9. Дипломатия яда и страсти.

— Я надеюсь, что это шутка. Тирион Ланнистер стоял во дворе Винтерфелла, укутанный в дорожный плащ, и смотрел на грубую кожаную сбрую так, будто перед ним лежало не средство передвижения, а официальное признание того, что мир окончательно отказался от приличий. Рядом с ним Давос Сиворт молчал достаточно долго, чтобы это молчание стало полноценным мнением. Северные мастера и двое железнорождённых проверяли ремни, пряжки и крепления, а Аполлион, ещё в человеческом облике, наблюдал за этим с оскорбительно спокойным видом. — Если это шутка, милорд, — наконец сказал Давос, — то у неё дурной характер. Хорошая шутка не требует, чтобы человека привязывали к дракону. — Замечательно. Значит, мы всё-таки пришли к согласию: это не дипломатия, а разновидность казни с прекрасным видом на окрестности. — Казнь обычно короче. — Не утешайте меня так щедро, сир Давос. Я могу привыкнуть к вашему милосердию и начать подозревать в нём злой умысел. Давос посмотрел на ремни, потом на Аполлиона. — Вы уверены, что это нас удержит? Аполлион потянул один из ремней, тот скрипнул, но выдержал. — Нет. Тирион очень медленно повернул голову. — Простите, мне показалось, что вы только что ответили “нет” на вопрос, от которого зависит моя жизнь, остатки моего достоинства и возможность в будущем пить вино не в виде красивого пятна между Винтерфеллом и Королевской Гаванью. — Я ответил честно. Ты ведь любишь честность, когда она не касается твоей семьи. — Я люблю честность, когда она приходит в умеренных дозах и не привязана к высоте в несколько тысяч футов. — Ремни удержат, если вы оба не будете вести себя как два мешка с политической паникой. Тирион задумчиво кивнул. — “Мешок с политической паникой” — неожиданно точное описание посла к моей сестре. Я почти обижен, что не придумал его сам. Давос позволил железнорождённому затянуть на себе крепление, но лицо его выражало глубокое недоверие к мирозданию. — На море всё честнее. Есть палуба, есть ветер, есть волна. Даже если корабль тонет, ты понимаешь, что именно происходит. А здесь нам предлагают сесть на спину человеку, который иногда становится драконом, и доверить свою жизнь ремням, сделанным людьми, которые вчера спорили, где у дракона должна быть дипломатическая часть. — Насколько я понял, дипломатическая часть — это мы, — сказал Тирион. — Что многое объясняет и ничего не оправдывает. На стенах и у дверей собрались свидетели: не толпа, потому что Станнис не любил бесполезных скоплений людей, но достаточно глаз, чтобы вылет выглядел не тайным бегством, а решением, которое все считали ужасным и всё равно необходимым. Санса стояла на галерее рядом с Бриенной. Дейенерис — ниже, у края двора, в тёмном меховом плаще, с лицом слишком спокойным для женщины, которая провожала человека к Серсее Ланнистер. Станнис держался у ворот, рядом с конём Давоса, который выглядел почти оскорблённым тем, что его исключили из нормального порядка вещей. — Если я упаду, — сказал Тирион, пока на нём затягивали ремни, — передайте моей сестре, что я умер по дороге к ней из упрямства, плохого планирования и веры в чужие крылья. Это должно её развлечь. — Если вы упадёте, милорд, — сказал Давос, — я, скорее всего, буду занят тем же самым и не смогу ничего передать. — Эгоизм моряков всегда поражал меня. — Это называется здравый смысл. Аполлион отступил от сбруи. Несколько мгновений он стоял человеком, потом воздух вокруг него потяжелел. Снег у его ног дрогнул, тень развернулась шире тела, и человеческий облик начал уступать чему-то древнему, чёрному, слишком большому для двора. Кости вытянулись, чешуя раскрылась, как броня, выросшая из ночи; рога ушли назад изломанными гребнями, по хребту прошли шипы, хвост ударил по снегу с каменным звуком. В груди и глазах вспыхнул янтарный жар — не тёплый, не домашний, а болезненно-жёлтый, как пламя, которое не греет, а смотрит. Даже те, кто уже видел его драконом, замолчали. Тирион поднял голову и тихо сказал: — Я пересмотрел своё отношение к пешим прогулкам. Возможно, они были вершиной цивилизации. — Лестницы тоже недооценены, — отозвался Давос. Дракон повернул голову. В янтарных глазах мелькнуло такое явное понимание, что Тирион почти пожалел о сказанном. В этой форме Аполлион не мог улыбнуться человеческой улыбкой, но каким-то образом всем стало ясно: если бы мог, сделал бы это с отвратительным удовольствием. А потом они взлетели. Первый рывок был таким, что Тирион решил: все мейстеры мира ошибались, когда рассуждали о месте души. Душа находилась не в сердце, не в голове и не в груди, а где-то в желудке, потому что именно оттуда она первой попыталась покинуть тело. Винтерфелл ушёл вниз, стены стали серыми зубцами, люди — тёмными точками на снегу. Северный ветер ударил в лицо так, будто лично возражал против всей дипломатической миссии. Давос рядом вцепился в ремни обеими руками и больше не делал вид, что это путешествие можно объяснить языком морского ремесла. Под ними раскрылся Север: белый, серый, тёмный, бесконечный. Леса тянулись полосами, реки лежали подо льдом, дороги казались тонкими царапинами на коже земли. Другой человек, возможно, ощутил бы восторг. Почувствовал бы, что мир лежит перед ним, что высота делает страхи меньше, а облака — ближе. Тирион испытал искреннее желание вернуться к любому предыдущему несчастью своей жизни, включая судебные обвинения, канализацию и семейные ужины. Давос, судя по выражению лица, мысленно просил прощения у каждого корабля, который когда-либо называл старым, медленным или неудобным. Аполлион летел быстро, но не бездумно. Крылья били воздух тяжело и ритмично, тело уходило то выше, то ниже, обходя облака и ловя потоки. Несколько раз он поворачивал голову чуть в сторону, будто проверяя, живы ли пассажиры. Потом, видимо убедившись, что живы, но не счастливы, сделал то, что Тирион позднее решил считать доказательством глубоко испорченного характера: нырнул вниз сквозь облачный разрыв, пронёсся над тёмной лентой реки так низко, что ветер от крыльев поднял снежную пыль на берегу, затем резко ушёл вверх и развернулся в широком, почти ленивом витке. Тирион не закричал. Это было важно. Он только издал сдавленный звук, который мог бы быть началом молитвы, если бы боги не потеряли право на его доверие. — Он сделал это нарочно! — крикнул он Давосу, но ветер почти сожрал слова. — Разумеется! — проревел Давос в ответ. — Никто случайно так не ненавидит пассажиров! Дракон чуть наклонил голову, и Тирион мог бы поклясться, что в янтарном глазу мелькнуло довольство. Путь, который на земле занял бы много дней, в воздухе стал цепью холода, облаков, ветра и резких перемен света. Север отступил. Земли под ними темнели, потом зеленели, потом снова серели дорогами, реками и поселениями. В полёте время переставало быть человеческим; оно измерялось не часами, а тем, сколько раз сердце успевало обвинить хозяина в безрассудстве. Когда впереди, в дымной синеве, появилась Королевская Гавань, Тирион понял это раньше глазами, чем разумом. Город лежал у воды, огромный, тесный, золотисто-серый, пахнущий даже на расстоянии жизнью, грязью, солью, дымом, потом, вином, гниением и властью. Черноводная блестела тускло, корабли у пристаней казались игрушками, стены — линией, которую люди когда-то приняли за достаточную защиту от мира. Над Красным замком полыхало солнце, и башни его выглядели так самоуверенно, будто ещё не знали, что к ним летит память о времени, когда драконы были не рисунком на знамёнах, а тенью на лицах. Аполлион не пошёл прямо на город. Он прошёл по краю, над водой и холмами, достаточно близко, чтобы его заметили, достаточно далеко, чтобы нельзя было честно назвать это атакой. Но честность, конечно, не была главным ремеслом Королевской Гавани. Сначала город не понял. Потом увидел. Крики поднялись снизу волной. На