8. Неприятная ностальгия.

Когда первый договор был записан, перечитан и принят, комната не стала свободнее. Наоборот — в ней будто осталось всё, что не вошло в чернила. Слова о долге, снабжении, войсках, драконах и будущем статусе Севера легли на пергамент достаточно ровно, чтобы никто не мог потом притвориться, будто понял их иначе. Но Станнис знал: хороший договор редко убивает тревогу. Он только загоняет её в более узкий проход, где та начинает скрести когтями по камню. Большинство участников уже вышли. Барристан увёл с собой часть людей Дейенерис, Джорах задержался на несколько слов с Миссандеей, Бриенна коротко поговорила с Сансой у двери и осталась снаружи, как человек, который не нуждался в приглашении, чтобы понимать: если что-то пойдёт плохо, её меч будет ближе, чем политическая формулировка. Давос стоял у окна, не вмешиваясь, но Станнис видел по его лицу, что старый луковый рыцарь уже понял: настоящее неприятное ещё не началось. Станнис не велел убирать карту. Он только отодвинул пергамент с договором чуть в сторону и положил на стол другой лист — грубую схему южных дорог, трактов, переправ и примерных сроков движения обозов. Королевская Гавань на ней была обозначена маленьким красным камешком. Слишком маленьким, подумал Станнис. Город, где сидела женщина с короной, золотом, войсками, долгой памятью и даром портить чужие победы, не должен был помещаться на карте так просто. Но карта не обязана была уважать человеческую ядовитость. Это была одна из немногих её добродетелей. В комнате остались Санса, Дейенерис, Тирион, Аполлион, Давос и сам Станнис. Миссандея задержалась по просьбе королевы, с пером и чистым листом, потому что любой разговор, где присутствовали Ланнистер, Старк, Таргариен и человек, способный стать драконом, заслуживал свидетеля, способного записывать точнее, чем потом станут пересказывать слуги. Станнис не возражал. Он вообще начинал ценить людей, которые умели молчать и писать. — Прежде чем все решат, что на сегодня достаточно разума, — сказал Станнис, опираясь пальцами на край стола, — остаётся третий вопрос. Южная помощь. Санса не изменилась в лице, но взгляд её стал холоднее. Дейенерис посмотрела на карту сразу, будто уже знала, какой камешек сейчас будет назван. Тирион очень медленно опустился обратно на стул, хотя до этого явно собирался выйти, найти вино и убедить себя, что зрелые политические решения не должны случаться чаще одного раза в день. Аполлион, стоявший у окна, не двинулся. Именно это Станнис отметил первым. Аполлион был человеком, чьё раздражение обычно двигалось раньше него самого. В споре он мог повернуть голову, усмехнуться, встать не там, где удобно другим, или произнести что-нибудь достаточно оскорбительное, чтобы собеседник на миг забыл собственную мысль. Но теперь при словах о юге он не пошевелился. Даже плечи его остались неподвижны. Только левая рука, лежавшая на каменном подоконнике, чуть сильнее сжалась на краю, и костяшки пальцев на мгновение побелели. Тирион тоже это увидел. Станнис заметил не потому, что любил тонкие игры. Он их не любил. Но полководец, который не замечает, как человек меняется при названии направления, однажды отправит его не туда и потеряет весь фланг. — Вы имеете в виду Серсею, — сказала Дейенерис. Это не было вопросом. — Да, — ответил Станнис. — Королевскую Гавань, её склады, её кузни, её золото, городскую стражу, остатки людей короны, мастеров, повозки, масло, зерно и всё, что можно успеть двинуть на север до того, как дороги станут дорогами только для мёртвых. — Серсея не даст ничего просто потому, что это нужно живым, — сказала Санса. — Я знаю. — Тогда зачем тратить время? — Потому что время стоит меньше, чем десять тысяч копий, которых у нас нет, — жёстко сказал Станнис. — И меньше, чем обоз зерна, который может прокормить людей ещё неделю. И меньше, чем кузнецы, способные работать день и ночь. Я не предлагаю доверять Серсее. Я предлагаю использовать всё, что можно вытащить из её рук, пока эти руки ещё принадлежат живому человеку. Дейенерис коротко усмехнулась. В этой усмешке не было веселья. — Прекрасно сказано. Вытащить из её рук. А кто будет просить? Я? Прийти к женщине, которая сидит на троне, построенном на крови моего дома, и объяснять ей, что мир нуждается в её великодушии? — Великодушия у неё нет, — сказал Тирион. — Так что вы хотя бы не будете тратить время на бесполезную просьбу. Дейенерис повернулась к нему. — А что у неё есть, по-твоему? Тирион сложил руки на столе. Его лицо было почти обычным: усталая насмешка, чуть приподнятая бровь, губы, готовые произнести что-нибудь острое. Но Станнис видел, что это лицо держится на привычке, как плохо укреплённый мост держится на старых сваях. Вопрос о Серсее всегда превращал Тириона в человека, который шутил не потому, что ему легко, а потому что иначе пришлось бы говорить слишком прямо. — У моей сестры есть память, гордость, страх, золото, власть над людьми, которым не повезло оказаться рядом с ней, и редкий талант превращать даже полезный поступок в оскорбление, — сказал Тирион. — Если она даст хлеб, то так, чтобы вы нашли в нём крючок. Если даст людей, то так, чтобы они стали поводом для новой ссоры. Если даст помощь живым, то назовёт её не помощью живым, а доказательством, что все остальные пришли к ней на поклон. — Значит, она не союзница, — сказала Дейенерис. — Нет, — ответила Санса. — Серсея никогда не была союзницей никому, кроме собственной власти. Даже когда она любит, она держит человека так, будто в любой момент может потерять и потому должна сначала ранить. На этих словах Аполлион наконец повернул голову. Движение было маленьким. Недостаточным, чтобы кто-то, кроме очень внимательных людей, принял его за реакцию. Но Тирион принял. Санса, возможно, тоже, хотя не подала вида. Дейенерис смотрела на карту, но её пальцы чуть медленнее скользнули по краю стола. В комнате вдруг стало ясно: имя Серсеи было не просто политическим камешком на южной схеме. Оно лежало где-то глубже, под чужими рёбрами. — Как утешительно, — сказал Аполлион, и голос его был почти прежним. Почти. — Я всегда подозревал, что Ланнистеры придумали любовь как форму осады. Тирион повернулся к нему с живейшим интересом, слишком быстрым, чтобы быть настоящим. — Неправда. Мы придумали долг как форму долговой ямы, честь как семейный анекдот и брак как способ продлить войну без лишних расходов на