10. Не путай страсть с желанием обладать.

Дверь закрылась за Тирионом с тихим, почти вежливым звуком. Именно это раздражало больше всего: даже дверь в Красном замке умела закрываться так, будто участвовала в придворной интриге. Не хлопала, не скрипела, не выдавала лишнего. Просто мягко отрезала комнату от коридора, где ещё слышались шаги Давоса, голос Квиберна, какое-то короткое распоряжение слуге и приглушённый смешок Тириона, который, уходя, бросил Аполлиону тот самый взгляд. Не сочувственный. Не предупреждающий. Хуже. Понимающий. Старый мелкий бес. Аполлион остался у карты, положив ладони на край стола. На пергаменте лежал Север: дороги, склады, отметки расстояний, возможные стоянки, линии, по которым должны были пойти обозы Серсеи, если Серсея Ланнистер действительно решила, что живой мир стоит того, чтобы временно не давать ему умереть. На первый взгляд это была карта. На второй — поле боя. На третий — ещё одна ловушка, только нарисованная чернилами, а не улыбкой. Серсея стояла напротив, у другого края стола. Она не спешила говорить. Это тоже было частью её власти. Многие люди заполняли молчание словами, потому что боялись пустоты. Серсея умела оставлять пустоту на столе, как кубок с вином: пусть другой потянется первым. Аполлион не потянулся. Он видел северную дорогу, видел её пальцы, лежащие на карте рядом с Королевской дорогой, видел золото на запястье, то самое запястье, которое ещё недавно держал в своих пальцах. И очень не хотел вспоминать, как её дыхание сбилось на половину удара от едва заметного укуса. Не сейчас. Серсея первой нарушила тишину. — Давос Сиворт хочет три сотни повозок, будто у меня под стенами стоит запасной мир, готовый к отправке на Север. Твой честный человек умеет просить так, что даже требование звучит почти прилично. — Он не просит, — сказал Аполлион. — Он считает. — Как мрачно. — Как полезно. — Вы все сегодня необычайно полезны. Тирион полезен, Давос полезен, Квиберн полезен, Джейме будет полезен. Даже ты, как я понимаю, решил стать полезным, хотя раньше предпочитал быть опасным. Она говорила о деле. Слова были о повозках, людях, Джейме, сроках. Голос — спокойный, ровный, с той королевской усталостью, которой можно было бы подписывать приказы о казнях и приглашения к ужину. Но при последней фразе Серсея убрала руку с карты и обошла стол сбоку, будто ей просто понадобилось взглянуть на другой участок дороги. Аполлион отметил это, но не повернул головы сразу. Ошибка была в том, что он слушал слова. С Серсеей нельзя было слушать только слова. — Я всё ещё опасен, — сказал он. — Знаю. Половина города теперь тоже знает. Некоторым, говорят, понадобилась помощь септонов. Очень лестно для тебя и очень утомительно для моей стражи. — Ты хотела, чтобы я сказал это сам. Я сказал. — Ты прилетел и показал. Разница существенная. Люди больше верят крыльям, чем письмам. Она остановилась у окна. Солнечный свет лёг на её профиль: холодная линия щеки, подбородок, золото волос, которое не смягчало лица, а делало его дороже и опаснее. За окном гудела Королевская Гавань, всё ещё пытавшаяся пережевать новость о драконе. Серсея смотрела не вниз, а чуть в сторону, туда, где за стенами осталась Драконья Яма. — Теперь они будут говорить, что я вышла к дракону, — сказала она. — Не спряталась. Не послала Джейме. Не велела Квиберну писать любопытные записки из-за стены щитов. Вышла сама. Это пригодится. — Ты уже превратила страх в украшение. — Конечно. Страх слишком дорогая вещь, чтобы оставлять его лежать без дела. Аполлион усмехнулся. — Я почти забыл, как ты умеешь говорить мерзости так, будто это урок управления государством. — Почти? — Она наконец повернулась. — Как обидно. Я надеялась, что некоторые вещи запоминаются лучше. Он услышал нажим. Не грубый. Не прямой. Серсея не швыряла воспоминания на стол, как пьяный рыцарь швыряет перчатку. Она вытаскивала нитку. Одну. Тонкую. Смотрела, потянется ли за ней весь шов. — Некоторые вещи помнятся достаточно хорошо, чтобы не путать их с политикой, — сказал он. — А некоторые — слишком хорошо, чтобы делать вид, будто они не помогают политике. Она двинулась от окна к боковому столику, где стоял кувшин вина. Налила себе немного, но не выпила. Подняла кубок, посмотрела сквозь тёмно-красную толщу на свет, будто проверяла не вино, а терпение. Аполлион заставил себя снова смотреть в карту. Королевская дорога. Речные земли. Места, где обозы могли задержаться. Точки, где нужно будет ставить охрану. Сроки. Повозки. Живые люди, которым нужно будет есть. Сроки, повозки, живые люди. Не её пальцы на кубке. — Если Джейме поведёт обоз, — сказал он, — ему понадобится не только охрана, но и право казнить мародёров в пути. Иначе половина припасов исчезнет ещё до Перешейка. — Какая кровожадная практичность. — Какая честная. — Ты говоришь так, будто я стану возражать против казней. — Нет. Я говорю так, будто тебе понравится назвать это порядком. Она рассмеялась тихо, почти довольно. — Раньше ты меньше заботился о словах. — Раньше я позволял словам догонять последствия. — А теперь? — Теперь последствия ходят быстрее. Она подошла к столу, но уже не к своему прежнему месту. Слишком близко к его правой руке. Не вплотную — ещё нет. Но достаточно близко, чтобы он почувствовал запах её духов: не сладость, а сухое золото, вино, что-то тёплое, горькое, тщательно выбранное. Серсея опустила кубок рядом с картой и наклонилась над пергаментом, будто изучала северные дороги. Плечо её оказалось рядом с его локтем. Случайно, конечно. В Красном замке, видимо, все случайности ходили в платьях, стоивших небольшой деревни. — Вот здесь, — сказала она, проводя пальцем по линии дороги, — у тебя будет задержка. Если повозки пойдут через эти земли, местные лорды решат, что помощь Северу — это повод попросить плату за верность, которую они и так задолжали. Если Джейме будет мягок, он потеряет день. Если будет жёсток, получит ещё один слух о жестоких Ланнистерах. Что ты выберешь? Он смотрел на её палец. Потом на дорогу. Потом снова на палец, потому что она сдвинула его совсем немного, и ноготь почти коснулся его руки. — День, — сказал он. — Слух мы переживём. Мёртвые ждать не будут. — Мы? Как быстро ты научился говорить за меня. — За тебя я не говорю. Я говорю за тех, кому понадобятся эти повозки. — Как благородно. — Как скучно. Можешь пожаловаться Тириону. — Тирион сбежал. — Тирион отступил на заранее подготовленную позицию. — Он всегда так называл бегство? — Только когда рядом женщина, которая может использовать его присутствие хуже, чем отсутствие. Серсея чуть повернула голову. Теперь они были близко настолько, что он видел тонкую линию у её губ, едва заметную складку усталости у глаза, кожу у шеи под золотым краем платья. Она не была мягкой. Даже вблизи. Особенно вблизи. В ней всё было острее: красота, воля, возраст, усталость, злость, умение не уступать даже собственному смятению. — Ты стал говорить о Тирионе почти с нежностью, — сказала она. — С тревогой. Это разные болезни. — Он кивнул тебе перед уходом. — У него шея устала держать голову после полёта. — Не лги так бедно. Это оскорбляет нас обоих. Аполлион посмотрел на неё прямо. — Он пожелал мне удачи. — Как предусмотрительно. Он решил, что тебе она понадобится со мной? — Он решил, что тебе она понадобится со мной. Серсея улыбнулась, и эта улыбка стала первым настоящим предупреждением. — Всё ещё умеешь кусаться. — Ты уже проверила. Пауза вышла слишком короткой для обычного разговора и слишком длинной для невинной фразы. Серсея не отвела взгляда. Он тоже. Внутри Аполлиона что-то отозвалось — не прежний отдельный голос, не старая маска, не вырвавшийся вперёд хищник, которому можно было потом всё списать. Нет. Это был он сам. Целиком. Просто та часть, которую Креслав слишком долго держал в клетке и называл чужим именем. Она первая отвела взгляд, но только для того, чтобы взять кубок. — Значит, здесь, — сказала она деловым тоном, будто ничего не случилось, — Джейме должен быть жёсток. Здесь — быстрее. Здесь — лучше пустить часть груза через речные пристани, если их ещё можно использовать. Ты ведь понимаешь, что я не стану