пристанях люди бросали тюки, на стенах забегали стражники, кто-то уронил копьё, кто-то упал на колени прямо в грязи, кто-то схватил ребёнка и потащил к ближайшему проулку, словно каменная стена дома могла защитить от существа, чьи крылья закрывали часть неба. Колокола ударили не сразу, но когда ударили, тревожный гул пошёл по городу неровно, как паника по толпе. Из башен Красного замка вспорхнули птицы. На зубцах стен зашевелились копья и арбалеты. Никто не стрелял. Стрелять в дракона, который ещё не атаковал, было слишком похоже на попытку объяснить грому, что он ведёт себя невежливо. В Красном замке Серсея Ланнистер стояла у высокого окна, когда первый крик достиг двора. Она уже знала, что делегация должна прибыть. Ожидала дороги, охраны, знамён, возможно — дерзкого входа, возможно — попытки явиться без унижения, потому что Аполлион, конечно же, не умел делать ничего так, чтобы другим было удобно. Но она не ожидала, что тень пройдёт по краю города и заставит Королевскую Гавань вспомнить: драконы не были только древней историей, которую удобно хранить в книгах. Джейме оказался рядом почти сразу. Он вошёл быстро, с рукой на рукояти меча, и остановился, увидев то же самое. В небе над краем города чёрный дракон сделал круг у Драконьей Ямы. Не один из драконов Дейенерис, насколько можно было понять с такого расстояния. И не совсем такой, какими их показывали на гобеленах и старых щитах. Этот был темнее, тяжелее, угловатее, древнее. Его крылья резали воздух, как сломанные знамёна чёрной войны; чешуя не блестела ярко, а глотала свет; в груди и глазах горел жёлто-янтарный отсвет, неприятный даже на расстоянии, словно пламя, которое не грело, а смотрело. — Это не её драконы, — сказал Джейме. Серсея не ответила сразу. Она смотрела, и лицо её было неподвижно. Только пальцы на подоконнике легли чуть плотнее. — Значит, он нашёл способ явиться на чужой легенде, не попросив её одолжить, — сказала она наконец. — Или это и есть его легенда. Она повернула голову. Взгляд её был холодным, но под холодом Джейме увидел то, что слишком хорошо знал: не страх в чистом виде. Серсея боялась редко и ненавидела это чувство настолько, что почти сразу превращала его в оружие. Перед ним сейчас стояла именно эта перемена. Удар неожиданности уже прошёл, и вместо него на губах Серсеи начала рождаться улыбка — медленная, терпеливая, хищная. — Тогда встреча будет интереснее, — сказала она. — Серсея. — Не надо говорить со мной так, будто я собираюсь выйти во двор с кубком вина и попробовать приручить его лентой. — Я собирался сказать, что это не посол, которого можно задержать у ворот. — Хорошо, что я не собиралась задерживать его у ворот. Джейме посмотрел на дракона ещё раз. Тот снижался к Драконьей Яме. В городе продолжали бить колокола. — Ты пойдёшь сама? Серсея посмотрела на него так, будто он спросил, будет ли солнце утром унижать себя восходом. — Разумеется. — Он прилетел драконом. — Я заметила. — И ты всё равно хочешь встретить его без меня? — Именно поэтому. Джейме сжал губы. Он понял не всё, но достаточно. Серсея не хотела щита рядом в первую секунду. Не хотела, чтобы Аполлион увидел брата прежде неё. Не хотела делить первое столкновение ни с кем — даже с тем, кого любила, даже с тем, кому доверяла больше, чем признавалась. В этой встрече были не только война, северные письма и драконы. Там было что-то ещё, и Серсея намеренно шла туда одна, с короной, стражей и своим ядом вместо брони. — Я останусь близко, — сказал Джейме. — Останься там, где сможешь видеть, — ответила она. — И не мешай мне. — Это приказ? — Это просьба, если тебе так легче. — От тебя просьбы обычно звучат как приговоры. — Значит, ты всё ещё умеешь слушать. Она ушла прежде, чем он ответил. Дракон приземлился у Драконьей Ямы так, будто место было выбрано не удобством, а памятью. Камни вокруг старого логова дрогнули. Пыль поднялась из трещин. Несколько стражников, прибывших первыми, отпрянули, и один упал на спину, так и не выпустив щит. Чёрная громада сложила крылья, но даже с закрытыми крыльями казалась слишком большой для пространства, которое когда-то создавали для драконов, будто древнее место внезапно признало: прежние хозяева были только началом. Тирион отцеплялся от ремней с лицом человека, который только что выиграл спор с небом и не намерен повторять это пари. Давос спустился следом, твёрдо поставил ноги на землю, постоял несколько мгновений, потом наклонился и коснулся ладонью камня. — Никогда не думал, что буду рад земле настолько, чтобы почти простить ей все налоги, — сказал он. — Я готов обнять эту землю, — ответил Тирион, шатко приводя плащ в порядок. — Но боюсь, после полёта она вправе отказать мне в близости. Давос поднял глаза на дракона. — Он нас чуть не убил. Дракон повернул голову. — Не смотрите на меня так, — сказал Давос ему. — Я стоял на палубах во время штормов, тонул, воевал, возил контрабанду и служил королям. Я имею право знать, когда меня чуть не убили. Тирион наконец отцепил последний ремень. — Сир Давос, вы ошибаетесь. Нас не чуть не убили. Нас дипломатически доставили. — Если это доставка, милорд, я предпочту пешком. — После сегодняшнего утра я готов признать, что даже осёл — вершина инженерной мысли. Дракон опустил голову ниже. В янтарном глазу была насмешка настолько явная, что Давос покачал головой. — Он понимает. — Разумеется, понимает, — сказал Тирион. — Он просто слишком хорошо воспитан, чтобы смеяться в форме существа, способного проглотить карету. — Вы называете это воспитанием? — Я называю это тем, что мы всё ещё живы. К тому моменту дорога от Красного замка уже наполнилась людьми. Но Джейме среди них не было. Встречать делегацию шла Серсея. Она шла впереди своей свиты, и от этого всё выглядело ещё опаснее. Не потому, что она была без охраны — охраны хватало: позолоченные плащи, несколько рыцарей, люди с арбалетами, слуги, знаменосцы, Квиберн, бесшумный и внимательный, с лицом человека, перед которым раскрыли книгу, написанную кровью, костью и огнём. Но впереди всё равно была она. Безукоризненная. Тёмное золото её платья не кричало, а приказывало; волосы были убраны так, что ни ветер, ни тревожные колокола, ни крики города не имели власти над её образом. Лицо оставалось спокойным. Не мягким — Серсея никогда не путала спокойствие с мягкостью. Она увидела Тириона, Давоса, дракона, стражников, которые слишком крепко держали копья, и ни на ком не задержалась дольше, чем требовалось, чтобы каждый понял: его вид учтён и уже помещён в нужную клетку. Она остановилась на безопасном расстоянии. Достаточно близко, чтобы показать отсутствие страха. Достаточно далеко, чтобы не выглядеть дурой. — Лорд Тирион, — сказала она, и голос её скользнул по имени брата так, будто проверял старый клинок на остроту. — Сир Давос. Как необычно видеть вас обоих доставленными так... выразительно. Тирион поклонился настолько низко, насколько позволяли рост, усталость и пережитый полёт. — Сестра. Королевская Гавань всегда любила зрелища. Мы решили не разочаровывать город. — Город, как видишь, оценил. Некоторые даже легли на землю от восторга. — Столь искренний приём редко выпадает послам. Обычно люди падают перед ними только после налоговых указов. Давос поклонился проще, без придворной игры. — Ваше величество. Мы прибыли говорить о помощи против угрозы с севера. — Разумеется, — сказала Серсея, почти не глядя на него. — Все прибывают говорить о чём-нибудь важном, когда прилетают на драконе. Она подняла взгляд к чёрной голове. — А где же Аполлион? Я пригласила его, а не его средство передвижения. Тирион почувствовал, как опасная секунда растянулась. Он увидел, как Квиберн чуть подался вперёд. Как один из стражников не выдержал и перекрестился знаком Семерых. Как Серсея смотрит на дракона, ещё думая, что перед ней чужая сила, чужое крыло, чужая