7. О чём молчит холод?

Вечером Винтерфелл шумел так, будто шумом можно было удержать стены от трещин, людей — от дурных мыслей, а наступающую зиму — от права войти в ворота. Большой зал был полон, но это была не та полнота, что бывает после лёгкой победы. Люди ели, пили, переговаривались, смеялись слишком громко и слишком поздно, словно каждый смех догонял себя уже после того, как прозвучал, и понимал, что в нём нет настоящей беспечности. Северяне сидели рядом с мормонтами, мормонты — с железнорождёнными, и от этого у многих старых людей на лицах появлялось такое выражение, будто мир уже начал рушиться, просто пока ещё делал это с приличием. У стены держались освобождённые с «Молчания» — исхудавшие, немые, с глазами, где страх не кончился даже после спасения. За отдельным столом сидели люди Харага: не шумная шайка, не пьяная ватагa, а суровые, обветренные, израненные мужчины, которые теперь слишком прямо держали спины и слишком редко улыбались для тех, кто ещё недавно считал железнорождённых только грабителями и палачами. Пир был посвящён возвращению. Так говорили вслух. Возвращению Лианны Мормонт живой. Возвращению людей с Медвежьего острова. Возвращению железнорождённых, которые ушли туда, где им обещали смерть, и привели с собой не добычу, а свидетельства. Первой победе. Первой настоящей, доказанной победе над тем, что многие ещё вчера называли сказками старух у очага. Но под каждым словом жила другая мысль. Она ходила между столами осторожнее служанок с кувшинами, садилась на плечи воинам, шептала в уши женщинам, заставляла мальчиков-оруженосцев слишком часто оглядываться к дверям. Аполлиона больше не было. То есть он был. Все видели дракона. Все видели чёрно-пепельную громадину, которая спустилась к Винтерфеллу с Арьей Старк и Лианной Мормонт на спине. Все видели, как дракон поднял голову, как драконы Дейенерис ответили ему не яростью, а странным, настороженным признанием. Все слышали слова Арьи. Все знали теперь, что тот, кого они называли Аполлионом, вернулся не человеком, а крылатым бедствием, чья тень легла на стены так, будто сама ночь решила принять форму. Но это не снимало ужаса. Скорее наоборот. Слух родился быстро, потому что страхи всегда плодятся быстрее фактов. Кто-то сказал, что проклятие с Медвежьего острова навсегда заперло его в драконьей плоти. Кто-то уверял, что он умер, а дракон — только последняя оболочка, чудовище с памятью о человеке. Кто-то шептал, что в янтаре сгорело всё человеческое, и теперь под чешуёй ходит только то, что осталось после огня, крови и чужого мира. Самые осторожные говорили меньше, но думали то же самое: Аполлион мог помнить имена, мог понимать речь, мог носить на спине Арью и Лианну, но разве это значило, что он вернулся? Санса слышала эти слухи ещё до пира. Она слышала их в коридорах, у очагов, у кухни, у лестниц, возле покоев раненых, где северные женщины шептались, думая, что леди Винтерфелла прошла уже достаточно далеко, чтобы не разобрать слов. Она слышала, как один молодой стражник сказал другому, что лучше уж смерть, чем жизнь в теле зверя. Она слышала, как старый конюх пробормотал, что дракон не может быть проклятием, если на нём вернулась Лианна Мормонт. Она слышала, как кто-то ответил: проклятие не всегда приходит для врагов. Санса не остановила их. Не приказала молчать. Не сказала, что они глупцы. Потому что сама не знала, что сказать. Она сидела за высоким столом, прямая, бледная, безупречно собранная, в тёмном платье с северным мехом у плеч, и ловила себя на том, что почти не чувствует вкуса еды. Рядом с ней говорили о людях Медвежьего острова, о раненых, о пропавших, о припасах, о том, что нужно будет утром вынести на совет. Лианна Мормонт, укутанная так, будто половина женщин Винтерфелла решила лично не дать ей умереть от упрямства, сидела ниже по столу под присмотром сразу нескольких мормонтских родичей и выглядела оскорблённой самим фактом заботы. Арья была рядом с ней — слишком спокойная, слишком внимательная, с тем выражением, которое Санса уже научилась узнавать: Арья знала больше, чем говорила. Дейенерис в зале не было. Кто-то шепнул, что королева у драконов. Кто-то — что отдыхает. Кто-то — что после возвращения второго дракона её лучше не тревожить. Санса не спрашивала. Она помнила лицо Дейенерис в тот момент, когда Арья сказала: «Вот он и есть Аполлион». Такое лицо не сразу возвращают к пиршественному столу. Тирион сидел ниже, с кубком в руке, но пил меньше обычного. Его глаза — умные, усталые и слишком старые для его улыбки — время от времени уходили к дверям. Джорах Мормонт, суровый и неподвижный, сидел так, будто его тело находилось в зале, а душа всё ещё смотрела куда-то в прошлое, туда, где молодой чужак с неподобающим языком и слишком наглым взглядом впервые появился рядом с Дейенерис. Барристан Селми был рядом, прямой, сухой, рыцарски собранный, но даже у него сегодня было больше морщин вокруг глаз. Даррио Нахарис улыбался, ел, шутил с кем-то из чужеземцев, но в этой улыбке не было прежней лёгкости; он тоже прислушивался. Санса заметила это и почувствовала, как внутри неприятно сжалось. Для неё Аполлион был частью собственного спасения. Для Дейенерис — частью начала пути, драконов, огня, непокорности. Для Арьи — чем-то почти семейным, хотя Арья скорее укусила бы себя за язык, чем назвала бы это так при всех. Но для этих людей — Джораха, Барристана, Тириона, Даррио — он был ещё кем-то другим. Неприятным попутчиком. Занозой. Спорщиком. Тем, кто ел чужую еду, говорил лишнее, смеялся не вовремя, называл вещи неприлично точно и умел раздражать так, что потом его всё равно ждали у костра, потому что без него разговор становился беднее. И теперь они тоже думали, что его больше нет. Зал шумел. Пламя в очагах шевелилось. Где-то у нижних столов железнорождённый громко сказал тост за Медвежий остров, и мормонты ответили так, что у нескольких северян вытянулись лица. Хараг поднял кубок, не улыбаясь, и только кивнул Лианне. Она кивнула ему в ответ с таким видом, будто оба они подписали договор с самой смертью и теперь терпели людскую привычку называть это победой. Потом за дверями стало тихо. Сначала никто не понял. Просто шум у входа слегка осел, как вода, встретившая камень. Потом затихли ближайшие разговоры. Один из стражников повернул голову, другой выпрямился, третий отступил на шаг и едва не задел плечом факел. Санса почувствовала, как это молчание идёт по залу быстрее любого гонца. Двери открылись. Вошёл человек. Не дракон. Не зверь в человеческой коже. Не существо с рогами, хвостом и крыльями, которое ещё нужно было учиться называть прежним именем. Человек. Аполлион остановился на пороге, высокий, тёмный, в простом дорожном чёрном, без короны рогов, без когтей, без хвоста, без крыльев, без той нечеловеческой тяжести, от которой люди забывали дышать. Он выглядел иначе, чем раньше: спокойнее, глубже, будто часть огня действительно осталась где-то внутри костей и больше не нуждалась в том, чтобы каждую минуту доказывать своё существование. Но лицо было его. Глаза были его. Эта невозможная смесь усталости, раздражения, наглости и живой, упрямой насмешки тоже была его. Он прошёл внутрь, задел плечом низкую притолоку и тут же остановился, подняв взгляд к камню с таким выражением, будто Винтерфелл лично оскорбил его родословную. — Как же я ненавижу ваши северные двери, — сказал он в тишину зала. — Сначала становишься драконом, чтобы перестать биться о человеческие потолки, потом возвращаешься человеком и всё равно бьёшься. Это не крепость, это заговор каменщиков против достоинства. Тишина продержалась ещё несколько ударов сердца. Потом где-то внизу кто-то нервно фыркнул. Железнорождённые Харага засмеялись первыми — грубо, облегчённо, почти зло, будто смех был не весельем, а подтверждением: да, это он, живой, мерзавец, снова