переправу. Любовь, боюсь, существовала до нас. Мы только испортили применение. — В этом ваш род действительно проявил историческую основательность. — Благодарю. Я передам сестре, если мы оба переживём разговор о том, кто именно должен просить её не дать миру умереть раньше, чем она успеет им править. Аполлион усмехнулся. Но Станнис увидел: усмешка не дошла до глаз. — Просить её не надо. Серсея ненавидит просьбы. Она слышит в них две вещи: слабость просящего и будущую цену, которую можно назначить. — Очаровательно точное описание, — сказал Тирион. — Почти семейное. Даже тревожно. — Не радуйся. До семейного сходства мне ещё нужно предать пару городов, разрушить три брака и научиться улыбаться так, чтобы люди начинали проверять, на месте ли у них почки. — У Серсеи улыбка хуже. Она заставляет людей проверять, на месте ли их дети. После этих слов тишина стала холоднее. Тирион понял это сам. Он не извинился — не перед Серсеей, не перед комнатой, не перед собственным воспоминанием. Только опустил взгляд к карте, где красный камешек обозначал город, в котором слишком много их семейных грехов успело стать государственной политикой. Давос, до сих пор молчавший, наконец сказал: — Если она такая, как вы оба говорите, тем более надо решить, что именно мы готовы принять. Не “помощь” вообще. Конкретно. Сколько людей. Сколько повозок. Сколько зерна. Кто командует. Куда идут. Что им запрещено. Какие печати. Какие сроки. И кто поедет говорить, если говорить придётся лицом к лицу. Станнис кивнул. Давос, как часто бывало, вернул яд к бухгалтерии. Это было полезнее, чем многие речи о коронах. — Я не отправлю ей пленного Иного, — сказала Санса вдруг. Станнис посмотрел на неё. — Никто не предлагал. — Предложат, если мы не скажем заранее. Люди любят доказательства, пока доказательство не перегрызает им горло. Серсея может потребовать увидеть угрозу. Может сказать, что не пошлёт людей на северные сказки. Может захотеть свидетеля, труп, живого мертвеца, Иного в цепях — что угодно, чтобы сделать из этого представление. — Нет, — сказал Аполлион. Одно слово. Без шутки. И из-за этого слово прозвучало тяжелее. Дейенерис посмотрела на него. — Ты уверен? — Да. Мертвеца можно показать. Следы можно показать. Людей с Медвежьего острова можно привести как свидетелей. Но живого Иного — нет. Не в Королевскую Гавань. Не к Серсее. Не в город, где любой страх через час становится слухом, через два — оружием, а к вечеру — поводом для казни не тех людей. Санса долго смотрела на него, и в её глазах мелькнуло узнавание: не тепла, а старой школы выживания. Королевская Гавань действительно умела превращать правду в ловушку быстрее, чем иные города успевали её понять. Тирион медленно кивнул. — К тому же Серсея, увидев живого Иного, может решить, что самый разумный поступок — обвинить кого-нибудь из нас в том, что мы привели его нарочно. Или попытаться оставить себе. Или убить не тогда, когда надо. Или выставить перед толпой. Или приказать Квиберну изучить. Последнее, пожалуй, хуже всего. — Квиберн, — повторила Дейенерис с явным отвращением. — Я слышала достаточно. — Нет, — сказал Станнис. — Пленный Иной остаётся здесь. Если и будет показан, то только тем, кто находится в Винтерфелле и должен понимать, с чем воюет. Серсее отправятся письменные свидетельства, донесения, имена погибших, описания ран и, если потребуется, мёртвый образец нежити, лишённый возможности двигаться. — Даже это опасно, — сказала Санса. — Всё опасно. Некоторые вещи хотя бы можно запереть в ящик. Аполлион тихо хмыкнул. — Станнис Баратеон. Человек, который мечтает запереть конец света в ящик, пронумеровать и поставить печать. — Если бы конец света подчинялся учёту, — сухо сказал Станнис, — мы были бы в лучшем положении. — Не спорю. Меня тоже стоило бы когда-нибудь пронумеровать. Для удобства жалоб. — Номер один уже занят вашей гордостью, — сказал Тирион. — Номер два — дверями Винтерфелла. — Номер три оставим твоей сестре. У неё всё равно склонность занимать чужие места. Тирион улыбнулся, но пальцы его на столе согнулись. Вот оно, подумал Станнис. Два человека, оба достаточно умны, чтобы не сказать прямо, что им неприятно. Оба достаточно ранены, чтобы говорить вместо этого о семейных пороках, дверях, гордости и ящиках. У Тириона Серсея была кровью, виной, ненавистью, любовью, детством, приговором и слишком долгой привычкой ждать удара из собственного дома. У Аполлиона — чем-то менее ясным для комнаты, но не менее опасным. Он не боялся Серсеи как королевы. Не так. Его напряжение было не военным. При слове “Серсея” он становился не осторожнее даже — тише. А у некоторых людей тишина страшнее крика. Дейенерис это тоже чувствовала. Она не спросила. Станнис отметил это как разумное решение. Королева могла ревновать, требовать, давить, но сейчас удержалась. Возможно, потому что понимала: если начать вытаскивать личное на стол, договоры, заключённые утром, начнут пахнуть горелой бумагой. — Серсея не признает меня, — сказала Дейенерис. — Она не признает Север, если ей это неудобно. Не признает Станниса. Не признает ваши угрозы, если сможет над ними посмеяться. Что заставит её дать хоть что-то? — Выгода, — ответила Санса. — Страх, — сказал Станнис. — Желание унизить всех нас одним полезным поступком, — добавил Тирион. Все посмотрели на Аполлиона. Он выдержал взгляды с той неприятной лёгкостью, которая обычно означала, что внутри ему куда хуже, чем он показывает. — И я, — сказал он наконец. — Если она решит, что может дать помощь мне, не вам, не Северу, не Дейенерис, не Станнису, не делу живых, а мне, она сделает это. Не потому, что доверяет. Не потому, что раскаялась. Не потому, что внезапно обнаружила в себе талант к спасению мира. А потому что так она сможет сказать всем остальным: “Вы пришли не ко мне, но всё равно получили мою руку через того, кого не можете поделить”. В комнате стало неприятно тихо. Давос почесал бороду и тихо выругался себе под нос. Не грубо, скорее устало. — Это будет выглядеть так, будто она поддерживает вас отдельно от всех. — Да, — сказал Аполлион. — И будто вы ей обязаны. — Она будет очень стараться, чтобы это так выглядело. — А вы? — спросила Дейенерис. Вопрос был коротким, но под ним было гораздо больше. Станнис услышал не только политику. Услышал женщину, которая уже видела, как вокруг Аполлиона собираются разные огни, и теперь вынуждена была спрашивать не как