легенда, которой Аполлион решил воспользоваться. Дракон шевельнулся. Сначала он опустил голову ниже, почти до уровня Серсеи, и воздух вокруг стал горячее, хотя это тепло было неправильным — сухим, янтарным, как жар перед безумием. Потом чешуя вдоль шеи дрогнула, крылья чуть раскрылись, камни под лапами треснули, и огромное тело начало меняться. Не исчезать, не таять, не превращаться в дым. Оно сжималось, складывалось внутрь собственной силы, будто ночь, кость и пламя вспоминали человеческую меру. Шипы уходили под кожу, крылья становились тенью, хвост — линией движения, рога — тяжестью взгляда. Через несколько ударов сердца на месте дракона стоял Аполлион. Человек. В тёмном дорожном, с ветром в волосах, без рогов и хвоста, но с таким спокойствием в лице, что оно было страшнее демонстрации когтей. За его спиной ещё поднималась пыль Драконьей Ямы. Перед ним стояла Серсея Ланнистер. Стража ощетинилась оружием мгновенно. Несколько копий поднялись. Один молодой солдат отступил, споткнулся и рухнул на колено, не то не удержавшись, не то забыв, как стоят перед тем, что не укладывается в человеческие законы. Квиберн впервые за всё время выглядел почти счастливым. Серсея не отступила. Это было её первое настоящее решение в этой встрече, и все, кто понимал цену таких вещей, увидели его. Она была напряжена. Аполлион заметил, как едва заметно застыл её вдох, как пальцы правой руки скользнули по складке платья и остановились. Но лицо её осталось безукоризненным, а улыбка стала только глубже — терпеливой, хищной, почти ленивой. — Как невежливо, — сказала она. — Ты заставил половину моего города решить, что история решила вернуться без приглашения. Аполлион шагнул к ней. Не слишком близко. Пока. — Я был приглашён. Пусть и письмом, которое старалось выглядеть как ловушка с хорошим почерком. — Ловушка? Какое грубое слово. Я бы сказала: дверь, которую ты сам согласился открыть. — Я пришёл не потому, что ты открыла дверь. — Нет? Тогда потому, что северная девочка, драконья королева и мёртвый король с Камня решили, что ты лучше всех умеешь говорить со мной? Как трогательно. Или как опасно. Я ещё не решила, что оскорбительнее. Тирион кашлянул. — Если позволите, я бы предложил начать с “опасно”. Оно ближе к цели нашей поездки и обычно требует меньше семейных воспоминаний. Серсея наконец посмотрела на него. — Тирион. Как мило, что ты всё ещё считаешь себя человеком, способным управлять разговором в моём присутствии. — Мило? Сестра, после сегодняшнего полёта я готов принять любое слово, которое не содержит приказа казнить меня до обеда. — Не искушай меня. — Я стараюсь делать это только по праздникам. Давос шагнул чуть вперёд, ровно настолько, чтобы его заметили, но не настолько, чтобы показаться грубым. — Ваше величество, мы привезли письменные условия. Люди на Севере готовятся к войне, и если помощь возможна, её нужно обсуждать в сроках, числах и дороге. Всё прочее можно сказать после того, как будет ясно, сколько живых доживёт до этих разговоров. Серсея посмотрела на Давоса как на человека, который втащил в зал грязные сапоги и при этом имел наглость быть правым. — Сир Давос Сиворт. Луковый рыцарь. Как утешительно, что среди драконов, карликов и людей, которые падают с неба в чужие столицы, нашёлся хотя бы один человек, помнящий о повозках. — Повозки выигрывают больше войн, чем красивые слова, ваше величество. — Нет, — сказала Серсея. — Повозки выигрывают войны только тогда, когда красивые слова заставляют нужных людей их отправить. Аполлион усмехнулся. — Всё ещё продаёшь яд в золотой чаше. — А ты всё ещё делаешь вид, что пришёл только за зерном. Тишина между ними изменилась. Не стала откровенной — Серсея не позволила бы откровенности появиться в месте, где её могли услышать стражники. Но она стала слишком плотной для обычных послов. Тирион почувствовал это почти физически. Давос, возможно, не понял всех оттенков, но понял достаточно: сейчас разговор скользит туда, где цифры утонут. — Мы пришли за зерном, людьми, кузнецами, железом, маслом, лекарствами и командиром, который сможет привести всё это на Север без лишней игры, — сказал Давос. — Если угодно, можете считать это скучным. Скучные вещи обычно помогают людям жить. Да, исправляю и возвращаю фрагмент с этого места, уже без ошибки про “брата” между Тирионом и Аполлионом. Серсея позволила себе короткий смешок. — Видишь, Аполлион? Они привезли с собой человека, который будет бить нас здравым смыслом всякий раз, когда разговор станет интересным. — Умное решение, — сказал Аполлион. — Без него мы бы уже дошли до взаимных обвинений, старых долгов и того момента, где ты улыбаешься так, будто вспоминаешь не политику. Серсея подошла на шаг ближе. — А ты помнишь? Тирион едва удержался от реплики, которая пришла первой и была, как почти всё первое, совершенно неподходящей. Он не хотел слышать о постели Серсеи и Аполлиона здесь, при стражниках, Давосе, Квиберне и Драконьей Яме. Не потому, что был целомудрен. Боги сохрани. Просто некоторые истины, если вынести их на площадь, начинают работать как ножи. — Я помню достаточно, — сказал Аполлион. — Достаточно для чего? — Чтобы не путать помощь с нежностью. Серсея улыбнулась. На этот раз по-настоящему опасно. — Как хорошо. Значит, ты всё же чему-то научился. — У лучших. — Не льсти мне так открыто. Люди подумают, что ты приехал просить. — Люди уже подумали, что я приехал на драконе Дейенерис. Пусть сегодня отдохнут от точности. Серсея на мгновение замерла. Удар попал. Не в сердце, не в страх — Серсея слишком быстро закрывала такие места. Но в расчёт. Она действительно думала, что он прилетел на чужом драконе. Что сам дракон был знаком Дейенерис, её силой, её крылом, её тенью. А теперь перед ней стоял человек, который сам был этой тенью. — Значит, это был не её дракон, — сказала она тихо. — Нет. — А ты. — Да. — Как щедро с твоей стороны. Я написала человеку, а получила ответ древней угрозой. — Ты всегда любила, когда письма превосходят ожидания. Серсея смотрела на него долго. Потом улыбнулась — уже не женщиной, которую застали врасплох, а королевой, нашедшей новый способ не отступать. — Тогда пойдём. Не будем заставлять мой город слишком долго гадать, собираешься ты сжечь его или только напомнить, что можешь. — Если бы я собирался сжечь Королевскую Гавань, — сказал Аполлион, — я бы начал не с Драконьей Ямы. — Разумеется. Ты бы выбрал место с лучшим видом. — Или лучшими дверями. Тирион тихо закашлялся, скрывая смех. Давос посмотрел на него с укором, который говорил: не помогайте им. Серсея протянула руку. Не ладонь. Не так, как королева подаёт руку вассалу для церемонии. Она повернула кисть тонко, почти лениво, открывая тыльную сторону запястья — слишком личный жест для двора, слишком рассчитанный, чтобы быть ошибкой. В этом движении было больше, чем приветствие. Оно напоминало и проверяло, звало и ставило на место, позволяло всем увидеть только форму, а тем, кто понимал, — смысл. Тирион почувствовал, как в груди у него поднимается тихое, почти восхищённое раздражение. Серсея не испугалась дракона. Она просто изменила оружие. Аполлион посмотрел на её запястье. Мгновение было коротким, но в нём успела пройти целая война гордости. Проигнорировать жест — значит показать, что он боится его смысла или оскорблён до глупости. Принять — значит войти в её игру, но не как побеждённый, а как человек, который видит ловушку и всё равно переступает порог, потому что за ним Север, мёртвые и слишком много живых, которым нужны повозки. Он взял её руку. Серсея не дрогнула, когда его пальцы сомкнулись на её кисти. Но когда он наклонился и коснулся губами тыльной стороны запястья, а затем едва заметно, почти невидимо для тех, кто не смотрел слишком пристально, прикусил кожу, её дыхание сбилось на половину удара. Только на половину. Потом она снова