жалуется на стены. Арья закрыла лицо ладонью, но Санса увидела, как дрогнули её плечи. Лианна Мормонт смотрела на Аполлиона с выражением оскорблённого удовлетворения, словно лично собиралась доказать всем, что она и не сомневалась. Но не все смеялись. Джорах поднялся так резко, что его скамья скрипнула по полу. Аполлион успел повернуть голову. В его лице мелькнуло что-то осторожное, почти неловкое, и это оказалось сильнее любого драконьего рыка. Джорах Мормонт, который редко позволял себе лишнее движение и ещё реже — лишнее чувство при свидетелях, прошёл через зал, не обращая внимания на взгляды. Он остановился перед Аполлионом всего на миг, будто хотел убедиться, что тот не исчезнет, если к нему подойти слишком близко, а потом обнял его. Не рыцарски. Не торжественно. Не как союзника на глазах у армии. Как человека, которого уже успел похоронить. Аполлион застыл. Санса увидела, как он не сразу понял, куда деть руки. Это было почти смешно и почти больно: человек, который мог стать драконом, мог вести железнорождённых к смерти, мог заставить людей спорить о богах и проклятиях, вдруг оказался совершенно беззащитен перед старым медвежьим объятием. Потом он медленно, с заметной внутренней борьбой, поднял руку и неловко похлопал Джораха по спине. Второй раз увереннее. Третий — почти по-человечески. — Если ты сломаешь мне рёбра, Мормонт, — тихо сказал Аполлион, — мне придётся объяснять, что я пережил Иного, Эурона, янтарь, превращение в дракона и был добит старческой нежностью. Это оскорбит хронологию. Джорах отстранился, но не сразу отпустил его за плечи. Его лицо оставалось суровым, однако глаза выдавали слишком многое. — Ты и раньше не умел принимать благодарность, — сказал он глухо. — Я надеялся, что хотя бы драконья форма исправит в тебе что-нибудь полезное. — Исправила, — ответил Аполлион. — Теперь я могу смотреть на людей сверху вниз без помощи собственного характера. Джорах коротко выдохнул; это могло быть смешком, если бы не дрогнувшая тяжесть в нём. — Помнишь ночь у старого шатра, когда ты сказал, что если я ещё раз назову долгом то, что давно стало привычкой, ты лично привяжешь меня к седлу и отправишь в сторону здравого смысла? Аполлион помолчал, и его лицо изменилось. Не сильно. Только ушла из него на миг насмешка, обнажив что-то старое, пыльное, лагерное — дым костров, конский пот, песок, молодую королеву, которая ещё не знала, сколько крови потребует её путь. — Помню, — сказал он. — Ты тогда ответил, что здравый смысл не имеет направления, если человек уже выбрал, кому служит. — А ты сказал, что это самая красивая форма самоубийства из тех, что тебе приходилось слышать. — Я был молод, невоспитан и склонен к точным формулировкам. — Ты был невыносим. — Но, как видишь, исторически устойчив. Джорах наконец отпустил его и отступил на шаг, будто только теперь вспомнил, что вокруг зал. Многие смотрели открыто. Некоторые улыбались. Некоторые, наоборот, будто не могли решить, стало ли им легче или страшнее. Потому что человек вернулся, но человек, который мог вернуться из дракона, не становился от этого обычным. Тирион поднялся не так быстро, как Джорах. Он сделал несколько шагов с кубком в руке, разглядывая Аполлиона с тем выражением, которое у него появлялось перед фразой, способной обидеть сразу троих и спасти разговор от гибели. — Признаться, непривычно снова видеть вас человеком, — сказал он. — Я уже почти смирился с мыслью, что теперь ваше чудовищно раздутое самомнение наконец получило тело подходящего размера. Хотя, судя по первой жалобе на двери, внутри всё осталось при прежних масштабах. Аполлион посмотрел на него сверху вниз — на этот раз честно, без помощи драконьей формы. — Тирион Ланнистер. Рад видеть, что мир ещё не настолько сломан, чтобы лишиться своих самых низкорослых источников раздражения. — О, я тоже рад вашему возвращению. В драконьем облике вы были величественны, но плохо подходили для разговоров за вином. Слишком много зубов, слишком мало возможности перебить. — Ты говоришь так, будто раньше тебе удавалось меня перебивать. — Раньше я хотя бы мог надеяться, что вас отвлечёт еда, чужая глупость или красивая женщина. Теперь, боюсь, придётся отвлекать вас целым стадом овец и архитектурной критикой. — Овцы пойдут на пользу Винтерфеллу. Архитектурная критика — тоже. Здесь все двери строили люди, которые либо ненавидели высоких гостей, либо заранее готовились к миру, где достоинство ходит согнувшись. Тирион усмехнулся, но в глазах его было облегчение. Он поднял кубок. — Тогда за ваше достоинство. Пусть оно когда-нибудь научится проходить в дверь боком. — За твой рост, — ответил Аполлион. — Пусть он и дальше позволяет тебе выживать там, где остальных замечают первыми. Внизу снова засмеялись. Уже легче. Уже почти по-настоящему. Барристан Селми подошёл следующим. Он не торопился, и в этом было всё его достоинство: старый рыцарь не бросался к чудесам, не обнимал проклятия, не показывал залу больше чувства, чем считал приличным. Но когда он остановился перед Аполлионом, Санса увидела, что его взгляд потеплел, хотя лицо осталось строгим. — Рад видеть вас в человеческом облике, — сказал Барристан сухо. — Надеюсь, вместе с ним вернулась способность понимать, когда шутки подрывают боевой дух, нарушают приличия и заставляют молодых воинов думать, будто непочтительность — это признак мужества. Аполлион склонил голову так серьёзно, что Санса сразу поняла: сейчас он испортит всё намеренно. — Сир Барристан, я вернулся из янтаря, побывал драконом, пережил Эурона, Иных, железнорождённых, Медвежий остров и собственную популярность. Если после этого от меня ждут приличия, значит, Вестерос действительно стоит на краю бездны. Барристан закрыл глаза на один долгий миг. — Значит, не вернулась. — Напротив. Я отлично понимаю, когда шутки подрывают боевой дух. Поэтому использую их только против тех, чей дух слишком раздут и нуждается в проколе. — Вы понимаете, что это было не оправдание, а признание? — Я давно обнаружил, что честность экономит время, если всё равно собираешься быть невыносимым. Барристан вздохнул. Потом, к удивлению многих, положил руку Аполлиону на плечо. — Живой, значит. Аполлион чуть смягчился. — Вопреки лучшим усилиям мира. — Тогда постарайтесь сохранить это состояние хотя бы до утра. Нам предстоит совет, и я не хотел бы объяснять королеве, что вы снова стали драконом из-за спора о дверях. — Если двери будут вести себя прилично, я тоже подумаю. Барристан покачал головой, но не отвернулся холодно. Он принял его — так, как старый рыцарь принимал не ученика и не друга, а невозможного союзника, которого слишком долго ругал, чтобы теперь не испытать облегчения от его возвращения. Даррио приблизился почти сразу после него, с хищной улыбкой, в которой уже не было траура. Он разглядел Аполлиона как воин разглядывает другого воина: не проверяя, цел ли тот, а оценивая, что теперь изменилось в его опасности. — Вот теперь я верю, что слухи врут, — сказал Даррио. — Дракон был впечатляющим, но я всегда считал, что ты слишком упрям, чтобы навсегда остаться в одной форме. Это же почти дисциплина. — Дисциплина меня оскорбляет, — сказал Аполлион. — Я предпочитаю называть это настойчивой неприязнью к чужим ожиданиям. — Главное, чтобы ты снова мог держать оружие, говорить гадости и стоять в строю, когда начнётся настоящее веселье. — Если ты называешь войну с мёртвыми весельем, я рад, что некоторые вещи в мире стабильны. — А если ты снова начнёшь читать мне нравоучения, я решу, что драконья кровь сделала тебя скучнее. — Не бойся. Нравоучения оставлю тем, кто ещё способен исправиться. Тебя я давно списал в декоративные угрозы. Даррио рассмеялся первым открыто, без осторожности, и хлопнул его по предплечью. — Вот. Теперь узнаю. Узнавание стало главным словом этого вечера, хотя никто его