оголять город ради твоего Севера? Он снова почти поверил, что они говорят только о деле. Почти. Серсея поднялась от карты и медленно пошла вокруг стола. Слишком медленно, чтобы это было просто передвижением. Слишком естественно, чтобы можно было обвинить её в игре вслух. Она говорила о пристанях, о складах, о золоте, о людях, которых придётся заставить работать ночью. Он слушал. Должен был слушать. В каждом слове был смысл. Она действительно думала. Действительно считала. Действительно прикидывала, как вытащить из города помощь так, чтобы город не решил, будто его приносят в жертву северным чудовищам. И одновременно она двигалась. Сначала к боковой карте. Потом к полке со свитками. Потом за его левое плечо. Потом снова к столу. Каждый раз, когда он поворачивал голову, она уже была не там, где была мгновение назад. Не быстро — нет, быстро двигались слуги и убийцы. Серсея двигалась как мысль, которую ты не успел поймать, потому что был занят её словами. — Ты слушаешь? — спросила она. — Да. — Нет. Ты отслеживаешь, где я стою. — С тобой это часть слушания. — Разумно. — Не льсти. — Я не льщу. Я проверяю, насколько твоя разумность мешает тебе. Он хотел ответить, но она уже оказалась позади. Он понял это по голосу. По тому, как слова легли ниже, ближе, не из пространства перед ним, а из-за плеча. — Если Джейме поведёт людей, ему придётся пройти через земли, где каждый второй будет считать северную войну чужой сказкой. Он умеет вести солдат. Но обоз — это не только солдаты. Это люди, которые мёрзнут, жалуются, крадут, боятся и начинают верить самым глупым слухам ровно тогда, когда нужно молчать и идти дальше. Её руки легли ему на плечи. Не резко. Не как захват. Почти невесомо. Но от этого не слабее. Аполлион сидел, потому что сам сел за карту ещё раньше, и теперь Серсея стояла за ним, чуть наклонившись, будто продолжала рассматривать дорогу через его плечо. Её пальцы сомкнулись у основания шеи, не давя, но обозначая: вот здесь граница. Вот здесь я её касаюсь. Что ты сделаешь? Он не двинулся. — Ты решил взять меня в плен собственными картами? — спросил он. — Не льсти себе. Пока я только показываю дорогу. — У тебя странный способ указывать направления. — Я королева. Мне простительно. Она склонилась ниже. Голос её коснулся его уха раньше дыхания. — Здесь, Аполлион, — сказала она почти тем же деловым тоном, и от этого становилось хуже, — нужна жёсткая рука. Не там, где люди смотрят на знамя, а там, где они уже устали его видеть. Там, где повозка ломается в грязи. Там, где первый человек шепчет: “а что, если всё это ложь”. Там, где второй уже решает, что мешок зерна лучше живого мира, если мешок можно продать. Её большой палец медленно провёл по линии его воротника. Совсем немного. Случайно, если бы в этой комнате ещё оставались случайности. — Ты очень увлечённо говоришь о логистике, — сказал он. — Я умею быть увлечённой многими вещами. — Опасное признание. — Я ещё не начинала признавать опасное. Её губы почти коснулись его уха, когда она произнесла следующую фразу: — Раньше ты не сидел так неподвижно, когда я подходила близко. Аполлион закрыл глаза на один удар сердца. Не больше. Не от слабости. Чтобы не дать телу ответить быстрее решения. — Раньше я чаще путал движение с выбором. — А теперь выбираешь неподвижность? — Сейчас я выбираю не дать тебе решить за меня, чего я хочу. Серсея тихо рассмеялась, и смех этот был ниже, темнее, чем за столом. В нём не было придворного золота. Больше вина. Больше кожи. Больше той Серсеи, которую она показывала не толпе, не совету, не даже Джейме, а только тем мгновениям, где власть переставала быть троном и становилась дыханием у чужого горла. — Какое высокомерие, — прошептала она. — Ты думаешь, я собираюсь решать за тебя? — Да. — И что же я решила? Её зубы едва коснулись мочки его уха. Не больно. Почти вопросом. Почти насмешкой. Тело предательски вспомнило не как рассказ, а как узнавание: жар, близость, силу её рук, злость, которая не мешала желанию, а делала его чище и опаснее. И теперь он больше не мог сказать: это был не я. Это было бы удобной ложью. А он слишком устал от удобных ложей внутри себя. — Ты решила, — сказал он медленно, — что если я пришёл за зерном, то должен заплатить вниманием. — Не только вниманием. — Я заметил. — Поздно. Она переместилась ещё ближе, обхватив его за шею уже не как случайный жест, а откровенно, переплетя руки впереди, склоняясь к нему сзади так, что её волосы коснулись его щеки. Она всё ещё могла в любой миг сказать, что это игра, что она просто проверяет, что он слишком серьёзно принял придворную близость. В этом и была её сила: каждый шаг оставался двусмысленным до тех пор, пока она сама не решала, каким он был. — Ты заметил слишком поздно, — сказала она. — Сначала следил за словами. Потом за картой. Потом за моими руками. Разочаровывающе последовательно. Но всё равно поздно. — Ты гордишься тем, что умеешь обходить людей со спины? — Некоторых людей иначе не заставишь перестать смотреть на Север. — Север сейчас важнее. — Знаю. Поэтому я и говорила о нём всё это время. Её губы коснулись кожи у его уха — коротко, почти невинно по форме и совершенно не невинно по смыслу. — О дорогах, — прошептала она. — О повозках. О людях, которые будут идти туда, где холоднее, чем они готовы признать. О Джейме, который поведёт моих солдат. О твоей королеве с драконами, которая ждёт, что я пришлю ей хлеб и не назову это победой. О девочке Старк, которая научилась выживать у меня на глазах и теперь думает, что знает цену осторожности. Я говорила обо всём, что нужно твоей войне. Она задержалась, и голос стал ниже. — И всё это время ты пытался не думать о том, что я стою всё ближе. Аполлион открыл глаза. На карте перед ним северная дорога расплылась на мгновение не потому, что он перестал видеть, а потому, что всё внимание тела ушло назад: к её рукам, дыханию, зубам, голосу. Он мог встать. Мог снять её руки. Мог сказать “довольно”. И она бы отступила — возможно, с улыбкой, возможно, с новым ударом, но отступила бы, потому что Серсея проверяла границы, а не брала то, что не может выдержать ответом. Он не встал. Но и не остался её пленником. Его рука поднялась и легла поверх её пальцев, сомкнутых у его шеи. Не убирая их. Удерживая. — Ты хотела знать, стал ли я другим, — сказал он. — Да. — И? — Ты стал упрямее. — Это не ответ. — Это начало ответа. Её дыхание коснулось его виска. — Прежний ты уже развернулся бы. Или сделал вид, что я слишком долго говорю. Или сказал бы что-нибудь грубое, чтобы не признать, что слушал. А нынешний сидит так, будто каждое движение нужно подписать кровью и отправить на Север в трёх экземплярах. — Давос одобрил бы порядок. — Давос портит удовольствие одним своим существованием. — Он спасает людей. — Это тоже портит многие удовольствия. Он всё-таки усмехнулся. Серсея почувствовала это, потому что её руки чуть сильнее сомкнулись у него на груди, будто она поймала не смех, а уступку. — Вот, — сказала она тихо. — Всё ещё живой. — Ты сомневалась? — Я видела дракона у Драконьей Ямы. Видела человека, который вышел из него так спокойно, будто просто снял плащ. Я видела, как ты говорил за Север, за живых, за чужие армии, за людей, которые будут благодарить не тебя, а тех, кто успел привезти им хлеб. Я слышала, как ты стал осторожным. Взрослым. Почти благородным. Это было настолько неприятно, что мне пришлось проверить, не умерло ли в тебе всё интересное. — Результат? Она легко коснулась губами линии у его виска, затем ниже, там, где под кожей бился пульс у шеи. Не поцелуй даже — отметка. Проверка. Маленький, точный удар по самообладанию. — Результат требует повторных испытаний. Он повернул голову чуть в сторону, достаточно, чтобы их лица оказались ближе. Не полностью. Ещё нет. Серсея не отступила. Её глаза были совсем рядом, зелёные, твёрдые, внимательные. В них не было мягкой просьбы. Желание там было, но не просило. Оно приказывало миру признать себя равным власти. — Ты любишь называть желание испытанием, — сказал он. — А ты любишь делать вид, что видишь разницу. — Я вижу. — Тогда скажи. — Испытание ищет слабость. Желание ищет