улыбнулась. Учтено. — Осторожнее, — сказала она тихо. — В Королевской Гавани за такие вольности иногда теряют зубы. — Я уже прилетел с запасом. — Вижу. Тирион решил, что если сейчас не вмешаться, Давос начнёт считать повозки вслух с выражением человека, готового броситься между двумя горящими складами. — Какая трогательная церемония, — сказал он. — Если мы закончили с проверкой запястий, возможно, перейдём к проверке складов? Я понимаю, что зерно менее поэтично, но у него есть редкое преимущество: им можно кормить людей. Серсея не отвела взгляда от Аполлиона сразу. — Мой брат стал скучнее. — Он стал полезнее, — ответил Аполлион. — Какая печальная судьба. — Семейная, по его словам. Тирион поклонился. — Наша семья всегда стремилась портить людям даже достоинства. Серсея наконец повернулась. За ней подвели лошадей: для неё — тёмную, тонконогую, дорогую, слишком спокойную для животного, стоящего рядом с местом, где только что был дракон; для гостей — коней проще, но крепких. Серсея подошла к своей лошади и остановилась. Не потому, что не могла сесть сама. Не потому, что рядом не было слуг. Она ждала. И все, кто понимал сцену, поняли: это продолжение того же жеста. Аполлион тоже понял. На миг в его лице появилось выражение, от которого где-нибудь в безопасной кладовой огурцы начали бы беспокоиться за свою судьбу. Но он шагнул вперёд, подал Серсее руку и помог ей подняться в седло с безукоризненной осторожностью, в которой было достаточно уважения для двора и достаточно напряжения для тех, кто видел пальцы. Серсея устроилась в седле и посмотрела на него сверху вниз. Теперь выше была она. — Как непривычно, — сказала она. — Обычно ты предпочитаешь смотреть сверху. — Сегодня я делаю исключение ради северного зерна. — Нет. Сегодня ты делаешь исключение ради людей, которым ещё предстоит понять, сколько стоит моя любезность. — Тогда постарайся не завышать цену до глупости. — А ты постарайся не делать вид, что не умеешь платить. Давос уже сел на коня и, кажется, изо всех сил пытался превратить лицо в камень. Тирион, которому помог один из стражников, устроился в седле с куда меньшим величием и тихо пробормотал: — Я скучаю по дракону. У дракона хотя бы не было седла. Серсея направила лошадь к дороге, ведущей к Красному замку, словно весь город, все колокола, вся паника и чёрный дракон у Драконьей Ямы были не нарушением её власти, а частью ею же придуманной процессии. Аполлион сел на предложенного коня последним. Конь нервничал рядом с ним, но не взбесился; возможно, животное уже устало бояться после того, что видело. Аполлион провёл ладонью по его шее и тихо сказал что-то слишком низкое для чужих ушей. Потом поднял взгляд на Красный замок. Город гудел вокруг. Люди высовывались из окон, прятались за дверями, шептали, показывали пальцами, спорили, молились, врали друг другу уже на ходу. История возвращалась в Королевскую Гавань не так, как её ждали: не с серебряной королевой на известном драконе, не с армией у ворот, не с торжественным требованием трона, а с чёрной древней тенью, двумя измотанными послами и человеком, который только что поцеловал запястье королевы так, будто принял вызов, а не милость. Серсея ехала впереди. Её спина была прямой, золото на плечах ловило солнце, и ни один человек на улице не смог бы сказать, что она испугана. Но Тирион, едущий позади, видел слишком многое. Видел, как она держит руку чуть иначе. Видел, как Аполлион смотрит не на неё одну, а на весь путь к Красному замку, словно заранее отмечает двери, стены, стражу, выходы и места, где гордость станет опаснее меча. Видел, как Давос, бедный разумный Давос, мысленно уже пересчитывает повозки, чтобы не думать о том, какую яму они все только что открыли. — Ну что, — тихо сказал Тирион, подъехав ближе к Аполлиону. — Поздравляю. Вы произвели впечатление. — Это хорошо? — На Серсею? Это никогда не бывает просто хорошо. Это как поджечь свечу в комнате, полной вина, шёлка и старых обид. — Значит, уютно. — Значит, не делайте резких движений рядом с занавесками. Аполлион посмотрел на него боком. — Если она заведёт разговор туда, куда ты думаешь, ты вмешаешься? — Я вмешаюсь задолго до того, как начну понимать, куда она его ведёт. Это лучший способ выжить рядом с моей сестрой. — Твоя преданность делу трогает. — Не путайте с самосохранением. Если Серсея начнёт говорить о вашей постели, Давос потребует числа одеял, я начну пить из ближайшей декоративной чаши, а вы, подозреваю, скажете что-нибудь настолько ужасное, что помощь мёртвым станет менее срочной, чем новая война живых. — Я бы не стал. Тирион посмотрел на него с искренним скепсисом. — Вы только что слегка укусили королеву за запястье перед её стражей. — Это было дипломатично. — Боги милостивые. Тогда нам всем конец. Впереди Красный замок поднимался над городом: красный, гордый, самодовольный, полный памяти, крови, шёпота и комнат, где слова убивали медленнее ножей, но иногда надёжнее. Серсея вела их туда, как хозяйка, принявшая гостей. Аполлион ехал следом не как проситель и не как пленник. Тирион и Давос держались рядом, каждый со своей задачей: один — слышать яд, другой — вытаскивать из него зерно. И над Драконьей Ямой, оставшейся позади, ещё кружила пыль от крыльев, напоминая Королевской Гавани, что на этот раз посол явился не под чужой тенью. Он был тенью.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . В своей жизни, в жизни Креслава, Аполлион даже женщины не знал. Эта мысль пришла не вовремя, как почти все честные мысли: не в одиночестве, не ночью, не перед исповедью и даже не в тот миг, когда можно было позволить себе роскошь ненавидеть собственную память. Она пришла посреди Королевской Гавани, под звон тревожных колоколов, среди чужих взглядов, запаха соли, лошадиного пота, старой грязи, разогретого камня и золота, которое Серсея Ланнистер умела носить так, будто это был не металл, а продолжение её воли. И самое унизительное было даже не в самой мысли. Самое унизительное было в её продолжении. В своей жизни Креслав даже женщины не знал, а теперь должен ехать за Серсеей Ланнистер и смотреть ей в глаза — женщине, которая помнила его в своей постели. А он сам помнил её так, будто в его тело когда-то поселили чужой сон, слишком яркий, слишком тёплый, слишком живой, чтобы назвать его ложью, и слишком не его, чтобы спокойно признать своим. Внутри него что-то сухо и зло отозвалось: великолепно, Креслав. Ты не просто избежал юношеских неловкостей. Ты сразу перешёл к тому этапу, где королева, с которой ты спал, ведёт тебя через город как политический трофей, а ты пытаешься вспомнить, кто из вас тогда был тобой. Он едва не усмехнулся вслух. Это было бы совсем некстати. Серсея ехала впереди. Она не оборачивалась слишком часто, и именно поэтому каждый её полуоборот, каждое движение плеча, каждая остановка взгляда на окнах и людях выглядели рассчитанными. Она не вела их кратчайшим путём к Красному замку. Аполлион понял это почти сразу. Дорога была слишком открытой, слишком видимой, слишком богатой на свидетелей. Город должен был смотреть. Город должен был увидеть, что дракон прилетел, что дракон стал человеком, что этот человек теперь едет вслед за королевой, а королева не бежит, не прячется, не закрывается за стенами и не отдаёт встречу слугам. Она возвращала себе сцену. Аполлион почти уважал это. Почти. Люди стояли вдоль улиц, на лестницах, за ставнями, на плоских крышах, у лавок, в дверях септ и борделей, у мастерских и в проулках. Кто-то шептал молитвы, кто-то тянул шею, кто-то опускал глаза при виде позолоченных плащей. Несколько женщин прижимали детей к себе так крепко, будто дракон всё ещё кружил над городом и мог одним вдохом вспомнить о них. Старики смотрели иначе — не только со страхом, но с каким-то суеверным узнаванием, словно рассказы дедов о драконах внезапно вернулись не сказкой, а