Я увидела ту самую человеческую беспомощность, которую чувствовала сама все эти двенадцать лет. Он не был спасителем. Он был такой же жертвой этой золотой ловушки. — Видишь? — Юбаба перегнулась через перила балкона, который висел над пещерой, и её лицо — огромное, украшенное драгоценностями — хищно скалилось, — Он слышал каждый твой крик когда ты его звала. Здесь. В логове этого идиота Тэнгу. Когда ты кричала у туннеля. Каждое лето. Каждое «Хаку, я здесь». Каждое «ты обещал». Она спустилась на ступень ниже, и её голос стал ласковым, почти нежным. — Он рвал свои цепи. Он отдавал мне свою память, свою магию, последние истоки своей реки — лишь бы я не трогала тебя. Такова цена его «защиты». Ты вообще знала кто такой хозяин реки без неё? Обычный дух — слабый, сломленный, лишенный своей силы. Я замерла, по шею в чёрной жиже. Значит, он не бросал меня. Он был в этой клетке всё это время — метафорически и буквально. Каждый раз, когда я шептала его имя, он рвался ко мне. И каждый раз цепи, контракт, магия Юбабы удерживали его. — Если ты не отпустишь ядро прямо сейчас, — продолжала ведьма, и её голос стал твёрдым, как сталь, — Шипы сомкнутся. Твоя сестра умрёт в своей постели, а твой дракон станет просто ещё одним украшением моего зала. Навсегда. Я смотрела на Хаку. На его руки, раскинутые в стороны, на кандалы, которые вытягивали из него свет. На его лицо — бледное, измождённое, но такое родное, что у меня разрывалось сердце. Он не мог говорить. Я видела, как он пытается, как его губы шевелятся, как из горла рвётся хрип, который не может стать словом. Но я поняла. Я прочитала по его губам то, что он хотел сказать.

«Беги»

Он просил меня бросить его. Просил спастись самой, пока ядро не затянуло меня на дно. Просил забыть его, как я пыталась забыть все эти годы. Я посмотрела на свои руки. На окровавленные пальцы, которые сжимали ядро. На чёрные нити, впившиеся в кожу, оставляющие глубокие, кровоточащие раны. На нить Мины — тонкую, черную, она всё ещё тянулась от ядра проклятия к её горлу. Я посмотрела на него. На его израненное лицо, на его беспомощность, на его беззвучное «беги». Ярость, чистая и древняя, как сама вода, вспыхнула во мне, выжигая остатки страха. Юбаба совершила ошибку. Она думала, что его плен сломит меня. Что вид его страданий заставит меня сдаться. Что я отпущу ядро, брошу Мину, брошу его, спасусь сама. Она не знала меня. Она не знала, что я — та, кто пять лет приходила к туннелю. Та, кто ждала, когда все перестали ждать. Та, кто рисовала его лицо сотни раз, когда думала, что сошла с ума. Та, кто сказала ему «не уходи», когда боялась больше всего на свете. Я не брошу его. Не позволю забрать Мину. Никогда. Я смотрела на свои руки. На кровь, которая текла по пальцам, смешиваясь с чёрной нефтью. На ядро, которое пульсировало в моей ладони — тёмное, холодное, живое. И вдруг я увидела. Там, где моя кровь касалась его поверхности, чёрное начинало таять. Медленно, едва заметно, но я видела — оно растворялось, как сахар в воде, как ложь под светом правды. Моя кровь. Моя боль. Моя жертва. Она была сильнее, чем магия Юбабы. Сильнее, чем этот отель, построенный на долгах и страхе. Сильнее, чем ведьма, которая думала, что может владеть душами. Я подняла голову. Юбаба стояла на балконе, вцепившись в перила, и её лицо — огромное, украшенное драгоценностями — исказилось в гримасе, которую я не могла прочитать. Гнев? Страх? Бешенство? — Смотри внимательно, Юбаба! — мой голос разнёсся по золотому залу, перекрывая гул