ответ. Серсея улыбнулась медленно. — Очень красиво. И что же я ищу? — Ты хочешь, чтобы я не знал. — А ты знаешь? Он смотрел на неё. И вот теперь, впервые за весь день, не ушёл ни в Север, ни в старую память, ни в внутреннюю насмешку. Он не стал спрашивать, кто именно в нём отвечает. Не стал вызывать прежнего Аполлиона, чтобы тот сделал шаг вместо него. Не стал прятать Креслава за словом “ответственность”. Он просто поднял руку, коснулся её затылка и притянул ближе. Поцелуй вышел не мягким. Серсея начала его как проверку, но он перехватил почти сразу — не грубо, не с той прежней яростью, которую можно было бы назвать маской, а с такой прямой, цельной уверенностью, что она на миг перестала вести. Только на миг. Этого хватило. Он почувствовал, как она ответила не уступкой, а удовольствием от того, что сопротивление оказалось живым. Её пальцы скользнули выше, в волосы у него на затылке, сжались, чуть потянули, заставляя угол поцелуя стать острее. Вкус вина, золота, угрозы и памяти ударил в кровь так резко, что весь Красный замок на мгновение стал не камнем, а пульсом. Он отстранился первым. Недалеко. — Довольно? — спросил он. — Нет. — Я тоже так подумал. Она рассмеялась ему в губы, тихо, почти зло. — Наконец-то честный ответ. — Не привыкай. — Ты повторяешься. — Ты тоже. — Я совершенствуюсь. Он встал так резко, что стул отъехал назад, но не упал. Серсея не отступила, хотя теперь он был выше, ближе, уже не сидел в её ловушке. Она смотрела на него снизу вверх без малейшего признака испуга, и от этого опасность стала только сильнее. Он мог бы поцеловать её снова сразу. Она знала это. Он знал, что она знает. И в этом знании была отдельная игра — без слов, но с таким количеством вызовов, что любой придворный турнир показался бы честным и простым. — Ты хотела проверить, кто перед тобой, — сказал он. — И всё ещё хочу. — Ненасытность — дурное качество для королевы, которой предстоит отдавать зерно. — Ненасытность — единственное качество, благодаря которому люди берут то, что им не дают. — Иногда благодаря нему теряют руку. — Спроси Джейме, помогло ли ему стать добродетельнее. Удар был точным, но не в него. В комнату. В семью. В то, что ждало за дверью. Серсея произнесла имя Джейме почти небрежно, но Аполлион увидел: это тоже проверка. Не только его. Себя. Насколько далеко она готова положить на стол чужую боль, пока её собственные желания остаются под золотом и ядом. — Джейме поведёт твоих людей, если согласится, — сказал он. — Он согласится. — Ты уверена? — Он всё ещё умеет выбирать меня, даже когда делает вид, что выбирает честь. Аполлион молчал достаточно долго, чтобы её улыбка стала тоньше. — Не все выборы остаются прежними после конца света, — сказал он. Серсея подошла ближе. Теперь уже без обходов, без хитрых перемещений вокруг карты, без видимости дела. Она встала перед ним вплотную настолько, что ткань её платья коснулась его одежды. — Ты решил предупреждать меня о Джейме? Как великодушно. — Я решил не лгать. — О, ложь часто милосерднее. — Тебе не нужно милосердие. — А тебе? Он наклонился к ней сам. Не для поцелуя. Пока только достаточно близко, чтобы её улыбка перестала быть оружием на расстоянии и стала дыханием между ними. — Мне нужно не отдавать свои решения чужому страху. Или чужому желанию. — Даже моему? — Особенно твоему. Она подняла руку и провела пальцами по его груди, не торопясь, через ткань, словно вспоминала не тело даже, а право прикасаться. Потом остановилась там, где под ладонью ощущалось сердце. — Оно бьётся быстрее, чем твоя речь. — Сердце не обучали дипломатии. — Какая жалость. Оно было бы честнее тебя. — Сейчас оно и так слишком активно участвует в переговорах. — Наконец-то мы пришли к настоящей теме. Её пальцы чуть сжались на ткани. Он поймал её руку у запястья — того самого, которое уже целовал и кусал при встрече. Серсея посмотрела на их руки. Улыбка стала почти довольной. — Опять? — Ты сама подала руку. — Сейчас — нет. — Сейчас я взял. На этот раз она замолчала первой. Не надолго. Серсея Ланнистер не любила отдавать молчание. Но этот короткий миг был настоящим. Не победой Аполлиона, не поражением Серсеи — просто сдвигом. Он не отреагировал на её игру как пойманный. Не убежал. Не сдался прежней маске. Не стал читать себе лекцию о долге. Взял её руку сам и сказал это вслух. Она медленно поднялась на носки и поцеловала его снова. Этот поцелуй был другим. Меньше проверки, больше жара. Но даже жар у Серсеи не становился простым. Она кусала его нижнюю губу почти мягко, будто обещала боль только в той мере, в какой он сам назовёт её удовольствием. Он ответил глубже, и она впервые за всё время сделала шаг назад не отступлением, а чтобы потянуть его за собой. Край стола упёрся ей в спину. Карта Севера смялась под её рукой. — Осторожнее, — сказал он хрипло. — Там дорога. — Какая именно? — Та, по которой пойдут повозки. — Тогда держи меня крепче. Я бы не хотела сорвать снабжение живых неудачным движением. Он рассмеялся. Коротко, низко, почти недоверчиво. Серсея посмотрела на него так, будто получила именно тот звук, который хотела услышать с самого начала. — Вот, — сказала она. — Не философ. Не король чужого страха. Не дракон на карте. Ты всё ещё умеешь смеяться, когда хочешь не думать. — Я сейчас думаю. — Не тем. — Этого ты и добивалась. — Не только. Её руки легли ему на плечи. Его — на её талию. Между ними оставалось слишком мало пространства для политики и слишком много для того, чтобы назвать это случайностью. Но за дверью всё ещё был Красный замок. Джейме. Тирион. Давос. Повозки. Север. Мёртвые. И Серсея знала это так же хорошо, как он. Оттого игра становилась не слабее, а опаснее: они оба стояли на краю и оба видели, где начинается падение. Серсея склонила голову к его шее и провела губами по коже у воротника — не открыто, не долго, но достаточно, чтобы тело снова вспомнило быстрее разума. Потом её зубы коснулись там же, коротко, почти лениво. — Ты помнишь? — спросила она. Он мог ответить множеством способов. Уйти в шутку. Сказать “достаточно”. Сказать “не так, как ты”. Сказать правду так, что она стала бы оружием в её руках. Вместо этого он поднял её лицо за подбородок и заставил смотреть на него. — Я хочу помнить то, что выбираю сам. Серсея не отвела глаз. — Тогда выбирай. Он поцеловал её. Не как прежний Аполлион, которому потом можно было бы предъявить счёт. Не как Креслав, который боялся собственной силы и ждал, пока кто-нибудь другой начнёт жить вместо него. Как человек, который больше не делил желание на своё и чужое. Серсея ответила сразу, резко, с каким-то почти торжествующим раздражением, будто именно этого и добивалась: не покорности, не бегства, не неловкого оправдания, а ответа. На этот раз карта действительно сдвинулась. Кубок опрокинулся, вино потекло по краю пергамента тёмной полосой, как новая река там, где её не должно было быть. Аполлион оторвался от её губ и посмотрел вниз. — Давос нас убьёт. Серсея, тяжело дыша, тоже посмотрела на карту. — За вино? — За маршрут. — Тогда скажем, что это новая дорога. — Через красное море? — Через мою щедрость. — Опаснее моря. Она улыбнулась, и в этой улыбке уже не было только игры. Игра оставалась, конечно. Серсея без игры была бы не Серсеей. Но теперь под ней было желание, прямое и живое, без придворной оправы. — Ты стал лучше, — сказала она. — Осторожнее. Это почти похвала. — Не привыкай. Он усмехнулся. — Ты повторяешься. — Я совершенствуюсь. В дверь постучали. Три коротких удара. Они замерли не как виноватые — виноватость была бы слишком простой роскошью, — а как люди, которых мир безвкусно прервал в момент, когда он сам становился опасно неважным. Серсея первой выпрямилась. Поправила рукав, провела пальцами по волосам, вернула лицу то выражение, с которым можно было принимать послов, отдавать приказы и делать вид, что вино на карте появилось из-за плохого равновесия кубка. Аполлион остался рядом, но отпустил её талию. Не поспешно. Не будто его поймали. Просто отпустил. — Кто? — спросила Серсея. За дверью раздался голос Тириона: — Человек, который очень надеется, что спасает переговоры, а не прерывает их окончательную