тенью над мостовой. Стражники на углах стояли слишком прямо и слишком неподвижно. Каждый хотел выглядеть так, будто он не боится. Почти никто не справлялся. Тирион ехал справа и чуть позади. Он выглядел гораздо более собранным, чем должен был человек, которого недавно привязали к дракону и дипломатически доставили через полконтинента. Но Аполлион уже успел понять: Тирион Ланнистер собирался из шуток так же, как другие собирались из костей. Пока он шутил, он не разваливался. Давос держался слева, тихий, внимательный, настороженный. Его взгляд скользил не по золотым украшениям и не по лицам в окнах, а по повозкам, складам, воротам, конюшням, количеству стражи и ширине улиц. Старый контрабандист смотрел на столицу как человек, который при любой красоте города всё равно думает, где можно провести груз, где люди голодают и где начальники врут друг другу о запасах. — Она выбрала дорогу не случайно, — негромко сказал Давос, не поворачивая головы. — Разумеется, — отозвался Тирион. — Моя сестра не случайно даже дышит, если рядом достаточно свидетелей. — Она показывает, что контролирует город. — И нас. — Вас это беспокоит? Тирион посмотрел на Серсею, потом на Аполлиона. — Сир Давос, если бы меня беспокоило всё, что моя сестра пытается контролировать, я бы умер от усталости ещё в детстве. Меня беспокоит, когда у неё получается. Аполлион услышал и ответил почти машинально: — Пока получается наполовину. — Какая роскошь, — сказал Тирион. — Обычно к обеду она требует полного успеха и чей-нибудь труп для равновесия. Аполлион хотел ответить, но снова отвлёкся на движение Серсеи. Она подняла руку, не останавливаясь, и толпа впереди расступилась быстрее, чем при виде стражи. Красиво. Удобно. Неприятно. Она умела заставлять людей не просто повиноваться, а выглядеть так, будто они сами догадались сделать правильное. И снова внутренняя мысль, гадкая и насмешливая, щёлкнула его по затылку: ты ведь помнишь, как эти пальцы лежали иначе. Он сжал поводья. Нет. Не сейчас. Не посреди города, не под взглядами, не рядом с Тирионом, который был слишком умён, и Давосом, который был слишком честен, и Серсеей, которая была слишком Серсеей. Память не была отвратительной. Вот в чём была беда. Если бы она была грязной, неприятной, полной отвращения, Креславу было бы легче. Он мог бы обернуть всё в мораль, в стыд, в холодное отрицание: это сделал не я, это был другой, это было неправильно, это не моё. Но память была живой. Там было тепло, запах кожи и вина, злость, освобождённая почти до смеха, её напряжённое великолепие, его собственная дерзость — и вот это “его собственная” было самым подлым. Потому что отречься от этого значило соврать. А признать — значило признать, что когда он сам сидел в норе, боялся, сжимался, ждал, прятался от мира, другая часть его жила вместо него. Говорила. Брала. Желала. Выбирала. Даже в этом. Внутри него снова возник сухой голос, уже почти с насмешливым участием: поздравляю, Креслав. Ты так боялся быть смешным рядом с женщиной, что твоё защитное чудовище решило вопрос радикально и проснулось рядом с королевой. Он невольно хмыкнул. Тирион тут же посмотрел на него. — Надеюсь, это была мысль о спасении мира, а не о том, как сбросить нас в ближайший колодец. — Второе было бы проще. — Не сомневаюсь. Но у второго есть существенный недостаток: Давос унесёт с собой список повозок, а я — единственный человек, способный сказать Серсее, что она ведёт себя ужасно, и выжить хотя бы до десерта. — Ты слишком оптимистичен насчёт десерта. — После полёта на драконе я имею право на надежду. Небольшую. Уродливую. Семейно неблагополучную. Давос вздохнул. — Если вы оба продолжите в том же духе, я начну скучать по северному совету. Там хотя бы люди ругались о хлебе честно. — Вы недооцениваете хлеб, сир Давос, — сказал Тирион. — В Королевской Гавани даже хлеб умеет быть слухом. — Тогда я буду говорить о мешках. Мешкам сложнее интриговать. Серсея впереди будто услышала тон разговора, хотя расстояние не позволяло разобрать слов. Она чуть повернула голову, и Аполлион увидел край её улыбки. Не всю улыбку. Только намёк. Этого хватило. Красный замок встретил их не тишиной, а сдержанным гулом. Там уже знали, что дракон сел у Драконьей Ямы. Знали, что королева вышла ему навстречу. Знали, что дракон стал человеком. И, как всегда в Королевской Гавани, знали больше, чем случилось на самом деле. Пока они поднимались к воротам, слухи, вероятно, уже успели породить три версии: Аполлион был новым драконом Дейенерис; Аполлион убил дракона Дейенерис и носил его шкуру; Серсея приручила дракона одним взглядом и теперь поведёт его против Севера. Последний слух, подумал Тирион, сестре понравился бы больше остальных. На внутренних дворах стража стояла плотнее. Позолоченные плащи, рыцари, слуги, несколько придворных, которым явно велели присутствовать и так же явно не объяснили, как правильно смотреть на человека, который ещё недавно был драконом. Квиберн шёл рядом с Серсеей, чуть позади, и Аполлиону очень не нравилось, как этот человек смотрел. Не с обычным страхом. Не с ненавистью. С интересом, почти нежным. Как врач смотрит на редкую болезнь, которая сама пришла в его кабинет и вежливо сняла плащ. Джейме ждал уже в замке. Не у ворот. Не во дворе. Серсея всё же сохранила свою первую сцену только за собой. Он стоял в галерее, ведущей к малому залу, и по тому, как чуть повернулась голова Серсеи, Аполлион понял: она знала, где он будет. Возможно, сама велела. Возможно, знала, что он всё равно придёт туда, где сможет видеть и не мешать. Джейме Ланнистер выглядел не так, как должен был выглядеть человек, о котором Креслав успел подумать слишком много. Он был всё ещё красив — золотой, усталый, с лицом, на котором прежняя легенда рыцаря спорила с чем-то более поздним и более горьким. Утрата руки не уничтожила его достоинство, но изменила его форму. Он стоял не как юный герой песен, а как человек, которому песни надоели раньше, чем он успел окончательно перестать им соответствовать. Его взгляд сначала задержался на Тирионе. Братья не бросились друг к другу. Разумеется. Ланнистеры, подумал Аполлион, наверное, даже при землетрясении сначала проверяли, кто стоит выше по семейной лестнице. Но во взгляде Джейме было столько непроизнесённого, что обычное приветствие выглядело бы непристойно. — Тирион, — сказал Джейме. — Джейме, — ответил Тирион. — Рад видеть, что в этом замке ещё остался хотя бы один человек, который может смотреть на меня так, будто одновременно хочет обнять, ударить и спросить, почему я всё ещё жив. — Я пока выбираю порядок. — Великодушно. Предупреди, когда дойдёшь до объятий. Я после полёта могу не выдержать второго потрясения. Джейме почти улыбнулся, но взгляд его быстро перешёл к Аполлиону. Не к лицу сразу — сначала к плечам, рукам, осанке, потом к глазам. Воин смотрел на воина и пытался сопоставить человека с тем, что только что видел в небе. Джейме не знал. Не мог знать. Но он уловил странность иначе: Серсея стояла рядом с Аполлионом слишком свободно для женщины, только что увидевшей человека-дракона впервые. А Аполлион при всей внешней сдержанности был не полностью спокоен рядом с ней. Не как любовник, пойманный на чужом взгляде. Скорее как человек, которого поставили перед зеркалом, где отражение помнит больше, чем он готов признать. Джейме это истолковал по-своему. Серсея давила. Аполлион сопротивлялся. Ничего нового. Серсея умела делать мужчин неловкими одним поворотом головы. Если бы каждый такой случай был изменой, Джейме давно пришлось бы объявить войну половине двора, а он устал даже от тех войн, которые уже имел. — Значит, это вы, — сказал Джейме. — В плохих разговорах обычно так и выясняется, — ответил Аполлион. — Дракон. — Иногда. — Удобно. — Ты удивишься, сколько дверей всё равно остаётся низкими. Тирион тихо фыркнул. — Я