не произносил. Оно переливалось по залу вместе с вином. Люди, которые боялись дракона, смотрели на человека. Люди, которые уже оплакали человека, слышали его голос. Те, кто не знал его раньше, видели, как старые спутники Дейенерис принимают его обратно не как чудо, а как раздражающую, родную, неправильно уцелевшую часть прошлого. Потом к нему подошёл Станнис. Не сразу. Не как человек, спешащий приветствовать возвращённого. Станнис Баратеон вообще редко делал что-либо так, будто спешил за чужими чувствами. Он подошёл после того, как шум немного вернулся, после того, как Джорах, Тирион, Барристан и Даррио уже сказали своё. У него было лицо человека, который наблюдал не за встречей старых друзей, а за изменением военной обстановки. Аполлион повернулся к нему без улыбки. Они несколько мгновений смотрели друг на друга. Вокруг снова стало тише, но уже иначе: не от шока, а от ожидания. Станнис видел перед собой не проклятие и не спасителя. Аполлион видел не короля, перед которым следует склониться, а человека, который умел считать кровь до того, как её пролили. — Значит, слухи о вашем окончательном превращении были преждевременны, — сказал Станнис. — В Винтерфелле вообще слишком любят преждевременные слухи, — ответил Аполлион. — Если бы люди тратили на укрепление стен столько же сил, сколько на обсуждение моей анатомии, Иные задержались бы из уважения к ремеслу. — Стены укрепляются, — сухо сказал Станнис. — Слухи, к сожалению, тоже. Утром будет совет. Мне понадобится знать, в какой форме вы намерены присутствовать: человек, дракон или оскорбление здравого смысла. — Последнее обычно не требует подготовки. — Я заметил. Аполлион чуть склонил голову, и на этот раз в жесте было не подчинение, а признание делового разговора. — Утром я буду человеком. Если понадобится карта, я хочу видеть её до того, как кто-нибудь начнёт объяснять железнорождённым, где им умирать. Станнис прищурился. — Они не подчиняются мне. — Нет. — Но поле боя будет одно. — Да. — Значит, ваш участок должен быть согласован с общей обороной. — Согласован — да. Подчинён — нет. Несколько человек у ближайших столов напряглись, но Станнис не вспыхнул. Он только коротко кивнул, будто услышал ответ, который ожидал. — Тогда утром вы принесёте не гордость, а план. — Принесу оба. Одно без другого у меня плохо хранится. — Постарайтесь, чтобы план занимал больше места. — Постарайтесь сделать двери выше, и мы оба начнём утро с чудес. Станнис посмотрел на него так, как смотрят на дождь перед осадой: с раздражением, но без удивления. — До утра, Аполлион. — До утра, Станнис. Это было почти мирно. Для них — почти тепло. Пир постепенно начал дышать иначе. Не весело, нет. Настоящего веселья быть не могло. Но из зала ушла часть той мёртвой тяжести, что сидела на людях с начала вечера. Человек, которого они считали потерянным, ходил между столами, отвечал на грубые приветствия железнорождённых, позволял Лианне Мормонт язвительно заявить, что в человеческом виде он выглядит менее полезно, и кланялся ей с таким серьёзным видом, будто принимал приговор от собственного сюзерена. Арья сказала ему что-то тихо и сердито; он ответил, она ударила его кулаком в плечо, и только после этого обняла — быстро, зло, почти незаметно для тех, кто не знал, куда смотреть. Санса смотрела. И чем больше зал принимал его обратно, тем тяжелее ей становилось сидеть на месте. Она не подошла. Не сразу. Не при всех. Возможно, потому что была леди Винтерфелла. Возможно, потому что слишком многие глаза уже искали на её лице ответ, который она не собиралась им давать. Возможно, потому что если бы она подошла сейчас, среди шума, тостов, шуток и чужого облегчения, ей пришлось бы выбрать форму: улыбку, приветствие, вопрос, упрёк. Всё это было слишком мало. Она поднялась позже, когда шум снова стал плотным и люди перестали следить за каждым движением Аполлиона. Сказала Бриенне, что ей нужен воздух. Бриенна встала было, но Санса остановила её взглядом. Не потому что не хотела защиты. Потому что иногда защита мешала стоять прямо. На галерее было холодно. Северный воздух пробирал сквозь мех и ткань, пах камнем, дымом, снегом и тем дальним металлическим ожиданием, которое появляется перед бурей. Снизу глухо доносился шум пира. За стенами Винтерфелла лежала ночь — ещё обычная на вид, но Санса уже не могла смотреть на неё как раньше. Где-то там, за полями, лесами и дорогами, шло то, о чём говорили люди Медвежьего острова. То, что заставило железнорождённых вернуться другими. То, что Аполлион привёз в своих ранах и молчании. Она стояла у каменного парапета, сложив руки перед собой, и впервые за вечер позволила лицу устать. Ей вспомнился тот миг во дворе, когда Арья сказала: «Вот он и есть Аполлион». Вспомнилось, как дракон сдвинулся за её спиной, как Бриенна выхватила меч, как мир на несколько мгновений стал чужим. Тогда Санса не закричала. Не отступила. Не упала. Она сделала то, чему научилась за годы: осталась стоять. Но это не значило, что внутри ничего не сломалось. Она поставила крест на человеке раньше, чем призналась себе в этом. Возможно, ещё в ту секунду, когда увидела дракона. Возможно, когда услышала первые слухи. Возможно, когда поняла, что Арья и Лианна говорят с ним как с ним, а она сама не знает, имеет ли право так думать. — Если ты пришла сюда оплакивать мои хорошие манеры, — сказал голос за спиной, — боюсь, они умерли задолго до драконьей формы. Санса закрыла глаза. Не от страха. От удара облегчения, слишком сильного, чтобы позволить ему выйти наружу. Она обернулась медленно. Аполлион стоял в проходе на галерею, уже без той показной царственности, с которой вошёл в зал. Точнее, царственность никуда не исчезла, но здесь, в холоде и полумраке, она стала тише. На нём не было рогов, хвоста, крыльев — ничего, за что можно было бы спрятать человека. Только лицо, которое она помнила. Чуть более резкое, чуть более спокойное, но всё равно его. И глаза, где насмешка держалась на поверхности, как тонкий лёд над глубокой водой. — Ты знал, что я здесь? — спросила Санса. — Я видел, как ты ушла. Бриенна выглядела так, будто собиралась спорить с целым миром, чтобы пойти следом, но ты победила её одним взглядом. Это было впечатляюще. Я бы хлопнул, но решил, что двери и так сегодня достаточно пострадали от моего присутствия. — Ты всё ещё шутишь. — Это обвинение или медицинское заключение? — Пока не решила. Он подошёл ближе, но остановился на расстоянии, которое не требовало от неё ни отступать, ни приглашать. Санса заметила это. Заметила и то, что он смотрит на неё осторожнее, чем на Станниса, мягче, чем на Тириона, и гораздо серьёзнее, чем позволял себе в зале. — Они думали, что ты не вернёшься человеком, — сказала она. — Они много чего думали. Некоторые, судя по лицам, были почти разочарованы. Дракон в зале удобнее: его можно бояться без необходимости разговаривать. — А я? Он не ответил сразу. Внизу кто-то засмеялся, но звук дошёл до них приглушённым, будто из другого мира. — А ты поставила на мне крест, — сказал он наконец без обиды. — Не вслух. Не до конца. Но достаточно, чтобы сейчас злиться на себя за это. Санса сжала пальцы на холодном камне. — Ты не имеешь права так легко говорить за меня. — Не имею. Но иногда всё равно угадываю. Это один из немногих моих талантов, который не требует превращения в стихийное бедствие. Она хотела ответить резко. Действительно хотела. Слова уже поднялись, привычные, северные, сухие, достаточно острые, чтобы вернуть расстояние на место. Но он стоял перед ней живой, человеческий, невозможный, и все правильные слова вдруг показались слишком маленькими. — Я видела тебя во дворе, — сказала она тише. — Видела дракона. Видела, как Арья говорила с тобой так, будто это просто новый плащ, который ты зачем-то надел. Видела Лианну, которая злилась на тебя, как на