гибель. Серсея посмотрела на Аполлиона. — Твой бес вернулся. — Твой брат. — В такие минуты особенно жаль. Аполлион взял край карты и осторожно поднял его, чтобы вино не растекалось дальше по северной дороге. — Входи, Тирион, — сказал он. — И если у тебя нет хороших новостей, придумай их по дороге от двери до стола. Дверь открылась. Тирион вошёл первым, с пергаментами в руке и лицом человека, который увидел ровно столько, сколько ожидал, и даже чуть меньше, чем боялся. За ним стоял Давос, хмурый, уже готовый к плохому, потому что практичные люди всегда приходили в комнату слишком поздно для предотвращения безумия и достаточно рано для подсчёта ущерба. Взгляд Давоса упал на карту. На вино. На Серсею. На Аполлиона. Потом снова на карту. — Это была Королевская дорога? — спросил он. Тирион закрыл глаза. — Сир Давос, прошу вас, ради всех богов, не начинайте с дороги. — А с чего мне начать, милорд? С того, что северный маршрут залит вином? Серсея села в кресло у стола так спокойно, будто именно это и планировала с самого начала. — Мы обсуждали возможные трудности снабжения. Давос посмотрел на неё без всякого придворного трепета. — И нашли одну? Аполлион вздохнул. — Несколько. Тирион положил пергаменты на сухую часть стола и тихо сказал: — Великолепно. Я ушёл на короткое время, а вы уже начали прокладывать новую дорогу через виноградники, искушение и дипломатическую катастрофу. Впрочем, у меня есть перечень складов. Возможно, он вернёт всех нас к скучной и спасительной мысли, что люди всё ещё умирают от голода быстрее, чем от флирта. Серсея улыбнулась. — Мой брат стал невыносимо полезен. — Я стараюсь, — сказал Тирион. — Это унизительно, но война требует жертв. Аполлион смотрел на карту, на растекающееся тёмное пятно, на Серсею, снова ставшую королевой, и на Тириона, который действительно спасал переговоры с таким видом, будто предпочёл бы спасать что-нибудь менее липкое. Внутри него уже не было той старой норы. Не сейчас. Был жар, раздражение, желание, смешанное с опасностью, и странная ясность: он не сорвался и не сбежал. Не отдал себя прежней маске и не спрятался за благородной речью. Он выбрал. А теперь, как всегда, за выбором пришли последствия. Давос развернул новый лист. — Начнём заново. С повозок. Серсея взяла кубок, обнаружила, что он пуст, и посмотрела на Аполлиона с едва заметной насмешкой. — Да, — сказала она. — С повозок. Но глаза её говорили: не только.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . К полуночи Красный замок наконец сделал вид, что устал. Это было, разумеется, ложью. Красный замок не уставал. Он только менял форму бодрствования: днём следил глазами, ночью — ушами, утром — слухами. Камень здесь помнил слишком много чужих шагов, чужих клятв, чужих дверей, закрытых вовремя и не вовремя. Даже тишина не была пустой; она сидела в коридорах, как старая придворная дама у окна, и ждала, кто первым совершит ошибку. Аполлион эту тишину не любил. После переговоров его проводили в отведённые покои с той осторожной вежливостью, которой обычно сопровождают либо почётного гостя, либо человека, которого пока не решили убивать. Комната была просторной, слишком тёплой после северных сквозняков, с высоким окном, тяжёлыми занавесями, широким ложем, столом, кувшином воды и вином, которое он принципиально не тронул. Вино сегодня уже внесло свой вклад в военную логистику, расползшись тёмным пятном по карте северной дороги, и повторять это сотрудничество Аполлион не собирался. Он снял плащ, бросил его на спинку кресла и остался стоять посреди комнаты, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Давос ушёл проверять списки, словно повозки могли испариться за ночь только потому, что кто-то недостаточно строго на них посмотрел. Тирион исчез с лицом человека, который всё понял, но из милосердия решил пока не говорить вслух. Джейме ушёл к своим людям, а Квиберн, вероятно, к своим инструментам, заметкам и другим предметам, которым лучше не давать имени в приличном обществе. Серсея осталась в советной комнате, у карт, среди приказов, печатей и того самого невысказанного, которое она умела оставлять после себя лучше любого аромата. Аполлион подошёл к окну. Внизу город спал неровно: там, где богатые дома прятали огни за ставнями, бедные кварталы мерцали редкими точками; у пристаней двигались тени; на стенах блестели факелы. Днём город видел дракона. Ночью, наверное, пытался понять, стоит ли считать это предзнаменованием, наказанием, спасением или просто очередной причиной поднять цену на хлеб. Королевская Гавань всегда умела переваривать ужас в торговлю. Он выдохнул. День закончился. Формально — без катастрофы. Серсея согласилась открыть склады, Джейме почти наверняка поведёт людей, Давос получил свои повозки, Тирион получил возможность завтра выглядеть одновременно измученным и правым. Аполлион получил комнату, закрытую дверь и несколько часов, в которые можно было не думать о том, как Серсея стояла за его спиной, положив руки ему на шею, и говорила о дорогах так, будто северная логистика была самым опасным видом прелюдии, когда-либо изобретённым домом Ланнистеров. Он усмехнулся сам себе и взял чашу с водой. — Пронесло, — сказал он тихо. И сразу понял, что произнёс слово, после которого в хорошем мире человек должен был бы ударить себя по губам. В плохом мире за него это делала судьба. В Красном замке, как выяснилось, судьба предпочитала золотые волосы и вход без стука. Дверь открылась. Аполлион не повернулся сразу. Не потому, что не понял. Наоборот: потому что понял слишком быстро. Он стоял с чашей в руке, слушал, как мягко скользнуло дерево, как ткань прошелестела у порога, как дверь закрылась снова, уже изнутри. За этим звуком не последовало ни голоса слуги, ни придворного объявления, ни осторожного “милорд”. Только тишина стала другой: не пустой, а занятой. — Если это Тирион, — сказал Аполлион, всё ещё глядя в окно, — я выброшу его в окно и скажу Давосу, что он сам попросил посмотреть на город с высоты. — Как трогательно. Ты решил начать с угроз моему брату. Почти семейно. Он повернулся. Серсея Ланнистер стояла у двери. Ночью она выглядела не мягче, но иначе. Дневное золото власти с неё словно сняли не до конца, а только освободили от обязанности сиять для толпы. Платье было тёмным, глубокого винного цвета, без тяжёлой показной роскоши, но с такой посадкой и линией ткани, что простота сама становилась вызовом. Волосы были распущены не полностью, но свободнее, чем днём; несколько прядей выбились у висков, и это странно раздражало сильнее украшений, потому что делало её не менее королевой, а более живой. Лицо её было спокойным. Глаза — нет. — Ваше величество, — сказал Аполлион, ставя чашу на стол. — Не знал, что королевы ходят по гостевым покоям без стука. — Не знала, что драконы прячутся за дверями и называют это отдыхом. — Я бы назвал это осторожностью. — Ты бы назвал это как угодно, лишь бы не признать, что пытался сбежать. Он чуть склонил голову, признавая удар. — Я не сбежал. Меня проводили в покои. Очень вежливо. Даже подозрительно. — Не играй в тупого, Аполлион. Тебе не идёт. Ты весь вечер делал вид, что занят делом, потом делал вид, что слушаешь Давоса, потом делал вид, что не понял моего последнего взгляда. А теперь стоишь здесь с водой, как человек, который решил откупиться от желания трезвостью. — Вода полезна после долгих переговоров. — Вода полезна после пожара. А ты не похож на человека, который хочет тушить. Он посмотрел на неё внимательнее. В её голосе было не только раздражение. Раздражение Серсея умела носить как платье: красиво, открыто, с достоинством. Но сейчас под ним лежала злость — более личная, более живая, менее придворная. Её задело не то, что он не пришёл. Вернее, не только это. Её задело, что он почти сумел сделать вид, будто именно так и следовало поступить. — Ты пришла сама, — сказал он. — Как наблюдательно. — Это не мелочь. — Разумеется. Мужчины приходят к королевам, Аполлион. С просьбами, дарами, клятвами, с ложью, с дрожью, с мечтами о милости или с мечами, если у них слишком мало воображения. Но ты сделал иначе. Ты заставил королеву идти