королева, а как человек, которому важно, где он сам стоит. Аполлион посмотрел на неё. Впервые за весь разговор его лицо стало полностью серьёзным. — Я не стану её человеком. Это было сказано без красивой клятвы. Без торжества. Без попытки сделать фразу удобной для всех. Именно поэтому Станнис счёл её значимой. Тирион тихо добавил: — У моей сестры печальный опыт с людьми, которые не хотят быть её людьми. Она обычно решает, что это временное недоразумение. — Тогда ей придётся пережить разочарование, — сказал Аполлион. — Серсея плохо переживает разочарования. — А я плохо переживаю попытки надеть на меня цепь. Мир полон несовместимых слабостей. Санса посмотрела между ними — двумя мужчинами, которые говорили о Серсее так, будто отшучивались у края колодца, на дне которого лежало слишком много старых тел. — Если Серсея даст людей тебе, — сказала она Аполлиону, — мы не можем просто принять их как твою личную свиту. Они придут в Винтерфелл, на северную землю, в общую войну. Их нужно будет встроить в оборону. — Через Джейме, — сказал Тирион. Слово упало ожидаемо, но всё равно тяжело. Дейенерис медленно повернула голову. — Джейме Ланнистер. Барристана в комнате уже не было, но Станнис почти мог представить, как старый рыцарь выпрямился бы при имени человека, убившего его короля. Дейенерис произнесла это имя без крика, но в нём было всё: дочь безумного короля, наследница сожжённого дома, женщина, которой теперь предлагали принять помощь через руку того, кто вонзил меч в её отца. Тирион не стал улыбаться. — Если Серсея пошлёт помощь, и если эта помощь будет дана Аполлиону, лучший способ сделать её пригодной — Джейме. Он сможет командовать людьми Запада или короны. Его будут слушать те, кто не послушает северянина, Таргариен или железнорождённого. И, что особенно неудобно для всех присутствующих, у него ещё остались представления о чести, когда он перестаёт слушать нашу сестру. — Он убил моего отца, — сказала Дейенерис. — Да, — ответил Тирион. — И спас город, полный людей, когда ваш отец собирался его сжечь. Я говорю это не для того, чтобы вам стало легче. Просто ложь в эту комнату уже не помещается. Станнис внимательно следил за Дейенерис. Она могла вспыхнуть. Имела право. Но право не всегда полезно. Дейенерис молчала долго. Потом сказала: — Я не обещаю ему прощения. — Его никто не просит, — сказал Станнис. — Прощение — роскошь после победы. До победы нам нужно, чтобы человек, способный привести людей Серсеи, не дал им стать ножом у нас в спине. — Джейме может этим человеком быть, — сказала Санса. — Не потому, что он невиновен. Потому что он уже делал выбор против того, чего от него ждали. И потому что Бриенна ему верит. Аполлион чуть наклонил голову, будто эта фраза попала именно туда, куда должна была. — Бриенна — плохой свидетель для удобной лжи, — сказал он. — Если она верит, значит, по крайней мере, есть что проверять. Тирион посмотрел на него. — Какая щедрость. От вас это почти благословение. — Не увлекайся. Я всё ещё считаю ваш род семейной болезнью с гербами. — Я тоже, но у меня есть право старшинства в этом диагнозе. Давос тяжело вздохнул. — Вы оба можете обменяться семейными оскорблениями позже. Сейчас у нас есть вопрос: кто говорит с Серсеей и в какой форме? Станнис указал на карту. — Мы не отправляем большую делегацию в Королевскую Гавань. Слишком долго, слишком опасно, слишком много возможностей для Серсеи устроить представление. Но нужен официальный посыл. Письмо, условия, свидетельства, список требований. И человек, чьё имя заставит её читать дальше первой строки. Все снова посмотрели на Аполлиона. На этот раз он усмехнулся открыто. — Я начинаю подозревать, что Вестерос — это сложная машина, которая при любом сбое выплёвывает меня в центр стола. — Не льстите себе, — сказал Тирион. — Иногда она выплёвывает меня. Просто сегодня механизм решил разнообразить страдания. — Завидная должность. — Наследственная. Не советую. Санса не улыбнулась. — Твоё письмо она прочитает. — Прочитает, — согласился Аполлион. — И решит, что ты пришёл к ней. — Нет. Она решит, что я всё ещё умею говорить с ней так, чтобы остальные вынуждены были слушать последствия. Станнис вгляделся в него. В словах не было похвальбы. Там была усталость человека, который знает дверь в опасную комнату и ненавидит, что именно его просят её открыть. — Вам не придётся ехать сейчас, — сказал Станнис. — По крайней мере, пока не будет ясно, что письмо бесполезно. Но если она потребует личной встречи, вопрос вернётся. — Он и так вернётся, — сказал Аполлион. — Вероятно. — Серсея не любит письма, если за ними можно заставить человека прийти. Тирион взял со стола пустой обломок воска и начал вертеть его между пальцами. — Она любит письма, когда они дают ей время придумать, как сделать ответ болезненнее. Личная встреча ей нужна, если она хочет посмотреть, где человек вздрогнет. С вами, боюсь, её любопытство будет особенно живым. — Ты говоришь так, будто завидуешь. — Я завидую каждому, кого Серсея считает достаточно интересным, чтобы не убить сразу. Это обычно означает, что он проживёт дольше и пожалеет об этом подробнее. Аполлион тихо рассмеялся. Ненадолго. Потом снова посмотрел на карту. — Письмо должно идти не от Дейенерис. И не от Сансы. И не от Станниса. Если Серсея увидит их имена первыми, она прочитает не просьбу о помощи живым, а притязание на власть. Она начнёт отвечать не армии мёртвых, а собственным обидам. — Тогда от кого? — спросила Дейенерис, хотя уже знала. — От меня, — сказал Аполлион. — Но не как от просителя. Как от человека, который сообщает ей, что война перестала быть южной игрой. С приложением условий, подписанных вами всеми. — Значит, твоё имя — крючок, наши подписи — сеть, — сказал Тирион. — Узнаю семейную рыбалку, только рыба на этот раз сидит на троне и держит в зубах бокал вина. Санса посмотрела на Тириона с сухим неодобрением. — Это отвратительное сравнение. — Я старался сделать его точным, а не приятным. — Получилось семейно, — сказал Аполлион. — Это было ниже пояса. — У тебя он ближе. Тирион поднял палец. — Вот за это, будь мы в менее апокалиптической обстановке, я бы потребовал вина и сатисфакции. — Вино можно. Сатисфакцию после конца света. Если останутся свидетели. Давос кашлянул, скрывая то ли смех, то ли раздражение. Станнис не скрывал раздражение. Оно было экономнее. — Достаточно. Письмо от Аполлиона, приложенные условия от всех