похитителя, а не как на чудовище. И я поняла, что они знают, как смотреть на тебя. А я — нет. Аполлион отвернулся к ночи. На мгновение его профиль стал жёстче. — Арья видела достаточно крови, чтобы не путать форму с сутью. Лианна Мормонт слишком упряма, чтобы признать чудовище чудовищем, если оно незаконно увезло её лечиться. Хараг и его люди видели меня таким, каким нормальные люди вообще никого видеть не должны. У каждого был свой повод не удивляться вовремя. — А Дейенерис? Он посмотрел на неё быстро, но Санса не отвела взгляда. — Дейенерис увидела меня человеком раньше остальных. — Значит, слухи были ложью не для всех. — Да. Это признание кольнуло сильнее, чем она хотела бы. Не ревностью. Санса не была настолько глупа, чтобы назвать это простым словом. Скорее — болью от того, что кто-то уже стоял на той стороне двери, которую она считала запертой. Кто-то уже услышал человеческий голос там, где она боялась, что осталась только драконья пасть. — Почему не сказал? — Тебе? — Всем. — Потому что Винтерфелл и так едва переварил одного дракона, трёх драконов Дейенерис, Каннибала, Эурона мёртвым, Рог, железнорождённых рядом с мормонтами и Лианну Мормонт, которую невозможно заставить лежать спокойно. Я решил не добавлять в этот суп ещё и демонстрацию того, что могу менять форму, когда хочу. Люди любят чудеса только до тех пор, пока чудо не начинает ходить по коридору и жаловаться на мебель. — А мне? Он помолчал. — А тебе я должен был сказать сам. Не через Арью. Не через слухи. Не через зал. Сам. Поэтому я здесь. Санса отвернулась к ночи. Ей хотелось сохранить лицо, но голос всё равно выдал больше, чем нужно. — Я думала, что тебя больше нет. — Я тоже иногда так думал. — Не говори так легко. — Я не легко. Она услышала, как изменился его голос, и снова посмотрела на него. Насмешка ушла. Остался человек, который слишком много раз стоял на краю себя и каждый раз возвращался с чем-то лишним внутри. — На Медвежьем острове, — сказал он, — было время, когда тело ещё двигалось, пасть ещё кусала, когти ещё цеплялись, а я уже не был уверен, что за всем этим есть я. Потом янтарь. Потом дракон. Потом люди, которые смотрят и не знают, кого видят. Знаешь, что самое неприятное в превращении в чудовище? Санса не ответила. — Люди начинают ждать от тебя ясности. Будто если у тебя появились крылья, ты обязан наконец понять, кто ты такой. На деле ты просто становишься больше и продолжаешь не понимать, только теперь твои ошибки оставляют следы на снегу размером с телегу. Она не хотела улыбаться. Улыбка всё равно дрогнула. — Ты невозможен. — Это уже говорили. Обычно перед тем, как просили помочь. — Я не прошу. — Знаю. Ты редко просишь. Ты строишь стены из вежливости, долга, расчёта и очень холодного взгляда, а потом удивляешься, что люди не понимают, где дверь. — Может быть, потому что некоторые слишком заняты жалобами на двери, чтобы искать правильную. Он тихо засмеялся. Не заливисто, не для зала — почти беззвучно, по-настоящему. — Вот. Теперь узнаю. Эти слова ударили по ней сильнее, чем объятие ударило по Джораху. Санса вдруг поняла, что именно этого боялась: не того, что он стал драконом, не того, что он может стать человеком, не даже того, что Дейенерис увидела его раньше. Она боялась, что если заговорит с ним, между ними не окажется прежнего языка. Что её осторожность, его язвительность, старые правила выживания, полуоскорбительные заботы, привычка говорить правду боком — всё это осталось в прошлом, а перед ней теперь стоит только великая сила, с которой надо разговаривать как с государством или бедствием. Но он сказал: «Теперь узнаю». И что-то внутри неё, державшееся весь вечер прямым и холодным, едва заметно дрогнуло. — Ты напугал меня, — сказала Санса. Аполлион не сделал ошибки. Не пошутил сразу. Не сказал, что она не похожа на испуганную. Не спрятал её признание за привычной колкостью. — Знаю. — Нет. Не знаешь. Люди боятся драконов, потому что драконы могут сжечь город. Я боялась не этого. Я боялась, что тот, кто однажды сказал мне, что выживание — это не стыд, а ремесло, сам не выжил. Что осталась только сила. Огромная, полезная, страшная сила, которую все будут звать твоим именем, потому что им так удобнее. Он слушал, и от этого ей стало труднее говорить, но она всё равно продолжила: — Я уже видела, как люди остаются живыми снаружи и исчезают внутри. В Королевской Гавани. В Винтерфелле. В себе. Поэтому когда Арья сказала, что дракон — это ты, я не почувствовала облегчения. Я почувствовала, что мне предлагают поверить в сказку, где чудовище всё ещё помнит своё имя. Аполлион опустил взгляд на свои руки. Человеческие. Без когтей. Без чешуи. Но Санса почему-то была уверена: он тоже думает сейчас о том, как легко эти руки могут перестать быть такими. — И теперь? — спросил он. Санса долго смотрела на него. Ночь за его плечом была глубокой, северной, почти чёрной. Из зала доносился шум живых людей, которые пытались праздновать, потому что иначе пришлось бы молчать и слушать, как к ним идёт смерть. — Теперь я не знаю, — честно сказала она. — Но я рада, что ты стоишь здесь. И злюсь, что рада. И ещё больше злюсь, что ты, вероятно, сейчас скажешь что-нибудь невыносимое. — Я мог бы проявить благородство и промолчать. — Ты не проявишь. — Нет, — признал он. — Но я ценю, что ты всё ещё способна надеяться на лучшее вопреки огромному опыту общения со мной. Она закрыла лицо рукой на миг, и этот жест вышел почти юным, почти забытым. Потом опустила ладонь и посмотрела на него уже спокойнее. — Утром будет совет. — Будет. — Ты должен быть там человеком. — Планировал. Дракон плохо сидит за столом и слишком убедительно выражает несогласие хвостом. — Я серьёзно. — Я тоже. Если я появлюсь драконом, они будут говорить не о войне, а обо мне. Если человеком — будут говорить обо мне только половину времени. Для Вестероса это уже стратегическая победа. Санса выдохнула, и в этом выдохе было почти примирение, но ещё не доверие до конца. Оно не могло вернуться целиком за один вечер. Слишком многое изменилось. Слишком много людей теперь тянулись к нему своими страхами, надеждами, политикой, памятью и долгами. Он вернулся человеком, но это не отменяло дракона. Не отменяло Яростного пламени. Не отменяло того, что утром за столом будут решать, как живым встретить мёртвых, и Аполлион снова окажется в центре не как спасённый, а как оружие, союзник, угроза и человек одновременно. — Я не хочу снова узнавать о тебе через чужие слова, — сказала она. Аполлион посмотрел на неё очень внимательно. — Тогда спрашивай у меня. — Ты всегда отвечаешь? — Нет. Но если совру, постараюсь сделать это так плохо, чтобы ты заметила. — Великодушно. — Я работаю над собой. Медленно, неохотно, с перерывами на катастрофы. Санса почти улыбнулась. Почти. За дверью, далеко внизу, пир продолжал жить. Люди всё ещё цеплялись за возвращение, за первую победу, за Лианну Мормонт, которая дышала, за железнорождённых, которые не предали, за человека, который вошёл в зал вместо дракона и пожаловался на двери. Это была хрупкая иллюзия, и Санса знала цену иллюзиям. Но иногда людям нужна была не ложь, а короткая передышка, чтобы не упасть раньше боя. Она снова посмотрела на ночь. — Завтра всё станет хуже, — сказала она. Аполлион встал рядом, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы его присутствие ощущалось теплее северного камня. — Да. — Ты мог бы соврать. — Мог бы. Но ты бы заметила. Некоторое время они молчали. Над Винтерфеллом тянулся дым очагов. За стенами лежал снег. Где-то в темноте, за пределами света, мир уже собирал против них свою древнюю смерть. А внутри, за каменными стенами, люди всё ещё говорили, пили, спорили и смеялись, потому что Аполлион вернулся человеком, Лианна Мормонт вернулась живой, железнорождённые вернулись не грабителями, и до утра оставалось несколько часов. Утром должен был быть совет. И Санса понимала: этот вечер не спасал их от того, что грядёт. Но он возвращал им хотя бы право встретить это не как слух, не как проклятие и не как толпу испуганных людей, а как тех, кто ещё помнит лица друг друга. Она не сказала этого вслух. Аполлион, к её раздражению, всё равно понял. — Не смотри так мрачно, леди Старк, — сказал он тише. — Утром я позволю им спорить о моей природе, твоей политике, драконах Дейенерис, планах Станниса и конце мира. К обеду кто-нибудь обязательно решит, что я виноват во всём сразу. День пройдёт плодотворно. Санса посмотрела на него боком. — Ты действительно невозможен. — Зато снова помещаюсь в коридоры. Почти. И на этот раз она всё-таки улыбнулась.