к тебе. — Я тебя не заставлял. — Ещё как. — Ты могла остаться. — Не убеждает. Она двинулась от двери. Не быстро, не резко; Серсея вообще редко спешила, потому что спешка выдавала зависимость от времени. Она шла как человек, для которого комната уже принадлежит ей, даже если формально её отдали другому. Аполлион не отступил, но отметил каждый шаг: не из страха, а потому что с Серсеей нельзя было позволять жестам происходить незамеченными. Днём он уже совершил эту ошибку у карты, когда слушал её слова о повозках и слишком поздно понял, что её руки уже лежат у него на шее. — Ты сказал себе, что всё закончилось, — продолжила она. — Что Тирион вошёл вовремя, Давос спас свои драгоценные колёса, карты снова стали картами, а я снова стала королевой, с которой можно говорить о зерне. Ты решил, что если не придёшь, то сможешь оставить меня с прерванным поцелуем и испорченной дорогой на карте. Очень предусмотрительно. Очень трусливо. — Я решил, что завтра нам всем понадобится ясная голова. — Не прячься за “нам всем”. Ты уже весь день прячешься за Севером, за мёртвыми, за Давосом, за Тирионом, за Джейме, за тем, что люди будут голодать, если мы отвлечёмся на себя. Всё это правда. И именно поэтому так удобно. Она остановилась напротив него. Между ними ещё оставалось расстояние, но оно уже было не безопасным, а временным. — Ты злишься, — сказал он. — Наконец-то ещё одно наблюдение. Скоро мы дойдём до мысли. — Мысль в том, что ты пришла не только злиться. Серсея улыбнулась медленно, почти ласково, если бы ласка у неё не напоминала лезвие, проведённое по коже плоской стороной. — Осторожнее. — Я сегодня уже пробовал осторожность. Ты вошла без стука. — Потому что осторожность тебе не помогла. — Мне пока кажется, что она помогла ровно настолько, чтобы сделать тебя ещё злее. — Вот теперь ты начинаешь понимать. Он усмехнулся. Это было ошибкой, но приятной. Серсея увидела эту усмешку и стала ещё опаснее, потому что злость на миг смешалась с удовлетворением: она пришла и застала его не равнодушным, не холодным, не победившим, а живым. Днём она уже сказала это у карты, почти с тем же выражением лица. Всё ещё живой. Теперь она пришла проверить, насколько. — Ты хотел, чтобы я пришла? — спросила она. — Не в этом дело. — Уворачиваешься. — Конечно, — сказал он после короткой паузы. — Но не так, как ты думаешь. Она чуть приподняла подбородок. — Тогда объясни. Ты ведь теперь любишь объяснять. Раньше ты был гораздо приятнее: меньше слов, больше дурных решений. — Раньше я называл дурные решения свободой. Теперь мне приходится различать. — Как скучно. — Неверно. Скука — это когда ничего не хочется. А я слишком ясно понимаю, чего хочу. В этом и беда. Серсея остановилась. Не потому, что он сказал слишком много; скорее потому, что сказал достаточно прямо, чтобы лишить её одного из удобных ходов. Она пришла требовать признания, пришла вытаскивать его через язвительность, обиды, королевское право и злость. А он взял и не стал прятать главное за десятью дверьми. Это не лишило её власти, но заставило изменить угол атаки. — И всё же ты не пришёл, — сказала она тише. — Не пришёл. — Почему? — Потому что если бы пришёл, ты назвала бы это своей победой. — Я всё равно назову. — Разумеется. Но теперь тебе пришлось сначала войти в мою комнату. На этот раз её рука поднялась быстро. Он мог бы перехватить. Не сделал этого. Пощёчина вышла короткой, резкой, без настоящей силы, но с настоящим оскорблением. Звук ударил по комнате, и на миг стало настолько тихо, что за стеной можно было бы услышать дыхание замка. Аполлион медленно повернул лицо обратно. — Вот теперь почти честно, — сказал он. — Не смей делать вид, что выиграл. — Я не выиграл. Я выжил до следующего хода. — Ты вынудил меня прийти. — Ты пришла, потому что хотела. — Я пришла, потому что ты оборвал игру. — Не я. Тирион. — Тириона я знаю. Тирион всегда появляется в самый отвратительный момент, потому что у него талант к выживанию и семейному вредительству. Но потом ты мог прийти. Мог прислать слово. Мог сделать хоть что-то, кроме этой жалкой попытки сидеть здесь и изображать благоразумие. — Жалкой? — Невыносимой. — Потому что почти сработала? Серсея шагнула ближе, и теперь расстояние между ними исчезло настолько, что её голос не нуждался в силе. — Потому что ты заставил меня сделать шаг, который я не должна была делать. — Королева не должна хотеть? — Королева не должна приходить. — Значит, пришла женщина. Она ударила бы снова, если бы он не поймал её запястье. На этот раз он сделал это без резкости, но достаточно твёрдо, чтобы её движение закончилось у него в руке. Серсея посмотрела сначала на его пальцы, потом ему в глаза. В её взгляде не было страха. Был гнев, интерес и что-то ещё, от чего воздух между ними стал плотнее. — Отпусти, — сказала она. — Скажи честнее. — Ты плохо выбираешь последние слова. — Возможно. Но пока я ещё жив. — Не испытывай меня. — Ты пришла именно за этим. Он не тянул её к себе. Не удерживал как пленницу. Он просто не позволил ей превратить удар в отступление, а злость — в единственную правду. Серсея это поняла. Она была слишком умна, чтобы не понять. И слишком горда, чтобы сразу признать. — Ты хочешь, чтобы я сказала, зачем пришла? — спросила она. — Не обязательно. — Не обязательно? — Я хочу, чтобы ты перестала называть желание наказанием. Серсея смотрела на него несколько долгих мгновений. Потом вдруг рассмеялась тихо, почти беззвучно. В этом смехе не было радости. Он был темнее: признание удара, который попал слишком точно. — Ты стал опаснее, — сказала она. — Раньше ты был дерзким. Это было проще. Дерзость можно было встретить дерзостью, голод — голодом, гордость — гордостью. А теперь ты стоишь здесь и говоришь так, будто имеешь право видеть, где я прячу собственные слова. — Я не видел бы, если бы ты не пришла сама. — Снова напоминаешь. — Буду напоминать долго. — Не доживёшь. — Тирион будет расстроен. — Тирион будет пить за моё терпение. — Давос спросит, что случилось с повозками. Серсея резко выдохнула и, к его удивлению, почти улыбнулась. Не мягко, не тепло, но живо. Давос, сам того не зная, действительно обладал редким даром портить и спасать самые опасные минуты одним лишь призраком будущего разговора о колёсах. — Ненавижу твоего честного контрабандиста, — сказала она. — Он не мой. — Сегодня ты привёз его на себе. Это почти родство. — Если скажешь ему это, он потребует отдельную повозку для морали. Она снова посмотрела на его руку, всё ещё державшую её запястье. — Ты собираешься держать меня всю ночь? — Не планировал. — Жаль. Теперь он замолчал. Серсея произнесла это не как приглашение и не как просьбу. Как вызов, который был тем опаснее, чем спокойнее звучал. Аполлион отпустил её запястье, но не отступил. Она тоже не отступила. Её освобождённая рука поднялась не для удара. Пальцы легли ему на грудь, медленно, через ткань, и остановились там, где сердце действительно билось быстрее, чем требовала дипломатия. — Оно снова выдаёт тебя, — сказала она. — Сердце не обучали лгать при дворе. — Какая жалость. Оно могло бы далеко пойти. — Сейчас оно и так зашло слишком далеко. — Ошибаешься, — сказала Серсея, и её пальцы чуть сжались на ткани. — Далеко — это когда мужчина, который днём едва не срывает королеве дыхание у карты, ночью решает, что может спрятаться за кувшином воды. Вот это далеко. Почти оскорбительно далеко. — Ты пришла исправить расстояние? — Я пришла забрать то, что ты оставил незаконченным. — Опять “забрать”. — Тебе не нравится слово? — Мне не нравится, когда ты прячешься за словами власти, потому что слова желания слишком голые. Серсея подняла глаза. Теперь злость в них стала другой: не холодной, не придворной, а близкой к той опасной черте, где человек ещё владеет собой, но уже знает, что владение требует усилия. — Ты хочешь голых слов? — спросила она. — От тебя? Это было бы историческое событие. — Я хотела, — сказала она тихо. Он не ответил сразу. Серсея заметила это и улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, почти злой. — Вот. Получил? Доволен? Королева пришла сама и сказала слово, которое ты так благородно вытаскивал из