сторон. Требования конкретны: люди под командованием Джейме Ланнистера или другого названного командира, которого мы сможем принять; обозы зерна; кузнецы; мастера; масло; железо; повозки; лекарства; тёплая одежда, если в столице ещё осталось что-то полезнее придворных тканей. Никаких требований признания Серсеи законной королевой. Никаких обещаний после войны. Никакой передачи пленного Иного. Никаких южных войск внутри Винтерфелла без регистрации, размещения и смешанных караулов. — И если она даст это “Аполлиону”? — спросила Дейенерис. Станнис ответил прежде, чем Аполлион успел: — Тогда мы принимаем помощь как помощь живым, но размещаем её в секторе Аполлиона, потому что иначе Серсея получит повод заявить, что её дар украли. Джейме, если он придёт, будет отвечать за своих людей. Аполлион — за общий участок, куда они будут встроены. Это неприятно, но лучше, чем позволить людям Серсеи бродить по Винтерфеллу как отдельной политической заразе. — Политическая зараза, — повторил Тирион. — Ваше величество, вы сегодня особенно щедры на точные гадости. — Я устал, — сказал Станнис. — Усталость очищает речь от украшений. — Надо будет попробовать. Обычно моя усталость только делает меня ниже морально. Аполлион повернулся к нему. — Не переживай. Ты компенсируешь это ростом. — Я начинаю понимать, почему Барристан скучал по вашим неприличным шуткам. На их фоне мои кажутся почти воспитанными. Их обмен был лёгким только на поверхности. Станнис видел: Тирион смеялся, чтобы не сказать, что боится ответа сестры. Аполлион язвил, чтобы не дать никому спросить, почему при имени Серсеи его лицо стало слишком пустым. Это была не дружба в обычном смысле. Скорее временный союз двух людей, которые нашли один и тот же способ не протянуть руку к ране при свидетелях: начать показывать на чужую. Санса, кажется, поняла это тоже. Она не вмешалась. Дейенерис смотрела на Аполлиона долго, но удержала вопрос. Миссандея писала, перо её двигалось ровно, и в этой ровности было почти милосердие: она записывала условия, не записывая того, что происходило с людьми вокруг них. — Значит, решено, — сказала Санса. — Мы обращаемся к Серсее, но не просим её милости. Мы требуем вклада в войну живых и принимаем, что она попытается сделать этот вклад личным ударом по нам всем. — Это самый точный портрет моей сестры, который я слышал за последнее время, — сказал Тирион. — Даже немного обидно, что его написала не семья. — Семья обычно слишком занята тем, что держит нож и зеркало одновременно, — сказал Аполлион. Тирион посмотрел на него искоса. — Осторожнее. Ещё немного, и я решу, что вы действительно понимаете Ланнистеров. Это вредно для здоровья и репутации. — Поздно. Здоровье я уже испортил драконьей формой, репутацию — возвращением. — Тогда остаётся только политика. Самая болезненная из оставшихся болезней. Дейенерис поднялась. Все разговоры о Серсее, о Джейме, о письме от Аполлиона и помощи, которая придёт как яд в красивой чаше, явно не сделали её спокойнее. Но в ней появилась определённость. — Я подпишу условия, — сказала она. — Но если Серсея решит, что через эту помощь получает власть надо мной, над Севером или над Аполлионом, она ошибётся. — Она часто ошибается, — тихо сказал Тирион. — Просто заставляет других платить за исправления. — Тогда на этот раз пусть платит заранее, — сказал Станнис. — Зерном, железом и людьми. Давос кивнул с мрачным одобрением. — Это уже похоже на честный разговор с нечестным человеком. Аполлион оттолкнулся от подоконника и подошёл к столу. Он остановился возле красного камешка, обозначавшего Королевскую Гавань, и какое-то время смотрел на него так, будто видел не город, а лицо. Потом взял камешек двумя пальцами, сдвинул немного севернее и положил рядом с дорогой. — Она ответит, — сказал он. Тирион смотрел на камешек. — Уверены? — Нет. Но Серсея не терпит, когда мир заканчивается без её участия. На этот раз даже Станнис не стал возражать. Решение было принято. Письмо должны были составить до вечера: Аполлион — первая строка, Станнис — военные требования, Санса — условия размещения и северные гарантии, Дейенерис — признание общего врага без признания Серсеи законной королевой, Тирион — всё то, что следовало написать так, чтобы Серсея дочитала до конца прежде, чем решит кого-нибудь казнить. Комната начала расходиться не сразу. Люди словно не хотели первыми повернуться спиной к южному камешку на карте. Снаружи Винтерфелл жил предвоенной жизнью: стучали молотки, кричали возчики, лаяли собаки, кто-то ругался у складов, где списки уже начали сталкиваться с реальностью. До мёртвых оставалось неизвестно сколько времени. До Серсеи — письмо, дорога и вся ядовитая память Вестероса. Тирион задержался у двери и негромко сказал Аполлиону: — Когда будете писать первую строку, советую не начинать с “дорогая сестра”. Это место в семейной трагедии уже занято. Аполлион посмотрел на него почти благодарно, хотя, разумеется, сделал всё, чтобы это не стало заметно. — Я думал начать с “Серсея, мир опять ведёт себя безобразно и требует твоего внимания”. — Слишком мягко. Она решит, что вы больны. — Тогда: “Серсея, если ты хочешь, чтобы после конца света кто-то ещё боялся твоего имени, пришли зерно”. Тирион задумчиво кивнул. — Грубо. Практично. Почти нежно по её меркам. — Меня это оскорбляет. — Меня тоже. Но, боюсь, мы оба знаем, что она дочитает. Они обменялись взглядами — короткими, почти насмешливыми, но в этой насмешке было признание общей неприятной правды: им обоим не хотелось открывать эту дверь. Один был братом Серсеи. Другой — человеком, которого она могла счесть своим следом, своим долгом, своим правом или своим вызовом. И оба достаточно хорошо знали её, чтобы понимать: письмо в Королевскую Гавань не попросит помощи. Оно разбудит львицу. Тирион первым отвёл взгляд. — Что ж, — сказал он, снова надевая улыбку. — Я пойду помогать вам составлять письмо к моей сестре. Если к вечеру я не начну пить, считайте это дурным предзнаменованием. — Если ты начнёшь пить до вечера, это будет хорошим? — Это будет традиционным. Аполлион кивнул. — Традиции подождут до конца света. — Боюсь, в нашей семье они переживут даже его. Они вышли почти вместе. Станнис остался у карты ещё на несколько мгновений. Красный камешек лежал чуть севернее прежнего места, как будто Королевская Гавань уже начала двигаться к Винтерфеллу — не войском, не обозом, а ядом, письмом, условием и чужой волей, которую придётся принять в расчёт. Он поставил камешек обратно. Потом передумал и снова сдвинул его к дороге. Не потому, что Серсея уже помогла. Не потому, что он ей верил. А потому, что с этого часа она действительно стала частью его карты. Станнис ненавидел карты, на которых появлялись новые опасности. Но ещё сильнее он ненавидел опасности, которые не были отмечены вовсе.