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . Пишу вторую главу предвоенного блока: Станнис как уставший главнокомандующий, короткая человеческая сцена с Ширен, затем малый совет, где Санса и Дейенерис заключают первый договор. Станнис Баратеон не помнил, сколько часов не спал. Это раздражало его почти сильнее, чем сама усталость. Усталость можно было учесть: дрожь в пальцах, тяжесть в глазах, замедление мысли на третьем часу после полуночи, желание стиснуть зубы, когда очередной человек приносил очередную весть, называя её срочной, будто все прочие вести за последние дни были прогулкой по летнему саду. Но отсутствие точного счёта превращало усталость в неопрятность. А Станнис не любил неопрятность ни в шатре, ни в строю, ни в собственном теле. Он стоял над картой Винтерфелла, разложенной на столе в комнате, которую ему отвели для работы, и смотрел на чёрточки, метки, камешки, костяные фишки, вбитые булавки и тонкие полосы кожи, обозначавшие рубежи, дороги, рвы и возможные направления отхода. Карта уже начала напоминать не крепость, а больную кожу, испещрённую порезами лекаря, который знает, где вскрывать гной, но ещё не знает, переживёт ли тело лечение. Драконы. Три дракона Дейенерис, каждый со своим нравом, своей скоростью, своей непредсказуемостью, и один древний чёрный Каннибал, который, по словам тех, кто имел смелость рассуждать о нём как о военном ресурсе, ресурсом не являлся. Это было первое оскорбление здравого смысла: сила есть, но приказа нет. Потом второй дракон, оказавшийся Аполлионом. Это было второе оскорбление здравого смысла: человек есть, дракон есть, и оба по какой-то причине занимают одно место в расчёте. Затем железнорождённые, которые вернулись не как разбойники, но всё ещё оставались железнорождёнными и, следовательно, не подчинялись порядку только потому, что порядок устал объяснять им свою пользу. Затем Мормонты, с которыми железнорождённые теперь стояли почти плечом к плечу, что для любого нормального северного счёта выглядело ошибкой писца, а не реальностью. Затем Рог. Затем Эурон мёртвый. Затем слухи о живом Ином, пока ещё не предъявленном всем, но уже достаточно упомянутом, чтобы даже самые крепкие люди начинали говорить тише. Станнис провёл пальцем по краю карты, где была отмечена дорога к южным воротам, и почувствовал, как в виске стукнула боль. Не сильная. Просто настойчивая. Такая боль не мешала думать; она только требовала признания. Станнис признал её и продолжил думать. Неизвестные переменные копились без малейшего сочувствия к расписанию, снабжению и человеческой способности сохранять терпение. Более того, они вели себя так, будто его усталость была их личным поводом размножаться. В обычной войне он требовал числа: сколько людей, сколько лошадей, сколько копий, сколько дней пути, сколько хлеба, сколько стрел, сколько потерь можно принять до распада линии. Теперь половина ответов звучала как ересь или сказка. Сколько драконов будет сражаться? Три, если Дейенерис удержит их, четыре, если Каннибал соизволит, пять, если Аполлион решит, что в этот час он полезнее не человеком. Сколько железнорождённых подчинится приказу? Столько, сколько прикажет Аполлион, а не Станнис. Сколько мертвецов можно убить до того, как они перестанут вставать? Зависит от огня, обсидиана, валирийской стали, жрицы, драконов и того жёлтого безумия, которое Аполлион носил в себе как король носит корону, только короны обычно не грозили сжечь разум ближайшего караула. Это был плохой расчёт. Не потому, что Станнис боялся плохих расчётов. Плохой расчёт можно было исправить. Но расчёт, в котором половина чисел менялась по воле богов, чудовищ, драконов и людей с ненадёжной склонностью к героизму, был не расчётом, а издевательством. Дверь тихо открылась. Станнис не поднял головы сразу. Он уже знал этот шаг. Слишком лёгкий для рыцаря, слишком осторожный для служанки, слишком знакомый для того, чтобы рука сама легла на рукоять меча. — Ты должна спать, — сказал он. — Вы тоже, отец, — ответила Ширен. Она вошла с книгой под мышкой и небольшим подносом, на котором стояла чашка горячего настоя и лежал кусок хлеба с тонким ломтем сыра. Девочка была закутана в тёплую шаль, и огонь от свечей неровно ложился на её лицо, на след серой хвори, оставшийся на щеке, на серьёзные глаза, в которых было больше терпения, чем Станнис считал справедливым для ребёнка. — Я работаю, — сказал он. — Я читаю. Это тоже работа, если книга тяжёлая и написана скучным мейстером. Станнис посмотрел на неё поверх карты. В другое время он, возможно, велел бы унести поднос и позвал бы служанку, чтобы проводила Ширен обратно. Но была глубокая ночь или раннее утро — он уже не был уверен, что именно, — и усталость делала некоторые правила менее прочными. Не слабее, нет. Просто в них появлялась щель, через которую могла пройти дочь. — Что за книга? Ширен положила поднос на край стола, осторожно, чтобы не сдвинуть фишки. — О старых зимах. Мейстер писал так, будто зима виновата в том, что ему было скучно жить. Там много о запасах зерна, болезнях, замёрзших дорогах и лордах, которые слишком поздно понимали, что песни про мужество плохо заменяют амбары. — Здравый человек. — Очень унылый. — Здравые люди часто кажутся унылыми тем, кто ждёт от мира милости. Ширен чуть улыбнулась и обошла стол, чтобы посмотреть на карту. Она не трогала фишки; Станнис заметил это с мрачным удовлетворением. Хорошая привычка. Не трогать то, чего не понимаешь, пока не спросишь. — Это Винтерфелл? — Да. — А это драконы? Она указала на маленькие чёрные камешки у внешнего края карты. Станнис помолчал. Он не любил, когда драконов обозначали камешками. Камень лежал там, куда его положили. Дракон — нет. — Это места, где драконы могут быть полезны, если их не заставят быть глупыми. — Драконы бывают глупыми? — Люди, которые ими пользуются, бывают. Ширен посмотрела на него внимательно. — Королева Дейенерис не кажется глупой. — Нет, — сказал Станнис после короткой паузы. — Она не глупа. Это не делает её опытной в войне против врага, который не знает усталости, страха и переговоров. — А Аполлион? Станнис сжал челюсть. Имя за последние часы звучало слишком часто. — Аполлион ещё одна переменная, которой не хватало приличия оставаться в одном виде. Ширен не рассмеялась, но глаза её потеплели. — Вчера в зале говорили, что он проклят и больше никогда не станет человеком. Потом говорили, что он вошёл как человек и пожаловался на двери. — Слух — это то, чем люди заменяют фразу “я не знаю”, когда им стыдно молчать. — А вы знаете? Станнис посмотрел на карту, потом на дочь. — Я знаю, что утром он будет на совете. В человеческом облике, если не солгал. Я знаю, что железнорождённые подчиняются ему, а не мне. Я знаю, что его сила опасна для врагов и может стать опасной для союзников. Этого достаточно, чтобы поставить его на карту. Недостаточно, чтобы доверять карте. Ширен задумалась. Она вообще имела дурную привычку думать после ответов, а не только ждать следующего. Станнис находил это утешительным и тревожным одновременно. — Вы не любите, когда не можете