1 запись

***

22 марта какого-то года.

Время около трёх часов дня, собираюсь с матушкой на базар, ну как и всегда, закупиться продуктами, наша семья не такая уж богатая, мы порой худо-бедно жили и просили денег или еды, просили соседей. (Через несколько часов) Сегодня на базаре был парад офицеров, там даже участвовал царь-император, было так завораживающе... С этого момента я захотел стать военным и участвовать в парадах, мой батька был военным, но чина не добился, толком звания младшего лейтенанта добился...

***

23 марта какого-то года.

После вчерашнего дня не покидает одна мысль, которую я не стал записывать, так посчитал её столь незначительную, но я ошибся, хотя я, возможно, позже запишу её, меня мой соратник позвал побегать на крестьянских полях, где ещё не вспахано, где можно ещё поиграть в войнушку, хоть у нас не будет как у царя-императора, у Петра Великого.

***

24 марта какого-то года

Вчера мы так хорошо поиграли. Но после вечером мне поплохело, сейчас с тяжестью пишу этот дневник, как глупо будет научиться писать и умереть в столь раннем возрасте, а может я не погибну, матушка сейчас придёт с врачом. Интересно, врач хоть будет знать, как меня лечить? Ведь мы у военного посёлка живём, а они ого-го какие серьёзные, что глядя на них, думаешь, что они никогда не болеют, будто болезнь сама их боится, хочется мне тоже стать как и они, как отец, но лучше его соту раз.

***

25 марта какого-то года.

Слава Богу, жив. Врач пришёл, важный такой, с бакенбардами. Сказал матушке, что это «несварение» или «дурной ветер», и велел поить меня мятой и горчичниками ставить на грудь. Горчичники — это адское мучение, но я терпел, как настоящий солдат. Матушка плакала, пока я спал, думала, я не слышу. А я слышал. Она всегда так плачет, когда думает, что я заболел всерьёз. С тех пор как батьки не стало, она боится меня потерять больше всего на свете. Я лежал и смотрел на её руки: они такие же, как у меня сейчас — тяжелые, распухшие от работы. Я не должен болеть. Я должен быть опорой. ---

***

26 марта какого-то года.

Сегодня выпросился на улицу. Воздух уже по-весеннему пахнет, хотя с полей ещё тянет холодком. Встретил своего соратника, Степку. Сказал ему, что теперь буду генералом. Он засмеялся и сказал, что у меня кишка тонка. Мы чуть не подрались, но потом помирились. Степка — дурак, он не понимает, что генералами становятся не из-за того, какой у тебя кулак, а из-за духа. Я решил, что начну готовиться уже сейчас. Достал батькину старую саблю (деревянную, учебную). Матушка увидела, перекрестилась и заплакала. Я испугался сначала, думал, рассердилась. А она сказала: «Он такой же был. Тоже всё на парады заглядывался». Я повесил саблю на стену, рядом с его портретом. Теперь она будет там висеть, как напоминание.

***

27 марта какого-то года.

Сегодня случилось то, о чём я не решался написать раньше. Та самая мысль, которую я назвал незначительной, мучает меня до сих пор. Я всё-таки запишу её. Когда мы были на базаре, и шёл парад, я смотрел не только на царя. Я смотрел на офицеров. На их мундиры, на эполеты, на то, как они сверкали на солнце. А потом я увидел нашего соседа, дядю Митрофана. Он стоял в толпе с пустой корзиной. И на него никто не смотрел. Все смотрели только на офицеров. И вдруг я подумал: а те, кто в толпе, — они что, хуже? Мой батька был военным, но он так и остался в толпе, потому что не успел добиться чина. Он погиб в учениях, говорят, лошадь понесла. А я стоял в толпе вместе с матушкой. Я хочу быть там, где блестят мундиры, но страшно ли мне стать тем, кто смотрит сверху вниз на тех, кто с корзинами? Я не знаю. Но я запомнил глаза дяди Митрофана. Он смотрел на парад так, будто это было кино, что-то ненастоящее для него. Я не хочу так смотреть. Я хочу быть внутри. Но если внутри так же холодно и опасно, как было батьке, — стоит ли?

***

28 марта какого-то года.

Сегодня был грех. Мы со Степкой и другими мальчишками пошли на поле за военным поселком. Там уже начали копать, но бросили. Мы нашли старый, ржавый штык. Настоящий! Я схватил его первый. И тут прибежал объездчик. Мы побежали. Я бежал через чей-то огород и, кажется, затоптал рассаду. Я слышал, как сзади кричала баба. Я не обернулся. Прибежал домой, спрятал штык под крыльцом. Сердце колотилось, как на войне. Но вечером я услышал, как матушка обсуждает с соседкой, что у вдовы Аграфены весь огород разбили. «Поганцы, — сказала соседка, — у неё же дети малые, она этой рассадой кормиться думала». Матушка покрутила головой. Я лежал на печи и молчал. Вот так я стал воином? Победил беззащитную рассаду? На душе скребут кошки. Завтра, может, отнесу ей пятак из своих сбережений тайком. Но если узнают, засмеют. А ещё матушка сказала, что если мы не заплатим за постой, то нас выселят. Я думаю, не отдать ли пятак ей, а с Аграфеной потом как-нибудь отработать. Взрослая жизнь, оказывается, не только про парады.

***

29 марта какого-то года.