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . К полудню Аполлион и Тирион Ланнистер поняли, что конец света, возможно, был менее утомительным делом, чем правильно составленное письмо Серсее. Они сидели в небольшой комнате Винтерфелла, где на столе уже успели сменить три свечи, два кувшина вина, один кувшин воды и такое количество испорченного пергамента, что любой мейстер, увидев это, решил бы: здесь либо пишут мирный договор, либо пытаются юридически оправдать отцеубийство. За окном стучали молотки, скрипели телеги, во дворе ругались люди у складов, где северная бережливость впервые встретилась с иноземной численностью армии Дейенерис и обе стороны немедленно заподозрили друг друга в попытке украсть хлеб. Винтерфелл готовился к войне, и потому в нём было слишком много шума для крепости, которая ещё вчера пыталась изображать порядок. На столе между Аполлионом и Тирионом лежал чистый лист. Он лежал там уже непозволительно долго и начинал выглядеть самодовольно. Аполлион смотрел на него с такой мрачной сосредоточенностью, будто пергамент был живым врагом и сейчас решал, в какую часть горла лучше вцепиться. Тирион сидел напротив, облокотившись на край стола, с пером в руке и кубком у локтя. Вино в кубке почти не убавилось. Это само по себе было дурным знаком. Когда Тирион Ланнистер не пил во время письма к Серсее, значит, он либо уже был в аду, либо пытался не дать аду получить дополнительные преимущества. — Начать с “Серсея” слишком резко? — спросил Аполлион после долгого молчания. — Для моей сестры всё, что не начинается с её полного титула, достаточно резко, чтобы повесить гонца, — сказал Тирион. — С другой стороны, если мы начнём с “Её величеству королеве Серсее из дома Ланнистеров”, Дейенерис, вероятно, сожжёт письмо раньше, чем ворон успеет оскорбиться. — Я могу написать “женщине, временно занимающей южный стул”. — Прелестно. Практически приглашение к сотрудничеству. Особенно если мы хотим получить зерно, кузнецов и людей, а не красиво упакованную голову посланника. — Посланник будет не твой? — После такой первой строки я лично откажусь от родственных прав на любого, кто согласится её нести. Аполлион провёл ладонью по лицу. Это был жест человека, который предпочёл бы сражаться с Иным в голом поле, потому что Иной хотя бы не требовал точного обращения в начале письма. — Ладно. “Серсея Ланнистер”. — Уже лучше. Достаточно лично, чтобы она дочитала. Достаточно непочтительно, чтобы поняла: вы не встали на колено перед чернилами. Достаточно опасно, чтобы она решила, что это намеренно. — Всё в этом письме будет намеренно. Вопрос только в том, какая именно намеренность нас убьёт. Тирион кивнул с видом человека, который оценил честность диагноза. — Теперь первая фраза. Нужно сообщить, что мёртвые идут на юг. — “Мёртвые идут на юг”. — Слишком прямо. — Они идут слишком прямо. — Серсея не любит, когда реальность ведёт себя грубо. Она предпочитает, чтобы её сначала обернули в признание её исключительности, затем слегка посолили угрозой и только потом подали к столу как неизбежность. — В твоей семье даже конец света нуждается в сервировке. — Иначе его сочтут деревенским. Аполлион взял перо, обмакнул его, написал первые слова и остановился. Тирион вытянул шею. — “Серсея Ланнистер. Мир опять ведёт себя безобразно и требует твоего внимания.” — Он помолчал, потом медленно откинулся назад. — Знаете, это ужасно. Но есть шанс, что она улыбнётся. — Это хорошо? — С Серсеей улыбка — всегда промежуточная стадия между интересом и убийством. Так что, если смотреть широко, почти хорошо. — Значит, оставляем? — Пока. Я ненавижу, что сказал это. Аполлион продолжил писать. Перо двигалось уверенно первые две строки, затем замедлилось, как разведчик, внезапно понявший, что тропа впереди слишком чистая, чтобы быть безопасной. — “С севера идёт война, которая не признаёт ни твоей короны, ни её врагов. Мёртвые поднялись не для того, чтобы спорить о крови, законе и тронах. Они идут за всеми, кто ещё дышит.” Тирион прочитал вслух и задумался. — Сильнее, чем хотелось бы. Не слишком молитвенно. Не слишком северно. Хорошо. Теперь нельзя написать “поэтому пришли зерно”, хотя именно это мы имеем в виду. — Почему нельзя? — Потому что моя сестра читает не просьбы, а слабые места. Если первое, что она увидит после угрозы мёртвых, будет список припасов, она решит, что мы уже голодаем, дрожим и готовы торговаться. — Мы действительно нуждаемся в припасах. — Да, но трагедия политики в том, что правду нужно подавать так, чтобы враг не смог насладиться её вкусом. Аполлион посмотрел на него с искренней усталостью. — Тирион, я начинаю понимать, почему люди предпочитают рубить друг друга мечами. Меч хотя бы не требует второго черновика. — О, требует. Просто обычно вторым черновиком становится вдова. Они продолжили. К третьему часу письма на столе уже лежало семь отвергнутых начал. В одном Аполлион слишком резко напоминал Серсее, что если она хочет править миром, ей нужно позаботиться, чтобы он не закончился до её следующего злорадного тоста. Тирион счёл это точным, но преждевременно самоубийственным. Во втором Тирион предложил фразу о “временном союзе живых”, после чего Аполлион сказал, что Серсея скорее признает себя септой, чем частью союза, где есть Дейенерис, Санса и Станнис. В третьем письме случайно получилось так, будто они просили Серсею проявить благородство. Оба перечитали эту строку, помолчали и уничтожили лист без обсуждений. К четвёртому часу Тирион начал смеяться слишком тихо и слишком часто. — Мы дошли до середины? — спросил Аполлион. Тирион посмотрел на лист. — Если быть щедрым, мы дошли до места, где разумный человек понял бы, что мёртвые идут, а Серсея пока ещё не обвинена лично в их невоспитанности. Это не середина. Это ворота к середине. Перед воротами ров. Во рву крокодилы. Крокодилы носят наши фамильные цвета. — Я больше не буду писать письма Ланнистерам. — Поздно. Вы уже начали. Теперь письмо, как всякое семейное бедствие, должно быть