всё посчитать. — Я не люблю, когда люди умирают из-за того, что кто-то решил назвать неизвестность судьбой. Она опустила взгляд на поднос. — Поэтому я принесла хлеб. Судьба, возможно, потерпит, пока вы едите. Станнис хотел сказать, что не голоден. Это было правдой. Он хотел сказать, что нет времени. Это тоже было правдой. Но Ширен стояла рядом, тонкая, усталая, слишком живая среди карт, драконов, Иных и всех этих людей, которые утром снова начнут спорить о правах, долгах и тронах, будто смерть за стенами вежливо подождёт окончания их формулировок. Он взял хлеб. Ширен заметно расслабилась, но не показала победы. Хорошая девочка. Не глупая. — Вы боитесь совета? — спросила она. Станнис медленно прожевал. Горло было сухим, и он понял, что действительно давно не ел. — Я не боюсь советов. — Тогда устали от них. — Это другое. — Но не лучше. Он посмотрел на неё строго, но строгость не достигла цели. Ширен знала его лучше, чем многие лорды, потому что не пыталась выдумать удобного Станниса вместо настоящего. — Утром, — сказал он, — две женщины, каждая с правом, гордостью и обидой, должны будут признать, что нуждаются друг в друге. В комнате будет Ланнистер, который лучше всех умеет превращать опасность в шутку, и человек, который может стать драконом, но не умеет быть дипломатом даже в человеческом виде. Моя задача — сделать так, чтобы к концу разговора у нас появился договор, а не ещё одна война. — Дейенерис и Санса? — Да. — Они обе не любят, когда им приказывают. — Это не редкое качество у людей власти. — Вы тоже не любите. — Я король. Это иное. Ширен посмотрела на него так, что Станнис понял: она не поверила, но решила проявить милосердие. Он не был уверен, рад ли этому. — Если они обе хотят спасти своих людей, — сказала она осторожно, — может быть, им просто нужно, чтобы кто-то сказал это вслух раньше, чем они начнут спорить о том, кто кому должен поклониться. Станнис не ответил сразу. Совет от ребёнка обычно следовало выслушать с добротой и забыть. Но это был не совет о войне. Это была простая мысль, слишком очевидная для комнаты, полной взрослых, а потому почти наверняка пропущенная ими из-за гордости. — Возможно, — сказал он наконец. Ширен улыбнулась чуть смелее. — Тогда скажите. — Я не нуждаюсь в указаниях, как вести совет. — Конечно, отец. Она произнесла это так спокойно, что он понял: она только что указала и сочла дело сделанным. Станнис допил горячий настой. Вкус был горьким, но тепло спустилось в грудь и напомнило телу, что оно ещё не только инструмент для стояния у карты. Ширен взяла книгу обратно. У двери она остановилась. — Он ведь правда человек? — спросила она. — Аполлион. Станнис снова посмотрел на карту, где его фишки не умели обозначить ни человека, ни дракона, ни пламя, ни страх. — Утром посмотрим, — сказал он. — Но вчера люди улыбались, когда он говорил. Драконов после такого не боятся меньше. Людей после такого иногда вспоминают. Ширен кивнула, будто это было достаточно хорошим ответом, и ушла. Когда дверь закрылась, комната не стала легче. Карта не очистилась от неизвестных переменных. Драконы не превратились в послушные камешки. Железнорождённые не начали подчиняться Станнису. Но боль в виске немного отступила, а мысль, прежде разбитая усталостью на острые куски, снова собралась в линию. К утру ему нужен был не мир. Мир был роскошью для глупцов и певцов. К утру ему нужен был договор. Совет собрали в комнате у карты, а не в большом зале. Станнис настоял на этом, хотя никто прямо не спорил. Большой зал был для пиршеств, угроз, показных клятв и чужих глаз. Сегодня требовалось меньше дыма, меньше свидетелей и меньше возможностей для каждого глупца решить, что он обязан сказать слово от имени истории. На столе лежала карта Севера и Винтерфелла. Это было намеренно. Не Железный трон. Не родословные. Не гербы. Земля, которую предстояло удержать, дороги, по которым могли прийти мёртвые, стены, где будут стоять живые. Станнис сел не во главе стола, а сбоку от карты, так, чтобы видеть лица и фишки одновременно. Давос встал позади него, чуть правее, привычно молчаливый, но внимательный; старый контрабандист обладал редким даром понимать, где слово нужно, а где слово только пачкает воздух. Санса пришла первой из двух главных сторон. Станнис отметил это без удовольствия и без неодобрения. Она была хозяйкой Винтерфелла; прийти первой значило не ожидать у себя дома как королева на троне, а показать готовность работать. Хороший жест. Не тёплый, не доверчивый, но полезный. С ней вошла Бриенна Тарт и осталась у стены, высокая, несгибаемая, с лицом человека, которому не нужно напоминать смысл клятвы. Дейенерис появилась вскоре после. Не опоздала. Тоже важно. С ней были Тирион, Миссандея, Джорах и Барристан. Две последние фигуры Станнис отметил особенно: Мормонт и Селми не были украшением. Они были свидетельствами пути Дейенерис — изгнание, верность, рыцарская законность, старая память о Таргариенах. Королева пришла не одна и не только с драконами, хотя драконы всё равно стояли за ней невидимо, как три горящие статьи договора, которые никто не положил на стол, но все читали. Аполлион вошёл последним из приглашённых, без рогов, без хвоста, без крыльев, в человеческом облике, как и обещал. Станнис с мрачным удовлетворением отметил, что хотя бы это условие не развалилось до начала разговора. Аполлион выглядел слишком спокойным для человека, о котором пол-Винтерфелла за ночь успело сочинить шесть противоречивых суеверий. Он занял место не рядом с Дейенерис и не рядом с Сансой, а у окна, чуть в стороне от стола, будто заранее отказывался быть предметом торга, но не мог отрицать, что всё равно им станет. Плохая дипломатия, подумал Станнис. Но честная позиция. Иногда это хуже. — Мы собрались не для окончательного решения вопроса власти в Семи Королевствах, — начал Станнис, когда все заняли места. — И не для того, чтобы выяснить, кто кому нравится. Последнее, насколько я понимаю, безнадёжно. Мы собрались, чтобы заключить рабочее соглашение между Винтерфеллом, Севером и королевой Дейенерис до войны с мёртвыми. Если к концу разговора у нас не будет условий, завтра каждый начнёт трактовать союз по-своему. Войска от такого умирают быстрее. Тирион слегка поднял брови. — Ваше величество, вы лишаете дипломатию её главного украшения: возможности всем уйти с разными версиями одного и того же разговора. — Я пытаюсь лишить её главной причины резни, лорд Тирион. — Это тоже благородно. Менее приятно, но благородно. Станнис не стал отвечать. Он посмотрел на Сансу. — Леди Старк. Это ваш дом. Начните. Санса сидела прямо, руки лежали перед ней на столе, пальцы не теребили ткань рукавов и не искали опоры. Она была молода, но молодость в ней уже не выглядела мягкостью. Станнис видел таких людей после долгих осад: те, кого не сломали, редко становились добрее в глазах. Зато учились не тратить движения. — Север знает, что Дейенерис Бурерождённая пришла сюда не за лёгкой победой и не за гостеприимством, — сказала Санса. — Её люди, её советники и её драконы уже стали частью войны, которая началась не по её вине. Медвежий остров доказал то, что многие ещё не хотели признавать: угроза реальна, и если Север останется один, он погибнет. Я не собираюсь делать вид, будто помощь королевы ничего не стоит. Дейенерис смотрела на неё внимательно. Не мягко, но без прежнего открытого холода. — Но, — продолжила Санса, и это слово сразу легло на стол тяжёлым ножом, — Север слишком много раз платил за чужие короны. Мой отец поехал на юг и не вернулся. Мой брат был убит под знаменем переговоров. Мой дом, мои люди и мои земли не станут платой, которую можно молча забрать за право выжить. Мы признаём долг. Мы не признаём, что долг равен цепи. Джорах нахмурился, но не вмешался. Барристан остался неподвижен. Тирион посмотрел в кубок, которого