Пятак оставил матушке на стол, сказал, что это на хлеб. Она долго смотрела на меня, потом погладила по голове. Я уже не маленький, а она всё гладит. Сегодня зашёл к дяде Митрофану. Он служил вместе с батькой. Я спросил у него, каким был отец на службе. Дядя Митрофан долго молчал, потом сказал: «Хорошим был. Дураком не был. А погиб потому, что начальству виднее было. Ты, паря, если хочешь в военные, помни: начальство любит не тех, кто хорошо саблей машет, а тех, кто умеет головой думать и себя беречь. Твой батька себя не берёг». Я тогда не очень понял, при чём тут «себя не берёг». Он что, мог отказаться? Разве так можно? Я запомню и спрошу позже.

***

30 марта какого-то года.

Завтра у меня день рождения! Мне исполняется 15 лет, наверное, уже совсем взрослый возраст. Я думал, что это будет самый лучший день. Но сегодня случилась беда. Степка сказал, что тот штык, который мы нашли, принадлежал старому солдату, который умер в прошлом году. Его хотели сдать в арсенал, но он пропал. И теперь хозяин поля, где мы его нашли, ищет вора. Степка струсил и сказал, что это я взял штык. Теперь меня могут забрать в комендатуру. Я сижу и трясусь. Не от страха наказания, а от мысли, что матушка узнает. Она и так еле сводит концы с концами, просит у соседей то муки, то молока, а тут ещё я — вор. Какой же я военный? Я просто мелкий жулик. Я хочу выбросить штык в реку, но если найдут, будет хуже. И ещё я вспомнил батьку. Он бы меня за такое… Он бы… Не знаю. Мне кажется, он бы смотрел на меня с портрета и молчал. Это хуже, чем если бы ругал. Матушка гадает, что я такой хмурый. Говорит, завтра к нам приедет её брат из города, привезёт гостинцев. А мне не до гостинцев.

***

31 марта какого-то года.

Ночь не спал. Утром я взял штык из-под крыльца, обернул в тряпицу и пошёл к дяде Митрофану. Это он был старый солдат. Я всё ему рассказал: и про рассаду, и про штык. Дядя Митрофан сначала ругался, а потом посмотрел на меня и сказал: «Штык этот казённый, ему на складе место. Но раз ты пришёл сам, без указки, значит, совесть в тебе ещё не засохла. Отнесу я его куда надо, скажу, что нашёл в канаве. А за рассаду отработаешь: летом будешь мне в огороде помогать, картошку окучивать». Я согласился сразу. Легко стало, как будто камень с души упал. Вечером, перед сном, я долго смотрел на портрет батьки. Мне показалось, или уголки его губ чуть приподнялись? Я сказал ему вслух: «Я больше так не буду». Матушка услышала из-за перегородки, спросила, с кем это я. Я сказал, что с батькой разговариваю. Она заплакала тихонько. Я понял, что теперь я за него. Что я теперь в доме мужчина. Даже если мне всего... ну, столько, сколько есть.

***

1 апреля какого-то года.

Сегодня мне исполнилось (15) лет. Утром матушка испекла пирог с капустой — муку заняла у соседки, я потом отработаю. Дядя из города привёз мне настоящую чернильницу и книгу «История русской армии» с картинками. Я теперь буду читать её каждый вечер. Но день выдался странный. С утра все надо мной смеялись, потому что «первое апреля — никому не верю». Матушка сказала, что меня забирают в кантонисты, я чуть не заплакал, а она смеётся. Потом дядя Митрофан сказал, что забрал мою саблю (батькину) в уплату за штык, я чуть не убил его, а она висела на месте. А под вечер случилось настоящее приключение. Мы со Степкой пошли на речку смотреть, как лёд ломается. И увидели, что на тонкой льдине, которая откололась, стоит мальчишка лет пяти, кричит. Мы сначала растерялись. Я вспомнил батьку. Он всегда говорил (я маленьким помню): «Мужчина должен бросаться туда, где страшно, если кто-то слабее». Вокруг никого. Я разделся, Степка держал меня за ремень, я полез в ледяную воду. Вода — дух захватывает, руки сводит. Я дотянулся до льдины, стащил пацана в воду (он барахтался, испугался), мы поплыли к берегу. Степка вытащил нас обоих.Прибежали люди. Мать того мальчика плакала, целовала меня. Я весь синий, зубами стучу, а внутри — жарко. Стою голый, а чувствую себя выше всех генералов. Матушка прибежала, бледная как мел, схватила меня, затащила домой. Дома молча налила чаю со сметаной (говорят, от простуды), завернула в батькин тулуп и сказала: «Весь в отца. Такой же сорвиголова. Только отец не вернулся, а ты — вернись. Слышишь? Ты должен вернуться всегда. Мне больше некого ждать». Я лежу теперь, укрытый двумя одеялами, пахну батькиным тулупом (табаком и кожей), пишу этот дневник. У меня день рождения. Я спас человека. Я вернул штык. Я отработаю рассаду. Мне кажется, я сегодня стал старше не на год, а на десять лет. Теперь я точно знаю: военным быть — это не в парадах участвовать (хотя это красиво), а быть готовым полезть в ледяную воду, когда другие стоят и боятся. И ещё — уметь признавать свои ошибки. Батька, наверное, не умел себя беречь. А я научусь. Я стану военным, но вернусь. Я обещал матушке.

***

2 апреля какого-то года.

После вчерашнего и после данного обещания матушке, я ходил к соседу, дабы мог поговорить о прошлом разговоре и об отце...