предупреждал. Двери — его личная обида на архитектуру. Серсея провела их дальше, и именно здесь, в прохладе каменных залов, Аполлион особенно ясно почувствовал: она всё ещё управляет сценой. Проезд через город был для толпы. Драконья Яма — для памяти. Запястье — для него. Джейме в галерее — для семейной трещины. Теперь трапеза — для расстановки фигур. Зал был не большой тронный, а меньший, тёплый, с высоким окном, через которое свет ложился на стол почти мягко. Но мягкость обманывала. Здесь всё было выбрано: расстояния, места, кубки, количество слуг, даже то, что еда уже стояла, будто гости не прилетели на драконе после письма с угрозой конца света, а просто опоздали к обеду. На столе были хлеб, жареная птица, рыба с лимоном, густые соусы, вино, фрукты, сыр, тонко нарезанное мясо, сладости. Давос посмотрел на всё это так, будто мысленно переводил блюда в мешки зерна и не был доволен обменом. Серсея села во главе стола, но не на трон. Это было важно. Она не превращала встречу в публичный суд. Пока. По правую руку от неё оказался Джейме. По левую — пустое место, которое она жестом предложила Аполлиону. Тирион устроился напротив так, чтобы видеть всех сразу. Давос сел ближе к краю, с видом человека, который готов в любой момент достать списки и испортить всем удовольствие правдой. Квиберн занял место чуть в стороне; формально скромное, фактически удобное для наблюдения. — После такого пути, — сказала Серсея, поднимая кубок, — было бы невежливо сразу говорить о смерти. Даже если именно смерть прислала вас ко мне. — Смерть обычно менее заботлива к расписанию, — сказал Тирион. — Её редкое достоинство. — Ты всё ещё предпочитаешь говорить первым, когда боишься, что скажут другие. — Это семейное. Мы все пытаемся опередить удар, просто ты обычно используешь для этого палачей. Серсея улыбнулась брату с почти нежной жестокостью. — А ты — язык. Как видишь, оба оружия со временем тупятся. — Моё хотя бы не требует жалованья. Джейме взял кубок, но не выпил. Он смотрел на них обоих, и в его лице мелькало старое утомление человека, который слишком хорошо знает музыку семейной перепалки и слишком редко слышал в ней что-то, кроме боли. — Вы начали раньше, чем подали горячее, — сказал он. — Это прогресс или упадок? — Экономия времени, — ответил Тирион. — Конец света идёт с севера, а Серсея всё ещё считает, что семейная язвительность должна быть подана свежей. — Если конец света идёт с севера, — сказала Серсея, переводя взгляд на Аполлиона, — значит, он выбрал странного гонца. Я ожидала больше льда и меньше личных неудобств. Аполлион, который как раз пытался решить, достаточно ли он присутствует в разговоре лицом или снова провалился в слишком живую память, поднял глаза. — Личные неудобства — самая честная форма политики. Всё остальное люди украшают гербами. — Ты говоришь осторожнее, чем раньше. Вот оно. Тирион едва заметно напрягся. Давос не понял, почему фраза опасна, но понял саму опасность и потянулся к кубку так, будто тот мог дать ему терпение. Джейме просто посмотрел на Аполлиона внимательнее. Для него это звучало как Серсеино обычное испытание. Для Аполлиона — как пальцы на старом шраме. Внутри него сухой голос тут же сказал: отвечай головой. Не тем местом, которым прежний ты принимал решения в Красном замке. Это, к несчастью, было полезным советом. — Раньше я слишком часто путал дерзость с выбором, — сказал Аполлион. Серсея посмотрела на него почти ласково. Почти — потому что в её ласке всегда лежал нож, просто иногда в более дорогих ножнах. — Как скучно. Мне казалось, дерзость шла тебе. — Многое идёт человеку, пока он не начинает платить. — А ты начал? — Мне выставили счёт. Я пытаюсь понять, какие строки в нём мои. Тирион медленно поставил кубок. Он понял больше, чем остальные. Не всё, но достаточно. Понял, что Аполлион говорит не только Серсее. И не только о ней. Джейме, наоборот, услышал другое: человек, который прилетел драконом, ведёт себя рядом с Серсеей странно сдержанно, почти неловко, но не слабо. Как будто ему не хочется продолжать её игру, однако отказаться от неё он тоже не может. Серсея тоже это услышала. И, кажется, ей не понравилось. — Ты стал философом. — Нет. Просто некоторые поступки догоняют быстрее, когда у них длинные ноги. — Или крылья. — Или хвост, которым можно было сделать много глупостей. Тирион кашлянул слишком резко. Давос посмотрел на него, потом на Аполлиона, потом на Серсею и, видимо, решил, что сейчас лучше срочно топить разговор в хлебе, пока кто-нибудь не произнёс слово, которое нельзя будет вернуть. — Ваше величество, — сказал он, — если позволите, мы всё же не только ради трапезы прибыли. Люди на Севере не ждут философии. Им нужны обозы. Сколько зерна может выйти из Королевской Гавани за три дня? Не из обещаний, а из складов. Сколько кузнецов можно выделить без обмана? Сколько телег? Сколько людей для охраны? И кто поведёт их на север? Серсея медленно повернула голову к нему. — Вы едите так, будто боитесь, что каждое блюдо стоит отдельной подписи. — Я ем так, будто видел голодных людей. После этого золото на тарелках производит меньше впечатления. На миг за столом стало тише. Даже Серсея не сразу ответила. В словах Давоса не было изысканности, но именно поэтому они ударили туда, куда придворные фразы обычно не доходили. Он не обвинял. Не просил. Просто ставил рядом две вещи: еду на столе и людей, которым её не хватит. Квиберн, до этого молчавший, мягко вмешался: — Сколько людей, по вашим сведениям, уже поражено северной угрозой? Не убито — именно поражено. Меня интересует природа превращения. Скорость. Сохранность тканей. Управляемость после смерти. Давос посмотрел на него с плохо скрытым отвращением. — Вас интересует не то, сколько людей умерло, а насколько полезно они двигаются после этого? — Меня интересует возможность понять врага. — Врага иногда достаточно сжечь. Квиберн перевёл взгляд на Аполлиона. — Некоторые формы огня, насколько я понял, тоже заслуживают изучения. Ваше превращение у Драконьей Ямы было не похоже на известные описания валирийской крови. Ни на магию жрецов, ни на обычные легенды. Крылья, плотность, температура воздуха, обратимость формы... Простите мою прямоту, но вы представляете исключительный интерес. Аполлион посмотрел на него спокойно. Слишком спокойно. — Люди, которые называют меня исключительным интересом, обычно плохо заканчивают. — Угроза? — Статистика. Тирион почти с благодарностью ухватился за этот поворот. — Квиберн, я бы посоветовал вам не просить Аполлиона лечь на стол для вскрытия до десерта. Это произведёт дурное впечатление на наших северных друзей и, что куда хуже, испортит аппетит сир Давосу, который единственный среди нас помнит, зачем мы приехали. — Я не предлагал вскрытия, милорд Тирион. — Это потому, что вы воспитанны. Я же знаю вас достаточно, чтобы слышать, как мысль уже снимает перчатки. Серсея позволила себе короткую улыбку, но эта улыбка была уже другой. Разговор стал устойчивее. Не безопасным — рядом с ней это слово теряло смысл, — но хотя бы менее похожим на канат, по которому Аполлион шёл босиком над собственной памятью. Джейме наконец заговорил, обращаясь к Давосу, но взгляд его время от времени возвращался к Тириону. — Вы действительно верите, что южные обозы что-то изменят? Если северная угроза так велика, как говорит письмо, несколько сотен повозок только отсрочат поражение. Давос кивнул, будто услышал наконец правильный вопрос. — Иногда отсрочка поражения — это и есть победа, сир Джейме. Один день еды — это день, за который кузнец успеет перековать железо. Один день тепла — это день, за который раненый не умрёт. Да, продолжу прямо с последней строки, чтобы фрагмент можно было вставить дальше без разрыва. — Начнём с того, сколько живых можно спасти до того, как ты решишь, что это слишком дорого. Серсея посмотрела