доведено до конца, чтобы потом все могли сказать, что предупреждали. Аполлион откинулся на спинку стула и уставился в потолок. — Мы оба понимаем её достаточно, чтобы знать: это плохая идея. — Да. — И оба не понимаем достаточно, чтобы знать, какая именно строка сделает её из плохой смертельной. — Именно. — Удивительно, как много общего между дипломатией и прогулкой по тонкому льду с завязанными глазами. — Вы забыли добавить: лёд принадлежит вашей сестре, а снизу не вода, а семейный ужин. Аполлион поморщился. — Не моя сестра. — Ваша удача. — Не уверен. Мои семейные ужины обычно заканчивались богами, проклятиями или попытками кого-нибудь сжечь. — Значит, вы всё-таки готовы к Ланнистерам. Они оба замолчали. За окном кто-то громко крикнул, требуя ещё железа для укреплений. Далеко, снаружи, мир делал то, что умел: тащил камни, чинил стены, спорил, боялся, надеялся, что люди за столами успеют договориться раньше, чем смерть постучит в ворота. В комнате же два человека, слишком хорошо знакомые с властью, насилием и личными ловушками, пытались написать женщине, для которой помощь почти всегда была формой владения, а слабость другого — приглашением. Наконец Тирион вздохнул. — Пора перестать искать идеальное письмо. Его не существует. Серсея всё равно прочтёт между строк то, что ей приятнее. Нам нужно добиться только трёх вещей: чтобы она дочитала, чтобы она не отказала сразу и чтобы она поняла, что ей дают шанс сделать помощь своим ходом, а не нашей просьбой. — То есть мы сознательно оставляем ей дверь для яда. — Да. Если мы не оставим, она пробьёт стену и назовёт это архитектурой. Аполлион молча взял новый лист. На этот раз он писал дольше без остановки. Тирион не перебивал. Только время от времени наклонялся, читал, морщился, но не говорил. Когда Аполлион закончил, чернила ещё блестели на пергаменте, и оба некоторое время смотрели на текст так, будто он мог укусить. Письмо получилось короче, чем все их черновики, и от этого опаснее. “Серсея Ланнистер. Мир опять ведёт себя безобразно и требует твоего внимания. С севера идёт война, которая не признаёт ни твоей короны, ни её врагов. Мёртвые поднялись не для того, чтобы спорить о крови, законе и тронах. Они идут за всеми, кто ещё дышит. Медвежий остров уже заплатил за это знание кровью. Винтерфелл готовится платить дальше. Я не прошу тебя признать Дейенерис. Не прошу склониться перед Сансой Старк. Не прошу вспомнить Станниса Баратеона иначе, чем тебе удобно. И не трачу чернила на просьбы о милосердии, потому что мы оба знаем: если бы милосердие могло победить эту войну, его давно бы распяли на воротах. Мне нужны люди, зерно, кузнецы, железо, масло, повозки, тёплая одежда, лекарства и тот, кто сможет привести твоих людей так, чтобы они не превратились в ещё одну южную интригу на северной земле. Лучше всего — Джейме. Если ты всё ещё считаешь живой мир местом, где твоё имя должно что-то значить, пришли то, что может удержать его от смерти. Пленного Иного ты не получишь. Представления не будет. Если захочешь отказать — откажи прямо. Если захочешь помочь — помоги так, чтобы помощь дошла до поля, а не умерла в дороге от твоей гордости и чужой глупости. Аполлион.” Тирион дочитал до конца и долго молчал. — Ну? — спросил Аполлион. — Она дочитает, — сказал Тирион. — Это хорошо? — Она дочитает с таким выражением лица, что в Королевской Гавани одновременно подорожают вино, яд и услуги палачей. — Это похоже на обычный день. — Обычный день в нашей семье, да. — Отправляем? Тирион посмотрел на письмо ещё раз. Потом взял перо и вписал внизу аккуратную строку о приложенных требованиях, подтверждённых Станнисом, Сансой и Дейенерис, без признания титулов, но с признанием общей угрозы. Это было тонкое, уродливое дипломатическое шитьё: все стороны присутствовали, но никто не кланялся. Серсея наверняка заметит и оскорбится. Серсея оскорбилась бы и чистому воздуху, если бы тот посмел пройти мимо неё без разрешения. — Теперь отправляем, — сказал Тирион. — И я настоятельно советую всем нам провести ближайшие дни в молитвах богам, которых мы не уважаем, но которые, возможно, любят дурные шутки. — Я думал, ты не веришь в богов. — После письма к Серсее я готов верить во всё, что согласится взять часть ответственности на себя. Письмо запечатали. Не королевской печатью Дейенерис, не волком Старков, не оленем Станниса. На воске стоял знак, выбранный Аполлионом: грубый отпечаток тёмного кольца с рваным пламенем, слишком неровный для герба и слишком узнаваемый для тех, кто видел его раньше. К нему приложили отдельный лист с требованиями, заверенный свидетелями. Ворон ушёл к югу ещё до заката. После этого оставалось только ждать, а ожидание письма от Серсеи было особой пыткой. Оно не имело величия осады, ясности битвы или простоты раны. Это была тихая, ползучая вещь. Каждый день человек мог говорить о стенах, запасах, мертвецах, драконах, но где-то сбоку всё равно лежала мысль: в Королевской Гавани Серсея читает. Или уже прочитала. Или смеётся. Или молчит. Или диктует ответ. Или никого не диктует, потому что решила, что лучший ответ — дать северянам ждать до гниения. Ответ пришёл на четвёртый день утром, когда Винтерфелл уже успел проснуться в предвоенной злости. Ворон был измождён, перья его пахли дорогой и южной сыростью. Письмо принесли в ту же комнату у карты, где теперь почти каждый разговор начинался с фразы “ещё одна проблема” и редко опровергал её. Станнис был там уже до рассвета. Санса пришла с лицом человека, который успел выслушать три жалобы о размещении людей Дейенерис, две — о железнорождённых и одну — о том, что мормонтские женщины напугали кого-то до икоты простым взглядом. Дейенерис вошла вскоре после, с Миссандеей и Джорахом. Тирион появился последним из обычных участников, но, увидев печать, остановился у двери. Воск был красный, гладкий, с львом Ланнистеров. — О, — сказал Тирион. — Утро всё-таки решило стать семейным. Аполлион стоял у окна. При виде печати его лицо не изменилось. Это было первым признаком, что изменилось слишком многое. Станнис вскрыл письмо. Он не стал передавать его Тириону, хотя тот протянул руку почти по привычке. Прочитал сам, молча, затем отдал Сансе. Та прочитала, медленно, губы её едва заметно сжались. Потом письмо перешло к Дейенерис. С каждой новой парой глаз воздух в комнате становился тяжелее. Наконец лист получил Тирион. Он прочитал первую строку, закрыл