меня, как нож из раны. Теперь можешь хранить его рядом с испорченной картой. — Не так, — сказал Аполлион. — Что значит “не так”? — Не как уступку. Не как пощёчину, которую ты решила произнести ртом. Серсея вдруг схватила его за ворот и притянула ниже. — Ты невыносим. — Ты пришла сказать это ночью? — Я пришла, потому что хотела. — Вот теперь лучше. Она поцеловала его. Поцелуй был ударом. Не просьбой, не мягким признанием и не продолжением дневной игры в прежнем виде. Днём она проверяла, как близко может подойти, прежде чем он собьётся; сейчас она пришла уже зная, что он собьётся, и желая посмотреть, что он сделает после. Её губы были горячими, злыми, вкус вина всё ещё держался едва заметно, хотя вино они оба сегодня уже должны были ненавидеть. Он ответил сразу, без той задержки, которую раньше мог бы принять за осторожность. Рука легла ей на талию, другая — на затылок, и Серсея с коротким выдохом вцепилась в его плечо, словно её разозлило, что ответ оказался именно тем, за чем она пришла. Она отстранилась первой, но только настолько, чтобы говорить у самых его губ. — Ты должен был прийти сам. — Знаю. — Но не пришёл. — Именно. — И теперь я здесь. — Вижу. — Слишком много понимаешь для человека, который пытался спрятаться. — Я плохо спрятался. — Ужасно. — Ты довольна? — Не изображай самодовольство. — А всё-таки? — Конечно, — сказала Серсея, и в этом признании было больше ярости, чем в прежних отрицаниях. — Довольна. Он поцеловал её уже сам. Не как ответ на удар, а как выбор. Это было важно, хотя ни один из них не стал бы произносить это вслух. Серсея не смягчилась от того, что он перехватил инициативу; наоборот, в ней вспыхнуло почти торжествующее сопротивление. Она позволила ему развернуть их, но только чтобы тут же потянуть его за собой; позволила прижать себя к краю стола, но пальцы её в его волосах сжались так, будто она всё ещё держала поводья. Оба знали, что это не было настоящим подчинением ни с одной стороны. Это был спор, который наконец перестал нуждаться в карте. Край стола упёрся ей в спину. На столе лежали чистые листы, пустая чаша, запечатанный конверт с перечнем складов и небольшая серебряная печать, оставленная кем-то из слуг. Серсея толкнула печать в сторону, не глядя, и та покатилась по дереву с тихим звоном. — Осторожнее, — сказал Аполлион. — Давос уже потерял одну дорогу. Если теперь пропадёт печать, он объявит это заговором против снабжения. — Если ты ещё раз вспомнишь Давоса сейчас, я велю отправить его на Север пешком. — Он дойдёт и по дороге проверит все колёса. Серсея рассмеялась, но смех оборвался, когда он склонился к её шее. Не грубо, не спеша, не теряя того внимания, которое было нужно не для осторожности, а для точности. Она запрокинула голову совсем немного, ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать уступкой, но можно было почувствовать как ответ. Его губы коснулись кожи у линии горла, и он ощутил, как под ними дрогнул пульс. — Не смей выглядеть таким довольным, — сказала она тише. — Я ещё не выгляжу. — Не лги. — Постараюсь. — Наглец. — К которому ты пришла сама. Она впилась пальцами в его плечо, и на этот раз в этом не было попытки остановить. — Ты будешь напоминать мне это всю ночь? — Возможно, не всю. У меня могут появиться другие занятия. Серсея посмотрела на него снизу вверх, и взгляд этот был почти страшнее поцелуев. В нём была злость, но ещё и удовольствие от того, что он наконец перестал подбирать безопасные формулировки. Она не хотела от него покорности. Она хотела, чтобы он выдержал её и не превратился ни в придворного просителя, ни в смущённого мальчика, ни в прежнюю тень, на которую можно было списать всё слишком живое. — Скажи мне, — произнесла она, проводя ладонью по его груди вверх, к вороту, — кто сейчас передо мной? Он поймал её руку у своего воротника. — Мужчина, к которому королева пришла сама. — Ненавижу тебя. — Не только. — Не спорь. — Тогда скажу точнее. Не только ненавидишь. Пальцы Серсеи замерли в его руке. Она рассматривала его лицо так, будто хотела найти там слабое место, но находила только то, за чем пришла. От этого ей, кажется, становилось ещё злее. И ещё труднее уйти. — Ты всё ещё пытаешься заставить меня быть честной, — сказала она. — А ты всё ещё пытаешься доказать, что честность — это моя ловушка, а не твой выбор. — Всё у тебя теперь выбор. Как удобно. Раньше ты был проще. — Раньше я сам себе лгал проще. — Не начинай философию. — Не собирался. — Тогда что? Он отпустил её руку, но не убрал ладонь далеко. Вместо этого коснулся края её причёски, медленно вынул одну тонкую шпильку и положил её на стол. Серсея наблюдала за движением без улыбки. В этом было больше интимности, чем в поцелуе: не потому что шпилька что-то обнажала, а потому что она позволила ему снять часть королевского порядка, пусть самую малую. Вторая шпилька вышла труднее. Несколько прядей упали ей на плечо. — Тогда без философии, — сказал он. — Без трона между нами. Без долга. Без “причитается”. Без того, что завтра можно будет назвать ошибкой удобнее, чем правдой. — Ты требуешь слишком много. — Почти ничего. — Вот теперь точно лжёшь. — Согласен. Требую, чтобы ты не называла это только своей победой. Она усмехнулась. — А если назову? — Назовёшь. Но будешь знать, что это неправда. Серсея подняла руку к его лицу и провела большим пальцем по месту, куда ударила. Прикосновение получилось странным: почти заботливым по форме, почти хищным по сути. Она будто проверяла след, который оставила, и решала, достаточно ли он заметен. — Ты должен был остановить меня, — сказала она. — Пощёчину? — Меня. — Я остановил бы, если бы ты хотела уйти. Серсея медленно вдохнула. Эта фраза сместила воздух в комнате. Не сделала его мягче, нет, но убрала из него лишнюю тень. Её злость никуда не исчезла, желание тоже, власть тем более. Но теперь между ними стояло не принуждение, а выбор, который оба видели достаточно ясно, чтобы не прятать его за игрой. — А если я не хочу? — спросила она. — Тогда не уйдёшь. Она снова поцеловала его, и на этот раз в поцелуе было меньше удара и больше голода. Не мягкости — голода. Её руки прошли по его плечам, по ткани, цепляясь за складки, за застёжки, за всё, что мешало и одновременно давало повод не торопиться. Его пальцы задержались на её талии, потом выше, у края тёмной ткани, и она коротко выдохнула ему в шею. — Ты слишком долго думаешь, — сказала она. — Я считаю риски. — У тебя отвратительная математика. — По ней я всё ещё жив. — По ней ты всё ещё одет. Аполлион усмехнулся ей в кожу, и Серсея тут же дёрнула его за ворот, заставляя поднять голову. В её взгляде было предупреждение. Не просьба, не смущение, не та хрупкая неуверенность, которую другой мужчина мог бы принять за приглашение быть грубее или самодовольнее. Серсея Ланнистер не теряла власть даже тогда, когда сама подставляла горло под поцелуй. Особенно тогда. — Не смей смеяться, — сказала она. — Я не смеюсь. — Ты слишком доволен. — Я почти погибаю от дипломатического ужаса. — Дипломатического? — Королева ворвалась в мои покои, угрожает моим союзникам, оскорбляет мою осторожность и требует, чтобы я быстрее снял одежду. Ситуация сложная. Нужен совет. — Позови Давоса. — Он начнёт с повозок. — Тогда Тириона. — Он начнёт с вина. — Джейме? Аполлион замолчал. Серсея заметила это мгновенно. Её пальцы, всё ещё сжатые на его вороте, остановились. Взгляд стал уже не только злым и голодным, но внимательным — слишком внимательным для женщины, которая ещё мгновение назад будто собиралась разорвать на нём ткань из чистого раздражения. — Вот оно, — сказала она тихо. — Что? — Место, где ты решил стать благородным. — Не путай. Благородство тут ни при чём. — Тогда что? Он посмотрел на неё прямо. — Я не хочу, чтобы утром ты назвала это местью ему. На этот раз Серсея не ударила. И не рассмеялась. Тишина между ними изменилась резко, почти опасно. Та самая, краснозамковая, слуховая, старая, придворная тишина будто приподняла голову в коридоре и прислушалась. Серсея медленно отпустила его ворот, но не отстранилась. Просто положила ладонь ему на грудь — туда же, где раньше слушала предательство его