на него поверх карты. Если бы эту фразу сказал кто-нибудь другой, она, возможно, сочла бы её оскорблением, и в комнате уже пришлось бы выбирать, кого казнить первым — говорившего или того, кто неудачно усмехнулся. Но Аполлион сказал это без просьбы и без придворной дерзости. Слишком прямо, слишком устало, слишком так, будто цена уже стояла перед ним в виде тел, снега, криков и ледяных рук, а не в виде красивых чисел на пергаменте. — Ты считаешь, что знаешь мои пределы? — спросила она. — Нет, — ответил он. — Я считаю, что ты сама любишь узнавать их только после того, как кто-нибудь другой уже заплатил за ошибку. Тирион медленно поднял палец, будто хотел вмешаться, но потом передумал. Давос, наоборот, явно решил, что если сейчас не начать говорить о деле, эти двое превратят карту в поле для старых ударов. — Ваше величество, — сказал он, кладя перед Серсеей первый лист, — вот минимальный список. Не желаемый. Минимальный. Зерно — столько, сколько можно вывести без того, чтобы Королевская Гавань начала голодать уже через неделю. Соль, сушёное мясо, бобы, мука. Железо — не для украшений, а для наконечников, скоб, гвоздей, укреплений. Кузнецы — не лучшие мастера двора, а те, кто может работать быстро и без лишних вопросов. Повозки и упряжь. Лекарства. Тёплая ткань. И люди, которые не разбегутся при первом слухе о мёртвых. Серсея не взяла лист сразу. Она дала ему полежать под своей рукой, как будто даже пергамент должен был привыкнуть к тому, что попал во власть Ланнистеров. — Вы говорите так, будто у меня в подвалах стоит лишнее королевство, которое можно просто погрузить на телеги. — Нет, — сказал Давос. — Я говорю так, будто у вас в подвалах есть больше, чем у тех, кто уже смотрел мёртвым в лицо. Разница небольшая, но иногда именно она решает, кого хоронят утром. Джейме, стоявший чуть в стороне от стола, посмотрел на Давоса внимательнее. В словах не было ни лести, ни угрозы. Это делало их непривычно тяжёлыми для комнаты Серсеи. — Ты привёз честного человека, — сказала Серсея Аполлиону. — Какая жестокость. Я не была готова к такому низкому приёму. — Я решил, что после дракона надо чем-то тебя действительно напугать. — Честностью? — Практичностью. Тирион не удержался. — В нашей семье это всегда считалось почти непристойным. Отец терпел практичность только тогда, когда она приносила золото или унижала врагов. — А ты? — спросила Серсея. — Я терплю её, когда она мешает нам умереть слишком глупо. Возраст делает человека разборчивее в видах катастроф. Квиберн наклонился над картой, не касаясь её пальцами. — Если позволите, вопрос не только в количестве. Движение обозов на север потребует защиты. Обычные разбойники, остатки войск, голодные крестьяне, возможные сторонники иных претендентов. И, если описания верны, сама северная угроза может распространяться быстрее, чем повозки. — Именно поэтому нам нужен Джейме, — сказал Давос. — Или другой командир, которому ваши люди поверят. Но я предпочёл бы не обсуждать “другого”, пока в этой комнате стоит сир Джейме. Джейме чуть усмехнулся. — Вы умеете ставить людей перед выбором вежливее, чем моя сестра. — Я контрабандист, сир. У нас была простая школа: если долго говорить красиво, тебя успевают повесить. Серсея перевела взгляд на Джейме. — Ты молчишь. — Я слушаю. — Как благородно. — Как полезно, — сказал он. — Сир Давос прав. Если ты отправишь людей без понятного командира, половина будет воровать, четверть сбежит, остальные начнут спорить, чьи приказы важнее. Если помощь должна дойти, её надо вести как войско, а не как милость. — И ты, конечно, считаешь, что вести должен ты? Джейме посмотрел на карту, потом на Тириона, потом на Аполлиона. Последний взгляд задержался чуть дольше. Не ревниво. Не подозрительно. Скорее воински: он всё ещё пытался понять, как рядом с этим человеком вообще строить обычные решения. — Я считаю, что твои люди меня послушают, — сказал он. — Не все. Не с радостью. Но достаточно долго, чтобы довести обозы. А если угроза такая, как они говорят, радость нам не понадобится. Серсея улыбнулась. — Ты говоришь так, будто уже согласился. — Я говорю так, будто ты уже решила спросить меня при всех. Тирион тихо хмыкнул. — Джейме, осторожнее. Ещё немного, и ты начнёшь понимать семейные ловушки до того, как в них окажешься. Это может разрушить традицию. — Тебе она, смотрю, не помогла. — Я маленький человек, брат. Мне полагались маленькие ловушки. Семья всегда экономила на моих удобствах. Серсея не улыбнулась на этот раз. Её взгляд скользнул от Тириона к Джейме — быстро, но Аполлион заметил. Ей не нравилось, когда между братьями возникало что-то, куда она не могла сразу вставить нож и назвать его украшением. И всё же она удержалась. Ради карты. Ради дракона. Ради того, что сама ещё не решила, какую цену хочет назвать. — Хорошо, — сказала она. — Допустим, люди и обозы будут. Допустим, Джейме поведёт их. Что я получу? Давос открыл рот, но Тирион опередил его: — Великолепный шанс не править кладбищем. Я понимаю, предложение непривычное, но в нём есть редкое достоинство: оно выгодно всем. — Не всем, — сказала Серсея. — Некоторым оно выгодно больше. Север получает хлеб. Дейенерис получает время. Станнис получает ещё одну причину считать себя полководцем живых. Ты получаешь возможность снова объяснять всем, что был прав. Аполлион получает мою помощь, не называя её моей победой. И только я должна отправить людей, золото и зерно на войну, где все будут молиться чужим богам и помнить чужих героев. — Ты получаешь имя, — сказал Аполлион. Серсея повернулась к нему медленно. — Моё имя у меня уже есть. — Нет. У тебя есть имя, которого боятся. Имя, которому подчиняются. Имя, которым пугают детей, должников и слабых лордов. Но если твои обозы дойдут, если твои люди удержат участок, если Джейме приведёт их вовремя, люди будут помнить другое: Серсея Ланнистер не спряталась за стенами, когда живым понадобилось выжить. Она молчала. Тирион тоже. Даже он понял, что сейчас лучше не украшать паузу. Аполлион продолжил тише: — Ты можешь назвать это чем угодно. Выгодой. Гордыней. Ходом против Дейенерис. Желанием доказать, что без тебя мир не умеет даже умирать правильно. Мне всё равно. Люди, которые будут есть этот хлеб, не станут проверять чистоту твоего сердца. Они просто проживут ещё день. Серсея смотрела на него так, будто он сделал что-то грубее, чем оскорбление. Он почти попросил её быть королевой — не красивой, не страшной, не победившей, а нужной. И в этом была странная непристойность: Серсея легче терпела ненависть, чем такую возможность. — Ты стал опасно хорошо говорить, — сказала она наконец. — Я летел долго. Было время подумать, пока мои пассажиры пытались не умереть от дипломатической доставки. Давос бросил на него тяжёлый взгляд. — Это не было смешно. — Было немного смешно, — сказал Тирион. — Не в моменте, разумеется. В моменте я был занят переоценкой всех ошибок своей жизни. Квиберн мягко коснулся края карты указкой. — Если речь идёт о сроках, путь через Королевскую дорогу очевиден, но не самый безопасный. Здесь и здесь возможны задержки. Если отправлять кузнецов и медикаменты, их нужно отделить от основного зернового обоза или, напротив, держать в середине колонны под охраной. Я бы также рекомендовал несколько повозок выделить под известь, спирт, уксус, железные цепи и чистые ткани. Давос неожиданно кивнул. — Вот это полезно. Тирион посмотрел на Квиберна с притворным ужасом. — Неужели настал день, когда сир Давос назвал полезным предложение Квиберна? Запишите это. Потомки должны знать, в какой миг мир действительно начал трескаться. — Я полезен чаще, чем вам приятно признавать, милорд, — сказал Квиберн. — Именно это меня и пугает. Серсея наконец взяла лист Давоса. Прочитала первую строку, вторую, третью. Не торопясь. Она знала, что все ждут. Ей нравилось, когда ждали. Но