на этот раз у него не было, и, кажется, пожалел об этом. Дейенерис ответила не сразу. Она не повысила голоса, и это было разумно. Высокий голос в комнате договора всегда служил тем, кто ждал ошибки. — Я не привела своих людей на Север, чтобы услышать, что их кровь станет ещё одной северной песней о том, как чужие умирают за стены Старков, — сказала она. — Безупречные не родились для ваших снегов. Люди, пришедшие со мной, не обязаны любить ваши богорощи, ваши обычаи или вашу память. Они пришли потому, что мёртвые не остановятся у границы, и потому что я не могу называть себя королевой, если буду ждать, пока смерть закончит с вами и придёт ко мне. Но я не буду просить благодарности, как милости. Если мои люди стоят здесь, их присутствие должно быть признано. Их раны должны лечить. Их павших должны назвать. Их помощь не должна исчезнуть из ваших уст, как только пройдёт первая буря. Миссандея чуть склонила голову и впервые заговорила. Голос у неё был спокойный, но Станнис отметил, как несколько человек невольно повернулись к ней: иногда спокойная речь бьёт сильнее громкой. — Те, кто пришёл с королевой, имеют имена. Даже когда их не умеют произносить на Севере. Безупречные были лишены имён когда-то, но они получили их обратно. Освобождённые люди не стали безликой платой за чужое спасение. Если Север принимает их помощь, он должен принять и память о них. Не как о южной армии. Как о живых людях, которые стоят рядом с вами против мёртвых. Санса посмотрела на Миссандею дольше, чем на Дейенерис. Это было хорошо. Станнис не любил, когда разговоры о долге превращались в обмен королевскими обидами; люди ниже трона часто лучше напоминали, что трон стоит на костях. — Это справедливо, — сказала Санса. — Винтерфелл предоставит лечение, кров, кузницы, склады и людей для погребения или сожжения павших по обычаям их народа, насколько это будет возможно в войне. Имена будут записаны. Если кто-то из ваших людей умрёт за Север, Север не назовёт его чужим мясом. Дейенерис чуть заметно изменилась в лице. Не смягчилась полностью, но услышала. — Тогда второй вопрос, — сказала она. — После войны с мёртвыми. Если она будет выиграна. Я не могу привести армии, потерять людей, спасти стены, а затем услышать, что Север благодарит меня и закрывает ворота перед моей властью. Я не требую сейчас, чтобы вы преклонили колено посреди угрозы, но я не позволю превратить эту отсрочку в отказ, спрятанный за словами о свободе. Санса ответила быстро, но не резко: — А я не позволю превратить мёртвых в довод, чтобы Север отдал то, что у него осталось, до того как сможет говорить без ножа у горла. Если мы выживем, вопрос власти будет решаться отдельно. При свидетелях. С условиями. Не на коленях среди снега и страха. Станнис почувствовал, как разговор подошёл к первой настоящей трещине. Здесь многие советы разваливались: обе стороны говорили разумные вещи, но каждая слышала в разумности другой угрозу. Аполлион у окна тихо произнёс: — Если вы сейчас начнёте мерить короны над картой, мёртвые сэкономят себе труд. Они придут к людям, которые уже стоят с ножами друг к другу. Дейенерис повернула к нему голову. — Это не ответ, Аполлион. — Да. Поэтому я плохой дипломат. Я просто указываю на место, где вы собираетесь дружно наступить в яму и назвать это принципом. Санса холодно посмотрела на него. — А что ты предлагаешь? Не обсуждать власть вообще? — Обсуждать. Но не притворяться, что её можно решить сегодня. Дейенерис нужна уверенность, что её не используют. Тебе нужна уверенность, что Север не продадут за драконье крыло и тёплую благодарность. Вы обе правы, и это делает разговор особенно отвратительным. Тирион вздохнул. — Ненавижу признавать, но для плохого дипломата это была почти полезная формулировка. Я бы только убрал слово “отвратительным”, если мы собираемся записывать протокол. — Оставьте, — сказал Станнис. — Оно точное. Все посмотрели на него. Станнис положил ладонь на край карты. — Вопрос окончательной власти не решается до победы над мёртвыми. Это первое. До этой победы Дейенерис Бурерождённая признаётся союзницей Севера и Винтерфелла, а не завоевательницей, вошедшей под предлогом войны. Это второе. Север признаёт долг за её помощь, людей и драконов, и этот долг будет выражен не словами, а снабжением, лечением, местом в военном совете и последующими переговорами о южной войне, если мы до неё доживём. Это третье. После победы, если она будет, собирается отдельный совет о будущем статусе Севера и притязаниях королевы Дейенерис. Ни одна сторона не объявляет нынешнюю отсрочку окончательной победой своей позиции. Это четвёртое. Давос тихо кашлянул. — И, если позволите, ваше величество, стоит добавить: до окончания войны с мёртвыми никто не ведёт тайных переговоров за спиной другой стороны с целью ослабить союз. Люди и так будут шептаться. Пусть хотя бы лорды не помогают им делать это с печатями и гонцами. Станнис кивнул. — Добавить. Тирион медленно провёл пальцами по краю стола. — Разумно. Неприятно, как большинство разумных вещей. Но если мы собираемся пережить ближайшие недели, лучше иметь неприятный договор, чем приятное недоразумение. Джорах впервые заговорил. Голос его был глухой, сдержанный. — Королева уже платила за чужие города, чужие цепи и чужие войны. Я видел, как люди принимали её помощь, а потом требовали ещё, будто её милосердие было доказательством, что она обязана. Если Север признаёт долг, пусть признаёт сейчас, при свидетелях. Не после того, как её люди умрут. Санса не оскорбилась. Это Станнис отметил отдельно. — Согласна, — сказала она. — При свидетелях. Север признаёт, что помощь Дейенерис Бурерождённой не является ни милостью, которую можно забыть, ни захватом, который можно использовать для отказа от благодарности. Но и Дейенерис признаёт: Север не станет добычей, полученной за спасение. Барристан Селми выпрямился. — Королева не торгует спасением как наёмник, леди Старк. Но королева имеет право ожидать, что благородные дома будут помнить, кто стоял с ними во тьме. — Благородные дома часто помнят удобно, сир Барристан, — ответила Санса. — Поэтому мы и сидим за этим столом, а не обмениваемся красивыми обещаниями в зале. Барристан чуть прищурился, но потом сухо кивнул, словно признал удар чистым. Дейенерис положила руку на стол. Не ударила, не сжала кулак — просто положила, обозначив, что говорит не как просительница. — Я принимаю отсрочку вопроса о колене и короне до победы над мёртвыми, — сказала она. — Но я хочу, чтобы в договоре было записано: Север не отказывает мне заранее. Он не использует войну с Иными как способ получить мою помощь и затем объявить, что вопрос уже закрыт. После победы будут переговоры. Настоящие. С моей стороной, моими советниками и моими потерями на столе. — Будет записано, — сказала Санса. — И я хочу, чтобы было записано: Дейенерис не использует размещение своих войск в Винтерфелле как основание для немедленного подчинения Севера. Ни угрозой драконов, ни правом крови, ни долгом, который мы сейчас признаём. Дейенерис посмотрела на неё долго. Две женщины, подумал Станнис, каждая из которых научилась ждать удара от любой протянутой руки. Плохо для доверия. Хорошо для выживания. — Согласна, — сказала Дейенерис. Комната будто выдохнула, хотя никто не позволил себе расслабиться. Станнис не дал тишине расползтись. — Теперь военная часть предварительного соглашения. До последнего совета обороной Винтерфелла занимаюсь я. Не потому, что ваши права меньше, а потому, что у армии не может быть шести глав и ни одного позвоночника. Королева Дейенерис сохраняет командование своими людьми и драконами, но их применение согласуется с общей обороной. Леди Санса отвечает за внутренний порядок Винтерфелла: припасы, раненые, размещение, гражданские, связь с северными домами. Аполлион командует железнорождёнными, которые