глаза, дочитал до конца и прикрыл лицо рукой. — Да, — сказал он глухо. — Это она. Аполлион взял письмо последним. Он читал медленно. Глаза его двигались по строкам без видимой спешки. Когда он закончил, на лице его появилась улыбка — такая кислая, что, казалось, если бы на столе лежали огурцы, они бы при одном взгляде сами взяли соль, укроп, уксус и аккуратно замариновались в ближайшей банке. Тирион, всё ещё держащий ладонь у лица, издал звук, подозрительно похожий на смешок человека, которому уже нечего спасать, кроме чувства абсурда. Письмо Серсеи было коротким. “Аполлион. Ты всегда умел выбирать слова так, будто сначала проверял, можно ли ими оставить синяк. Я получила твоё письмо. Север, как я вижу, снова нуждается в южных руках, но предпочитает называть это войной всех живых. Дейенерис Таргариен может не тревожиться: я не нуждаюсь в её признании, как и она, очевидно, не нуждается в моём. Станнис Баратеон всё ещё, поразительно, пишет условия людям, которые не считают его королём. Санса Старк научилась осторожности в хорошей школе; жаль, что ученицы иногда забывают, кому обязаны первыми уроками. Что до тебя — я не веду переговоры с письмами. Если мёртвые действительно идут, скажи мне это сам. Я предпочитаю смотреть в глаза тем, кто однажды уже приходил ко мне не с просьбой. Тогда я решу, сколько стоит твоя тревога. Серсея Ланнистер, королева Семи Королевств.” В комнате не сразу кто-то заговорил. Давос, которому передали письмо после Аполлиона, перечитал его и тихо сказал: — Она не отказала. — Нет, — сказал Тирион, не убирая руки от лица. — Она сделала нечто гораздо более ланнистерское. Она согласилась на возможность согласиться, если мы лично придём позволить ей не согласиться сразу. — Это приглашение? — спросила Дейенерис. — Это капкан с хорошей каллиграфией, — ответила Санса. Аполлион сложил письмо и положил его на стол. Улыбка исчезла, но кислота осталась где-то вокруг глаз. — Она хочет личной встречи. — Она требует личной встречи, — поправил Тирион. — Но так, чтобы это выглядело как каприз женщины, которая вольна выбирать, кого слушать. А не как признание, что ваше письмо её задело. — Задело, — сказала Санса. Тирион взглянул на неё. — Да. И теперь она хочет посмотреть, где заденет вас в ответ. Дейенерис стояла очень прямо. Слишком прямо. Её взгляд был прикован к письму, но Станнис видел: дело было не только в Серсее. Фраза “тем, кто однажды уже приходил ко мне не с просьбой” не требовала объяснений, но требовала присутствия. Даже если никто не произносил прошлую близость вслух, она уже вошла в комнату, села за стол и положила ноги на карту. — Она говорит с тобой, — сказала Дейенерис Аполлиону. — Да. — Не с нами. — Да. — И хочет, чтобы все это поняли. — Разумеется. Тирион опустил руку с лица и посмотрел на Аполлиона. В этом взгляде было не сочувствие — Тирион редко тратил сочувствие там, где оно могло быть принято за жалость, — а узнавание. Он знал, как Серсея втягивает человека в комнату одним предложением. Знал, как она делает личное государственным, а государственное — интимным, чтобы никто не понял, где именно началась удавка. — Плохая новость, — сказал Тирион. — Она действительно прочитала письмо внимательно. — Хорошая? — спросил Аполлион. — После такого письма нас ещё не казнили заочно. — Великолепно. Значит, дипломатия работает. — Нет. Это значит, что она хочет, чтобы вы приехали живым. Не путайте. Станнис положил ладонь на карту. — Вопрос не в том, чего хочет Серсея. Вопрос в том, можем ли мы позволить себе отказаться. — Можем, — сказала Дейенерис резко. — Мы можем отказаться от унижения. От того, чтобы посылать к ней человека, которого она явно пытается сделать своим личным каналом. От того, чтобы давать ей сцену. — Можем, — согласился Станнис. — И тогда не получим её людей, зерно, кузнецов, масло и повозки. Возможно, справимся без них. Возможно, нет. Я не люблю ставить выживание крепости на слово “возможно”. Санса говорила тише, но жёстче: — Если мы не ответим, она скажет, что угроза была недостаточно серьёзной, раз Аполлион не приехал. Если ответим отказом, она скажет, что Север и Дейенерис боятся показать ей правду. Если поедет кто-то другой, она не примет разговор. Она уже закрыла все двери, кроме одной. — Моей, — сказал Аполлион. — Да, — ответила Санса. Дейенерис посмотрела на него, и в этом взгляде было всё, что она не стала произносить при Станнисе, Сансе, Тирионе и Давосе. Не ревность в дешёвом смысле. Скорее понимание, что Серсея уже начала войну за смысл его присутствия. Если Аполлион поедет, Серсея попытается объявить его своим следом. Если не поедет, Серсея объявит его слабостью остальных. — Ты хочешь ехать? — спросила Дейенерис. Аполлион улыбнулся почти честно. — Нет. Тирион вскинул брови. — Прекрасно. Наконец-то в этой комнате прозвучала свежая, здоровая, совершенно бесполезная правда. — Я не хочу ехать, — повторил Аполлион. — Я хочу, чтобы Серсея внезапно осознала ценность честного ответа, отправила обозы без условий, извинилась перед здравым смыслом и провела ближайшие дни, не превращая помощь в политическую пытку. К сожалению, мир редко проявляет вкус. — Особенно наша сестра, — сказал Тирион. — Твоя. — В этом вопросе, боюсь, она стремится расширить семейное влияние. Давос тяжело вздохнул. — Значит, едет Аполлион. Иначе разговора не будет. — Не один, — сказал Станнис. — Разумеется, не один, — сказал Тирион. — Если он поедет один, Серсея превратит встречу в спектакль о том, как весь Север, Дейенерис и Станнис спрятались за человека, которого она вызвала письмом. К тому же я не доверяю моей сестре настолько, чтобы оставлять её наедине с кем-либо, кто нужен нам живым. Аполлион посмотрел на него. — Как трогательно. Забота. — Практичность. Забота требует более чистой репутации, чем моя. — Ты едешь, — сказала Дейенерис Тириону. Это прозвучало не как вопрос. Тирион кивнул. — Да. Я еду. Не потому, что это мудро, а потому что среди всех глупых вариантов этот хотя бы имеет опытного глупца. Серсея будет говорить с Аполлионом, но я смогу услышать, где в её словах условие, где угроза, а где просто семейная попытка испортить воздух. — Ты представляешь меня, — сказала Дейенерис. — Да, ваша милость. И именно поэтому вы не должны ехать сами. Она посмотрела на него холодно. — Объясни. Тирион не стал шутить. Это было разумно. — Если вы поедете, Серсея получит сцену, о которой мечтает: две королевы, одна комната, один трон между ними и Аполлион как предмет чужих взглядов. Она заставит разговор стать не о мёртвых, а о том, кто кого унизил, кто сидит выше, кто первым отвёл глаза. Даже если вы победите в этой сцене, мы проиграем время. А если она попытается оскорбить вас через прошлое Аполлиона, через вашего отца, через меня, через всё, что у неё окажется под рукой, разговор может сломаться до зерна и кузнецов. Вы нужны здесь. С драконами. С войском. С договором, который мы только что заключили. Дейенерис молчала. Потом перевела взгляд на Сансу. — И ты тоже считаешь, что я не должна ехать? Санса ответила без удовольствия: — Да. Не потому, что Серсея выше вас. Потому что она хочет, чтобы вы приехали. Даже если не написала этого прямо. Она хочет собрать в одной комнате всех женщин, которым может что-то доказать, и всех мужчин, через которых может ударить. Я знаю этот двор. Он умеет превращать даже молчание в слух. Если вы останетесь в Винтерфелле, Серсея не получит того зрелища, на которое рассчитывает. — И ты не поедешь, — сказал Аполлион Сансе. Санса посмотрела на него. — Я не собиралась. — Хорошо. — Ты говоришь так, будто имеешь право решать. — Нет. Говорю так, будто знаю Королевскую Гавань достаточно, чтобы не желать ей твоего возвращения без необходимости. В комнате на мгновение стало тише. Это было слишком личное, но не настолько, чтобы его можно было обвинить в неприличии. Санса не отвела глаз. — Необходимости нет, — сказала она. — Серсея хочет не меня. Сейчас. — Сейчас, — повторил Тирион. — Ужасное слово, но подходящее. Станнис повернулся к Давосу. — Вы поедете. Давос моргнул, но не удивился. — Я так и подумал, ваше величество. — Вы будете говорить о зерне, кузнецах, повозках, сроках, людях и гарантиях. Если разговор начнёт тонуть в семейных ядах и личных намёках, вы вернёте его к цифрам. — При всём уважении, если разговор с Серсеей Ланнистер начнёт тонуть в ядах, боюсь, цифры поплывут первыми. — Тогда ловите их. Давос кивнул. — Буду ловить. Аполлион повернулся к нему. — Тебе не обязательно ехать в эту яму. — Обязательно, — сказал Давос. — Потому что если туда поедете только вы с лордом Тирионом, вы оба вернётесь с пятью новыми оскорблениями, тремя старыми ранами и без точного числа повозок. А мне нужны повозки. Тирион положил руку на грудь. — Сир Давос, вы раните меня недоверием. — Милорд, я слышал, как вы спорите. Вы можете за полчаса сделать из слова “зерно” семейную трагедию в трёх поколениях. — Наконец-то меня оценили как художника. — Аполлион может сделать хуже, — добавил Давос. — Он за то же время превратит его в угрозу, метафору и повод жаловаться на двери. Аполлион впервые за всё утро почти улыбнулся нормально. — Несправедливо. Двери действительно виноваты. Станнис прервал прежде, чем разговор окончательно решил выжить за счёт абсурда: — Состав делегации: Аполлион, Тирион Ланнистер, Давос Сиворт. Небольшая охрана, без знаменосной показухи. От Дейенерис — письменное подтверждение, что Тирион уполномочен обсуждать условия, но не признавать Серсею королевой. От Сансы — условия размещения и прохода возможной помощи через северные земли. От меня — список практических требований и предупреждение, что войска без командования Джейме или другого согласованного человека к Винтерфеллу не допускаются. Пленного Иного не везти. Драконов не брать. — А если Серсея потребует доказательств? — спросил Джорах. — Она уже потребовала человека, — сказал Аполлион. — Пусть пока подавится этим. Тирион невольно усмехнулся. — Вот это, кстати, не советую писать во втором письме. — Во втором письме я напишу только дату прибытия. — И всё? — И, возможно, предупреждение, что если она устроит представление, я съем декорации. — Слишком мягко. Она любит хорошие декорации. Дейенерис подошла к столу и взяла письмо Серсеи. Прочитала ещё раз последнюю строку, потом положила обратно. — Ты поедешь, — сказала она Аполлиону. — Но не как её человек. И не как человек, которого она вызвала. — А как кто? — Как тот, кто несёт условия живых. Не её воспоминания. Он смотрел на неё долго. Потом кивнул. — Хорошо. Санса добавила: — И вернёшься с ответом, а не с новой цепью. — Я плохо ношу цепи. — Серсея умеет делать их из слов. — Тогда я постараюсь не любоваться ювелирной работой. Тирион поднялся, будто сама физика комнаты стала ему неприятна. — Что ж. Мы едем к моей сестре, чтобы попросить её спасти мир достаточно цинично, чтобы она не почувствовала себя доброй. Аполлион будет делать вид, что письмо не задело его за живое. Я буду делать вид, что возвращение в Королевскую Гавань — прекрасная возможность для семейного примирения. Сир Давос будет считать повозки, пока мы оба пытаемся не сказать ничего непоправимого. Удивительно, но это действительно лучший план. — Лучшие планы редко бывают хорошими, — сказал Станнис. — Сказал человек, который, кажется, сделал это своим гербом. — Если бы люди чаще выбирали неприятные планы вовремя, — ответил Станнис, — им реже приходилось бы выбирать между плохими и мёртвыми. Никто не возразил. За окном Винтерфелл продолжал готовиться к войне. Железо стучало о железо. Люди спорили у складов. Где-то в небе, невидимые из комнаты, драконы Дейенерис кричали так, будто чувствовали южный ветер раньше людей. Письмо Серсеи лежало на столе, маленькое, тонкое, почти безобидное по виду. В нём не было мечей, крови, огня или льда. Только несколько строк, написанных рукой женщины, которая умела сделать личное политическим, политическое личным, а помощь — разновидностью удара. Аполлион взял письмо и сложил его ещё раз, аккуратно, почти бережно. Потом отдал Тириону. — Спрячь. Если я буду носить его при себе, у меня появится искушение сжечь. — Письмо? — Королевскую Гавань. — Вот поэтому Давос едет с нами. Давос покачал головой. — Я уже жалею. — Это значит, что вы всё правильно поняли, сир Давос, — сказал Тирион. Решение было принято. Делегация поедет. И все в комнате понимали: они отправляют на юг не просто послов за зерном. Они отправляют Аполлиона к женщине, которая знала его не только как силу; Тириона — к сестре, которая была для него раной с голосом; Давоса — в комнату, где здравый смысл будет вынужден торговаться с ядом. Но другого пути к южной помощи теперь не осталось. Серсея закрыла все двери, кроме одной. И, как назло, эта дверь открывалась именно тем человеком, который больше всех ненавидел низкие проёмы.