теперь ожидание было другим: не придворным, не испуганным, не раболепным. Её не просили ради красоты жеста. Её прижимали к выбору, который мог стать настоящей властью — а настоящая власть всегда требовала потерять часть удобного притворства. — Половину этого списка можно собрать за три дня, — сказала она. — Не без шума. Не без воровства. Не без казней, если кто-то решит, что северная война — хороший повод обогатиться. — Казни мешают воровству? — спросил Давос. — Не всегда. Но улучшают настроение тем, кто считает, что порядок ещё существует. — Нам нужны не трупы воров, а повозки. — Вы получите и то и другое, если люди окажутся достаточно глупы. Джейме устало закрыл глаза на мгновение. Тирион заметил это и, к своему удивлению, не захотел смеяться. В Серсее было слишком много старой привычки превращать управление в наказание. Но теперь даже эта привычка могла работать на живых, если направить её в нужную сторону. Неприятная мысль. Очень вестеросская. — Сколько людей? — спросил Давос. — Столько, сколько я сочту возможным оторвать от города, который только что увидел дракона и теперь будет ждать второго, — ответила Серсея. — Я не оставлю Королевскую Гавань голой ради северных страхов. — Не страхов, — сказал Аполлион. — Сроков. — Сроков? — Страх можно переждать. Срок — нет. Мёртвые не станут менее мёртвыми, если ты назовёшь их северной сказкой. Серсея бросила на него быстрый взгляд. — Ты всё время возвращаешь меня к делу. — Я стараюсь. — Тебе не идёт. — Мне многое теперь не идёт, но приходится носить. Эта фраза опять была слишком личной. Тирион увидел, как Серсея почти подхватила её, почти повернула в сторону, где ждали старые воспоминания и новые укусы. Он вмешался прежде, чем она успела. — Предлагаю начать с того, что можно отправить без разрушения столицы. Сестра, я знаю, тебе нравится мысль, что без тебя мир не сможет даже умереть прилично, но сир Давос прав: нам нужны числа. Не обещания, не гордые формулы, не “столько, сколько будет достойно королевы”. Числа. От них потом можно будет страдать предметно. — Ты стал скучным, — сказала Серсея. — Меня всю жизнь обвиняли в обратном. Решил попробовать новое. Джейме посмотрел на Тириона с тихим удивлением, почти уважением. Возможно, впервые за долгое время он видел брата в роли, где шутка не прятала бегство, а удерживала стол от взрыва. Серсея положила лист на карту. — Хорошо. К вечеру вы получите первый перечень складов, которые я готова открыть. Квиберн подготовит список лекарств и материалов. Джейме оценит людей и охрану. Давос Сиворт проверит повозки, раз уж он так им предан. Тирион будет следить, чтобы Дейенерис не решила, будто я прислала ей поклон в мешках с мукой. — Боюсь, ваша мука недостаточно гибка для поклона, — сказал Тирион. — Тогда пусть научится у тебя. Ты ведь менял позу перед разными правителями достаточно часто. — И всё равно, как видишь, выжил. Полезный навык. Серсея посмотрела на Аполлиона. — А ты останешься. В комнате стало тише. Не так, как при угрозе. Тоньше. Давос нахмурился. Тирион медленно перевёл взгляд на Аполлиона. Джейме смотрел на Серсею, не понимая, приказ это, приглашение или начало новой ловушки. Квиберн, проклятый Квиберн, выглядел так, будто получил ещё одну строчку для наблюдений. Аполлион не ответил сразу. Внутри него опять шевельнулась старая насмешка: ну конечно. Повозки, зерно, мёртвые, север, драконы — всё это было бы слишком просто без фразы, которая заставляет всех вспомнить, что ты не просто посол, а человек с чужими воспоминаниями о её коже. Он посмотрел на Серсею. — Для переговоров? — Для ясности, — сказала она. — У ясности обычно меньше золота в голосе. — У тебя странная привычка жаловаться на форму того, что тебе выгодно. — У меня странная привычка замечать, когда мне надевают ошейник и называют его украшением. Серсея улыбнулась. — Если бы я хотела надеть на тебя ошейник, ты бы сначала получил его в подарок. Тирион резко вздохнул. — Прекрасно. Вот именно в этот момент я напоминаю, что у нас есть мёртвые, север, обозы и общий интерес не превращать советную комнату в лавку ювелира с дурной репутацией. Давос поддержал его без малейшего стыда: — Аполлион может остаться до вечера, если это ускорит перечни и решения. Но не как заложник и не как личный трофей. Мы прибыли втроём. Мы отвечаем перед теми, кто нас послал. К вечеру мы должны знать, что выходит из города, кто ведёт и когда. Серсея посмотрела на Давоса. Долго. Потом рассмеялась тихо, почти с удовольствием. — Сир Давос, вы удивительно настойчивы для человека, которого никто не приглашал в старые разговоры. — Я рад не быть приглашённым туда, где старые разговоры мешают новым повозкам. — Повозки, — повторила Серсея. — Вы почти заставляете меня поверить, что мир действительно держится на колёсах. — Часто так и есть. Аполлион не сводил взгляда с Серсеи. Теперь он уже понимал, что она делает. Оставить его рядом — не только ради дела. Ради проверки. Ради памяти. Ради того, чтобы увидеть, где нынешний он отличается от прежнего и можно ли за эту разницу потянуть. Но в этом была и практическая правда: если он останется, решение может ускориться. Если он уйдёт сразу, Серсея будет тянуть, потому что тянуть — это тоже власть. Он вздохнул. — До вечера. Серсея чуть склонила голову. — Как щедро. — Не привыкай. — Ты уже говорил. — Значит, я надеялся, что сработает. Джейме тихо произнёс: — Я займусь людьми. Серсея не повернулась к нему. — Займёшься. — И поговорю с Тирионом. Теперь повернулась. Мгновение было маленьким, но все Ланнистеры за столом его почувствовали. Даже Аполлион, не будучи Ланнистером, понял: Серсее не понравилось, что Джейме назвал это сам. Не попросил позволения. Не уточнил. Просто сказал. — Если останется время, — сказала она. Джейме выдержал её взгляд. — Найдётся. Тирион поднял кубок, хотя в нём почти ничего не осталось. — Как приятно видеть, что семья снова учится планировать беседы без предварительных убийств. Я почти тронут. — Не преувеличивай, — сказала Серсея. — День ещё не кончился. И вот на этом, странным образом, первая настоящая часть переговоров закончилась не соглашением, не отказом и не красивой фразой. Она закончилась движением. Квиберн собирал карты и пометки по лекарствам. Давос уже требовал отдельный стол, чернила и человека, который знает склады лучше, чем придворные знают свои оправдания. Джейме вышел первым — не резко, но с тем выражением лица, которое говорило: он собирается делать то, что нужно, даже если это никому не понравится. Тирион задержался у двери, посмотрел на Аполлиона и едва заметно поднял бровь. В этом жесте было целое предупреждение: не утоните в её старых ядах, пока я считаю новые. Аполлион ответил почти незаметным кивком. Серсея осталась у карты. Её пальцы лежали на северной дороге, по которой должны были пойти обозы. Она смотрела не на карту — на него. — Ну что, — сказала она мягко. — Теперь, когда твой честный рыцарь повозок временно спас нас от интересного разговора, попробуем говорить как люди, которые уже однажды плохо притворялись чужими? Аполлион почувствовал, как внутри него снова поднимается старое смущение, но теперь оно не успело стать норой. Он удержал его. Не задушил. Не отдал прежнему Аполлиону. Просто взял в руку, как берут неудобный клинок. — Попробуем, — сказал он. — Но если ты снова начнёшь называть ловушку дверью, я попрошу Давоса вернуться с повозками прямо сюда. Серсея улыбнулась. — Какой ужас. Ты научился просить о помощи. — Нет. Я научился выбирать свидетелей. Её улыбка стала тоньше. За окнами Красного замка всё ещё гудел город, который видел дракона и теперь пытался превратить страх в слухи. На карте между ними лежал Север, дороги, мешки, люди, время и цена. А между словами — то, что оба помнили по-разному. И впервые за день Аполлион понял: самый опасный разговор ещё даже не начался.