сердца. — Ты думаешь, я пришла сюда из-за Джейме? — Я думаю, ты пришла сюда не только из-за меня. — Осторожнее. — Я сегодня уже плохо спрятался. Продолжу в том же духе. Её губы дрогнули, но улыбки не вышло. — Ты стал неприятно проницательным. — Тебя это злит? — Меня многое злит. — Это я уже понял. — Не всё. Она сказала это почти спокойно, и именно от этого слова стали тяжелее. Не признание — нет. Серсея не раздавала признаний. Она бросала их, как монеты беднякам: редко, с презрением к самой необходимости, и так, чтобы никто не успел решить, будто получил право на благодарность. Аполлион не стал спрашивать. Серсея смотрела на него, и злость в её глазах постепенно уходила глубже, туда, где не становилась слабее, а только темнела. Это была не обида отвергнутой женщины. Не каприз королевы, которой не поклонились достаточно низко. И даже не простое желание доказать, что она всё ещё может заставить мужчину забыть о войне, мёртвых, долге и благоразумии. Там было что-то унизительнее для неё самой. Она пришла, потому что хотела. И потому что не желала быть той, кто хочет одна. — Я не пришла наказывать его, — произнесла она наконец. — Хорошо. — И не пришла просить у тебя утешения. — Ещё лучше. — Не смей говорить так, будто веришь мне из милости. — Я верю тебе, потому что ты слишком гордая, чтобы лгать именно здесь. Она сжала пальцы на его груди. — Ты плохо знаешь гордость. — Возможно. — Гордость лжёт первой. — А потом приходит ночью без стука? Серсея снова посмотрела на него так, будто выбирала между поцелуем и убийством. Выбор, судя по всему, был трудный, но не мучительный. — Ты будешь вспоминать это до конца жизни, — сказала она. — Если доживу. — Не доживёшь, если продолжишь говорить. — Тогда придётся заняться чем-то другим. Он наклонился к ней снова, но на этот раз она не позволила ему взять поцелуй сразу. Ладонь легла ему на подбородок, удержала, заставила смотреть. В этом жесте не было нежности, но была странная честность: она больше не пряталась за яростью полностью. Оставляла её при себе, как кинжал под подушкой, но уже не держала между ними остриём. — Ты всё ещё боишься? — спросила она. — Тебя? — Себя. Аполлион хотел ответить быстро. Язвительно. Красиво. Так, чтобы вернуть им привычный ритм, где каждое опасное слово тут же прикрывается другим, более острым. Не вышло. Потому что вопрос попал слишком точно. Он боялся не Серсеи. Не её власти, не её гнева, не того, что утром она могла превратить ночь в оружие, слух, долг или ошибку. Всё это было ожидаемо. Почти удобно. С этим можно было спорить, шутить, торговаться, держать удар. Он боялся того, что хотел её не как трофей, не как доказательство, не как повтор прежней жизни, в которой можно было спрятать собственное лицо за чужим именем и потом сказать: это был не я. Теперь сказать так было нельзя. — Уже меньше, — ответил он. Серсея медленно улыбнулась. — Значит, я пришла вовремя. — Ты пришла поздно. — Королевы не опаздывают. — Они заставляют ночь ждать? — Конечно. — Бедная ночь. — Она переживёт. — Не уверен. Серсея потянула его ближе. — Тогда не трать её. После этого разговаривать стало труднее. Не потому что слова закончились, а потому что тела наконец потребовали свою долю правды. Серсея скользнула ладонями под край его расстёгнутого ворота, провела пальцами по коже у ключицы, будто проверяла, насколько далеко можно зайти, прежде чем он снова спрячется за умную фразу. Аполлион не спрятался. Только перехватил её руки, на миг прижал к себе и поцеловал внутреннюю сторону запястья — туда, где под тонкой кожей бился пульс. Она не ожидала этого. Именно поэтому на мгновение застыла. Очень короткое мгновение. Почти незаметное. Другой бы его пропустил. Другой был бы слишком занят собой, слишком уверен в собственной победе или слишком испуган её близостью. Аполлион заметил. — Не делай из этого нежность, — сказала Серсея. — Не буду. — Я серьёзно. — Я тоже. — Это не меняет ничего. — Меняет. Её глаза сузились. — Что именно? — Теперь я знаю, что ты замираешь, когда тебя целуют не туда, где ты ждёшь удара. Она резко вдохнула. — Ты всё-таки хочешь умереть. — Сегодня я уже несколько раз рисковал. — И всё ради этой глупой фразы? — Ради твоего лица после неё. Она толкнула его в грудь. Не сильно — скорее чтобы вернуть себе движение, чем чтобы оттолкнуть. Но он послушно отступил на полшага, и Серсея сразу возненавидела эту уступку. В следующий миг она сама сократила расстояние, словно не могла позволить ему даже на миг решить, что он выбрал отступление раньше неё. — Сними это, — сказала она, цепляя пальцами край его одежды. — Приказ? — Предупреждение. — О чём? — О том, что терпение у меня кончилось ещё у карты. — Тогда удивительно, что ты продержалась до полуночи. — Я была занята королевством. — Бедное королевство. — Оно тоже переживёт. Он расстегнул первую застёжку. Серсея смотрела. Не отвела глаз, не сделала вид, будто ей всё равно, не спряталась за новым выпадом. В этом взгляде была та же жадная честность, которой она сопротивлялась весь вечер. Она хотела видеть. Хотела запомнить не чужую тень из прошлого, не прежнюю ошибку, не удобное чудовище, которому можно было приписать всё неприличное, а его — здесь, сейчас, в комнате, где не было ни карт, ни братьев, ни советов, ни свидетелей. Только слишком тёплый воздух. Только город за окном. Только Красный замок, притворившийся усталым и, разумеется, ни на миг не поверивший собственной лжи. Вторая застёжка поддалась хуже. Серсея нетерпеливо убрала его пальцы. — Ты и правда делаешь это медленно. — Я стараюсь не испортить ткань. — Какая забота. — Мне ещё идти в этом утром. — Самонадеянно. — Думаешь, не дойду? — Думаю, утром тебе будет не до одежды. Он усмехнулся. — Вот теперь ты слишком довольна. — Я королева. Мне положено. — А женщина? Серсея подняла на него глаза. — Ей тем более. Она сама расстегнула следующую застёжку. На этот раз он не стал шутить. Только смотрел на неё — и в этом молчании было больше согласия, чем во всех прежних колкостях. Серсея, кажется, тоже это почувствовала. Её движение стало медленнее. Не мягче, но внимательнее. Она будто впервые за вечер позволила себе не доказывать каждую секунду, что владеет комнатой, им, собой, воздухом между ними и даже тем, как падает тень от свечи. Он коснулся её волос. Ещё одна шпилька легла на стол. Потом другая. Тёмная ткань платья чуть сдвинулась у плеча, открывая не больше, чем позволяла приличность, если бы приличность в этой комнате ещё имела право голоса. Серсея поймала его взгляд. — Не смотри так. — Как? — Как будто видишь слишком много. — А если вижу? — Тогда будь умён и молчи. — Это сложнее, чем снять платье. — Я могу помочь только со вторым. — Великодушно. — Не привыкай. Он наклонился и поцеловал её плечо — медленно, почти целомудренно по форме и совсем не целомудренно по смыслу. Серсея закрыла глаза. Всего на миг. Но этого хватило. Аполлион почувствовал, как что-то внутри него — не зверь, не прежняя тень, не чужое имя — перестало рваться на цепи и просто подняло голову. Спокойно. Тяжело. Живо. Он хотел её. Не как доказательство собственной силыНе как слабость, которую нужно будет утром казнить. Не как возвращение к тому, кем он был и кого теперь удобнее было проклясть. Он хотел её так, как хотят опасность, которую уже узнали по имени и всё равно впустили в комнату. Серсея открыла глаза. — Опять думаешь, — сказала она. — Уже нет. — Хорошо. Она потянула его к себе, и на этот раз между ними не осталось места даже для остроумия. Свечи горели слишком ровно. За окном город продолжал спать своим неровным, тревожным сном. Где-то далеко сменялась стража, кто-то кашлянул в коридоре, дерево старого замка тихо скрипнуло, будто Красный замок повернулся на другой бок и приготовился слушать удобнее. Аполлион поднял Серсею на край стола. Она вцепилась в него крепче, чем требовалось, но не потому, что боялась упасть. Серсея вообще плохо умела бояться падения. Скорее потому, что не собиралась позволять ему забыть: она здесь не пленница, не добыча, не женщина, которую взяли врасплох собственным желанием. Она первой оторвалась от поцелуя, но лишь затем, чтобы ухватить