машин и шёпот теней, — Ты построила этот отель на долгах и страхе, но ты забыла главный закон этого мира. Равный обмен. Я вскинула окровавленную руку, сжимая в ней крошащееся ядро. Чёрные нити, опутывавшие меня, зашипели, задымились, но я не чувствовала боли. Только холодную, звенящую ярость. — Ты забрала годы моей жизни, заставив меня сомневаться в себе. Ты забрала голос моей сестры. Ты заковала в цепи духа реки, который был свободен до встречи с тобой. Я шагнула вперёд, и чёрная жижа расступилась под моими ногами, открывая чистую, прозрачную воду. — Но сейчас… сейчас я отдаю тебе свою кровь и свою плоть. Это — моя жертва. И по закону Бани, по закону древних контрактов, ты обязана принять её в уплату всех наших долгов! Юбаба пошатнулась на балконе. Её лицо — надменное, уверенное — вдруг стало серым, как пепел. Она знала. Она знала, что если смертный добровольно приносит жертву такого масштаба, магия контрактов переходит в его руки. — Ты не посмеешь! — заверещала она, но в её голосе не было уверенности. Только страх, — Ты всего лишь человек! Твоя жизнь ничего не стоит против… — Моя жизнь стоит больше, чем всё твоё золото, — перебила я, и голос мой был твёрдым, как сталь, — Я требую финального расчета. Ядро в моей руке взорвалось ослепительным белым светом. Он лился из моих пальцев, из ран, из самой моей сути — чистый, живой, он заполнял зал, выжигая тьму, рассеивая тени, плавя золото. Стены отеля задрожали. Чёрные нити, опутавшие Хаку и Мину, начали вспыхивать и рассыпаться пеплом. Зеркала трескались, скаты под потолком бились в панике, их свет мерк, превращаясь в обычные, мёртвые лампы. — Отпусти их! — закричала я, и мой голос был громче, чем грохот рушащихся стен, — Сейчас же! Или этот свет выжжет твоё золото до самого основания, потому что оно не стоит и капли моей крови! Юбаба закричала. Она закрывала лицо руками, но свет проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь магию, которую она копила веками. Её драгоценности чернели и рассыпались прахом. Её костюм — белоснежный, идеальный — превращался в лохмотья. Её лицо — огромное, надменное — становилось обычным, старым, уставшим. Клетка Хаку с оглушительным звоном рухнула на мраморный пол, разлетаясь на куски. Чёрные шипы, пригвождавшие его к прутьям, растворились в воздухе, как дым. Кандалы, сковавшие его руки, лопнули, рассыпаясь золотым песком. Я стояла посреди фонтана, который на моих глазах превращался в бассейн с кристально чистой водой. Чёрная жижа уходила, растворялась, исчезала, открывая гладкое каменное дно, открывая свет, который шёл откуда-то сверху, настоящий, солнечный. Я видела, как Хаку медленно поднимается с колен. Его одежда была разорвана, на лице — следы крови и грязи, но глаза… его глаза светились таким изумрудом, какого я не видела даже в своих лучших снах. Живые. Настоящие. Мои. — Тихиро… — прошептал он, делая шаг ко мне по воде. Я хотела ответить. Хотела улыбнуться. Хотела сказать, что всё хорошо, что я справилась, что мы победили. Но я чувствовала, как силы покидают меня. Раны на руках пульсировали, и кровь всё ещё текла, смешиваясь с чистой водой, окрашивая её в алый. Ядро в моей руке рассыпалось пеплом, и вместе с ним уходила та сила, которая держала меня здесь. Мир вокруг начал медленно бледнеть. Золотые стены таяли, превращаясь в серый туман. Голоса — крики Юбабы, шёпот теней — становились тише, дальше, неважнее. Я видела, как Хаку протягивает ко мне руку. Как его пальцы почти касаются моих. И я провалилась в темноту.