признают только его, и своим отдельным сектором, но его сектор обязан быть согласован с общей картой. Это не подчинение. Это война, в которой соседний участок не должен погибнуть из-за чужой гордости. Аполлион чуть усмехнулся. — Я почти тронут тем, что мою гордость внесли в военное положение. — Я внёс её в список угроз, — сказал Станнис. — Не путайте. — Это ближе к истине. Дейенерис взглянула на Аполлиона, потом на Станниса. — Драконы не будут игрушками на вашей карте. — Я не играю, — ответил Станнис. — И не собираюсь указывать вам, как говорить с драконами. Но если драконов пустить без плана, они сожгут то, что можно было удержать, и окажутся там, где Иные захотят их видеть. Мне не нужны красивые полёты. Мне нужны удары в нужный час. — Это будет решаться со мной, — сказала Дейенерис. — Да. Но решаться, а не угадываться. Она приняла это после короткой паузы. — Хорошо. Санса посмотрела на карту. — Внутренний порядок Винтерфелла будет за мной. Но если люди Дейенерис размещаются в стенах, мне нужны их численность, раненые, потребности в пище, воде и кузницах. Я не смогу снабжать армию, которую мне описывают только титулами. Миссандея ответила раньше Тириона: — Списки будут переданы. Имена командиров, число раненых, число тех, кто может работать на укреплениях, число тех, кто нуждается в лечении. Я прослежу, чтобы переводчики были при складах и лекарях. Непонимание языка не должно стать причиной голода или смерти. Санса кивнула. — Тогда мои люди будут работать с вами. Станнис отметил: ещё одна нить. Тонкая, но настоящая. Бриенна у стены вдруг сказала: — И безопасность внутри стен? Если люди разных сторон будут размещены рядом, могут начаться драки. Особенно после слухов о драконах, железнорождённых и... обо всём прочем. Она не посмотрела на Аполлиона, но смотреть было не нужно. Станнис ответил: — Смешанные караулы. Северянин, человек Дейенерис, мой человек, если потребуется. За драку у складов — наказание без учёта герба. За нападение на раненых — смерть. За попытку поднять старую вражду внутри стен до окончания войны — плеть, темница или виселица, в зависимости от вреда. Мягкость закончилась, когда мёртвые перешли из сказок в донесения. Давос поморщился, но не возразил. Санса тоже. Дейенерис чуть наклонила голову. — Справедливо. Тирион сухо заметил: — Какое редкое слово для этой комнаты. Предлагаю записать, пока оно не сбежало. На этот раз даже Станнис почти мог понять, почему люди иногда терпели Ланнистера. Оставалось последнее: не условие, а отрава, которую лучше вынуть сразу, пока она не попала в кровь договора. — Аполлион не является частью платы, — сказал Станнис. Тишина стала резкой. Аполлион посмотрел на него с неподдельным интересом. — Вот теперь мне любопытно. Станнис не отвёл взгляда от стола. — Вы слишком связаны со всеми сторонами, чтобы это не стало проблемой. Железнорождённые идут за вами. Дейенерис доверяет вам и связана с вами через драконов и прошлое. Леди Санса доверяет вам по собственным причинам. Север смотрит на вас как на угрозу и защиту одновременно. Если не сказать вслух, завтра кто-нибудь решит, что через вас можно купить влияние на другую сторону. Поэтому говорю. Вы не залог договора. Не представитель Севера перед Дейенерис. Не представитель Дейенерис перед Севером. Не трофей, не печать, не брачный пункт и не ручной дракон. Ваши силы учитываются отдельно. Ваши решения, какими бы раздражающими они ни были, остаются вашими. Тирион тихо пробормотал: — Иногда, ваше величество, вы бываете почти поэтичны. Ужасно, конечно, но почти. Аполлион смотрел на Станниса уже без усмешки. Санса была очень неподвижна. Дейенерис тоже. — Это условие я принимаю, — сказала Санса. — И я, — сказала Дейенерис после неё. — Хотя мне не нравится, что его пришлось произносить. — Нужные условия редко нравятся, — ответил Станнис. — Иначе люди выполняли бы их без договора. После этого работа стала проще. Не легче, но проще. Они спорили о формулировках, о числе людей у складов, о праве северных лекарей входить в помещения раненых Безупречных, о том, где будут размещены драконьи люди Дейенерис, о том, какие кузницы работают на чьи заказы и кто получает право первоочередного ремонта оружия. Санса требовала учёта. Дейенерис требовала уважения. Тирион превращал острые углы в слова, которые не сразу резали горло. Миссандея уточняла там, где чужой язык мог стать будущей обидой. Джорах следил, чтобы за “армией Дейенерис” не исчезли люди. Барристан время от времени сухо напоминал о достоинстве короны. Давос говорил редко, но когда говорил, возвращал разговор к хлебу, стенам и живым телам, которым всё это предстояло выдержать. Аполлион вмешивался мало. Станнис был благодарен за это, хотя не стал бы говорить вслух. Один раз Аполлион заметил, что если ещё кто-нибудь произнесёт слово “символически” рядом с запасами стрел, он лично символически выбросит его в снег. Это, к сожалению, помогло ускорить обсуждение. Наконец условия были записаны. Не красиво. Не так, чтобы мейстеры будущего плакали над благородством формулировок. Но достаточно ясно, чтобы утром никто не мог притвориться, будто понял иначе. Север и Винтерфелл признавали Дейенерис Бурерождённую союзницей в войне против мёртвых, а не захватчицей. Дейенерис признавала, что вопрос окончательного статуса Севера откладывается до победы и не решается силой во время общей угрозы. Север принимал на себя долг снабжения, лечения, размещения и памяти о павших людях Дейенерис. Дейенерис принимала участие в общей обороне Винтерфелла с сохранением командования своими войсками и драконами. После победы должен был состояться отдельный совет о власти, долге, южной войне и будущем статусе Севера. Ни одна сторона не имела права трактовать временный союз как окончательную победу своих притязаний. Аполлион и его силы учитывались как отдельный союзный фактор, согласованный с общей обороной, но не становились собственностью или залогом какой-либо стороны. Станнис перечитал запись дважды. Потом поднял глаза. — Если кто-то хочет возразить, сейчас время. После выхода из комнаты возражения станут не политикой, а нарушением соглашения. Санса посмотрела на Дейенерис. — Север будет держать это слово. Дейенерис ответила ей прямо: — И я буду держать своё. Но я запомню не только долг, леди Старк. Я запомню, как вы его исполните. — Я бы ожидала от вас не меньшего. На этот раз в их взглядах не было дружбы. Но уже не было и прежней пустой враждебности. Станнис счёл это достаточным. Дружба редко выдерживала первую зиму. Обязательство иногда выдерживало. Давос тихо выдохнул. Тирион устало потёр лицо. — Что ж, — сказал он, — это было почти зрелое политическое решение. Надеюсь, никто из присутствующих не почувствует необходимости немедленно испортить его ради сохранения традиций. — Традиции подождут до завтра, — сказал Аполлион. — Боюсь спросить, что завтра. Станнис сложил руки на карте. — Завтра мы начнём говорить о Серсее, южной помощи, Джейме Ланнистере и том, как убедить живых, что мёртвые не заинтересованы в их притязаниях. Так что советую всем выспаться. Аполлион посмотрел на него с лёгким, почти довольным удивлением. — Это была шутка? — Это был приказ, который никто не выполнит. — Значит, всё-таки шутка. Станнис встал. Спина отозвалась тупой болью, глаза снова ощутили тяжесть, а карта перед ним, как и прежде, была полна неизвестных переменных. Драконы не стали камнями. Железнорождённые не стали его солдатами. Аполлион не стал удобным. Дейенерис и Санса не стали подругами. Мёртвые не остановились. Но теперь между живыми появилась линия, тонкая и некрасивая, зато проведённая чернилами, свидетелями и необходимостью. Для утра, в котором могло не быть ничего, кроме гордости и подозрения, это было почти победой. Станнис не любил слово “почти”. Но сегодня оставил его в живых.