его за ворот рубахи и резко потянуть вниз. Ткань зашипела, одна застёжка отлетела и глухо стукнулась о камень. Она не извинилась. Только встретила его взгляд — тяжёлый, жадный, с той злостью, в которой уже не осталось одной лишь злости. — Ты всё ещё одет, — произнесла она низко, и голос её дрогнул на последнем слове. Аполлион поймал её запястья и прижал их к краю стола по обе стороны от себя. Не грубо — точно. Потом наклонился и поцеловал её снова, глубже, с намерением, которое не оставляло места для торга. Она выгнулась ему навстречу, и платье натянулось, мешая каждому движению. Когда он отпустил её руки, Серсея провела ладонями по его груди, раздвигая рубаху в стороны. Кожа под пальцами была горячей — не лихорадочным жаром, а тем глубоким, ровным теплом, которое шло изнутри, будто под поверхностью тлел огонь, не потушенный временем. Она провела ногтями по ключицам, и он коротко, низко выдохнул ей в губы. — Если хочешь, чтобы я снял это, — сказал он, касаясь её виска, — делай сама. Или прикажи. Но не жди, что я стану просителем. Серсея усмехнулась — криво, с какой-то злой тенью — и сама стянула рубаху через голову. Ткань зацепилась за плечо, он помог одним движением, и она упала на пол. Серсея провела ладонью по его груди, по старому шраму, который помнила ещё с той ночи, когда впервые позволила себе то, чего не должна была хотеть. Потом ниже — по животу, к поясу. Пальцы задержались на пряжке. — Ты даёшь мне право выбирать? — спросила она. — Я даю тебе право начать, — ответил он спокойно. — Дальше будем решать оба. Она дёрнула пряжку резче, чем требовалось. Металл звякнул. Он не остановил её. Только смотрел, как её пальцы работают, как дрожь нетерпения, которую она ненавидела, выдаёт её сильнее любых слов. Когда штаны ослабли, он поймал её за талию и одним движением поднял с края стола. Серсея обхватила его бёдра ногами, пальцы вцепились в плечи. Он пронёс её через комнату к ложу, не глядя по сторонам, шаги ровные и тяжёлые. Каждое движение отдавалось в ней, где ткань уже не скрывала, насколько сильно она этого хотела. Он опустил её на край ложа, но не отступил. Постоял между её колен, глядя сверху. Серсея смотрела вверх, не отводя глаз. Волосы растрепались, одна прядь прилипла к виску. Она была ещё королевой — даже здесь, даже сейчас. — Сними платье, — сказал он тихо. — Ты не безмозглый сопляк, впервые завидевший девушку, сними сам. Он не спорил. Наклонился, нашёл шнуровку на спине, расшнуровал быстро, но без спешки. Ткань разошлась с тихим шорохом. Он стянул платье с плеч, и оно сползло вниз, обнажая кожу. Серсея не помогла и не помешала. Только когда ткань соскользнула до бёдер, она слегка приподняла таз, позволяя ему снять последнюю преграду. Платье упало тяжёлой тёмной массой. С неё снималась не просто одежда — снималась часть той дистанции, которую королева держала между собой и миром. Теперь между ними почти не осталось ничего, кроме тепла его кожи и её дыхания. Аполлион провёл ладонью по её бедру — от колена вверх, медленно, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. Серсея поймала его руку у самой верхней точки и прижала сильнее, требуя. Он не ускорил движение. Вместо этого наклонился и поцеловал её плечо, потом ключицу, потом — ниже, туда, где пульс бился у основания горла. Она запрокинула голову, пальцы вплелись в его волосы, крепко, до боли. Он не отстранился. Поцеловал ещё раз — уже жёстче — и провёл губами по коже. Серсея выдохнула сквозь зубы и дёрнула его голову вверх. Поцелуй получился жадным, почти яростным. Она целовала его так, будто хотела наказать за каждую секунду ожидания. Он отвечал ровно, глубоко, позволяя ей выплеснуть злость, а потом забирая инициативу обратно. Когда она попыталась толкнуть его на спину, он не сопротивлялся сразу. Позволил ей забраться сверху, сесть на него, прижать ладонями к груди. Она смотрела вниз — королева, которая сама пришла забрать то, что считала своим. — Теперь ты мой, — сказала женщина, растянувшись в блаженном оскале. — Нет, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Теперь мы оба здесь. И оба выбираем. Она хотела возразить, но он в этот момент положил руки ей на бёдра и приподнял её, а потом опустил обратно — медленно, намеренно, давая почувствовать, как точно они совпали. Серсея закрыла глаза на мгновение. Когда открыла — в них уже не было только злости. Она опустилась сама. Их тела сошлись в одном неторопливом, но неумолимом движении — не как завоевание, а как давнее, не произнесённое вслух признание. Он принял её с той же силой, с какой она его взяла, и на мгновение оба замерли, словно прислушиваясь к тому, как идеально совпали их желания. Серсея выдохнула ему в плечо, пальцы впились в его грудь. Аполлион провёл ладонью по её спине, прижимая ближе, и начал двигаться — сначала медленно, позволяя ей самой задать ритм, потом глубже, увереннее, словно отвечая на каждый её вздох. Она не была пассивной. Поднималась и опускалась сама, задавая свой темп, иногда замедляясь назло, иногда ускоряясь, проверяя, выдержит ли он этот долгий, напряжённый спор тел. Он выдерживал. И когда её движения становились неровными, когда дыхание сбивалось и пальцы начинали дрожать, он перехватывал — клал руку ей на поясницу и двигал за неё, или одним плавным усилием переворачивал их, оказываясь сверху, не прерывая того, что уже стало общим. Теперь уже он задавал ритм. Глубже. Жёстче. Но не грубо — точно, без лишнего движения, с той сдержанной силой, которую она уже научилась узнавать. Каждое движение было ответом на то, как она выгибалась под ним, как её ноги обхватывали его бёдра, как ногти оставляли на его спине тонкие, жгучие следы. Жар, исходивший от него, становился всё ощутимее — не лихорадка, а древнее, тяжёлое тепло, просыпающееся под кожей. Она чувствовала его жар — близко, неотступно, слишком глубоко, чтобы снова назвать это только игрой. Когда она начала дрожать, когда дыхание превратилось в короткие, сбитые выдохи, он не замедлился. Прижал её сильнее и вошёл глубже, давая ей то, чего она требовала уже без слов. Серсея выгнулась дугой, и звук, вырвавшийся у неё из горла, был не стоном — скорее низким, гортанным рычанием. Он почувствовал, как она сжимается вокруг него, и это толкнуло его за самый край. Последние движения были жёсткими, глубокими, на грани отчаяния. Потом — тишина, только тяжёлое дыхание и стук двух сердец. Аполлион не отстранился сразу. Несколько мгновений он оставался рядом, опираясь на предплечья, чтобы не придавить её полностью. Лбом коснулся её виска. Серсея лежала с закрытыми глазами, грудь тяжело поднималась. Одна рука всё ещё лежала у него на затылке — не отпуская. Через несколько секунд она открыла глаза. В них не было мягкости. Только усталость, сытость и всё та же опасная ясность. — Не смей говорить, что это было ошибкой, — произнесла она тихо. — Я и не собирался, — ответил он так же тихо. — Я выбирал каждое движение. Как и ты. Она смотрела на него ещё мгновение. Потом провела пальцами по его щеке — в чём-то нежно, в чём-то как пощёчина. — Ты стал опаснее, чем был, — сказала она. — Ты пришла, зная это. Серсея не ответила. Только слегка кивнула — самой себе. Потом слегка толкнула его в плечо. Он понял, отстранился медленно, осторожно, а потом лёг рядом, не отодвигаясь далеко. Она повернулась на бок, глядя на него. Волосы растрепались по подушке. На шее — красный след от его губ. На плече — лёгкая царапина от её ногтей. — Утром, — сказала она, — мы будем говорить о повозках. О зерне. О Севере. — Будем, — согласился он. — И никто не должен знать. — Никто и не узнает. Она помолчала. Потом добавила тише: — Но это было не только потому, что ты не пришёл. — Я знаю, — сказал Аполлион. — И не только потому, что ты пришла. Серсея смотрела на него ещё долго. Потом закрыла глаза. Не прижимаясь. Не уходя. Просто лежала рядом — королева в покоях воина, которого сама выбрала. Аполлион смотрел в потолок, чувствуя, как постепенно остывает кожа. Внутри всё ещё было жарко. Но это был уже не огонь, который нужно было скрывать за чужим именем и старыми масками. Это был огонь, который он сам впустил. И она — тоже.