Запись 3

***

16 апреля какого-то года.

Сегодня я принял решение. Книга Суворова — это хорошо. Но книгу читать — одно, а учиться — совсем другое. Я не могу сидеть сложа руки, пока вокруг всё рушится. Если я хочу стать военным, если хочу быть таким, как батька, но лучше его, если хочу беречь солдат и думать своей головой — мне нужен учитель. Настоящий. Тот, кто сам служил, кто знает не только по книгам, что такое война. Я сказал матушке, что пойду гулять по городу. Она не хотела отпускать, но я настоял. Сказал, что не могу сидеть взаперти, что схожу с ума. Она вздохнула, перекрестила меня и сказала: «Не ввязывайся ни во что. Вернись к ужину». Я вышел за ворота и остановился. Город жил своей тревожной жизнью. По улицам ходили солдаты, где-то вдалеке слышались команды. У лавок толпились люди — кто-то закупал муку, кто-то просто стоял и перешёптывался. Я смотрел на военных, которые попадались мне навстречу. Офицеры в свежих мундирах, унтера с нашивками, рядовые с винтовками. К кому подойти? Кого спросить? «Научите меня военному делу» — так мне, наверное, в морду дадут или в участок отведут. Я ходил по улицам часа три. Заглядывал в казармы, но туда меня не пустили часовые. Смотрел на плац, где муштровали новобранцев, но подойти побоялся — там был какой-то капитан с красным лицом, который орал так, что у меня уши закладывало. Такой меня не научит. Такой научит только бояться и молчать. К вечеру я вернулся ни с чем. Матушка спросила, где я был. Я сказал: «Гулял». Она не поверила, но промолчала. Ночью я не спал. Ворочался, думал. Где же искать? Кто может научить меня не только маршировать, но и думать? Кто знает Суворова не понаслышке?

***

17 апреля какого-то года.

На рассвете я снова ушёл. На этот раз я решил искать не на плацах и не в казармах. Я решил искать там, где старые солдаты коротают свой век. У дяди Митрофана я не мог спросить — он далеко, в посёлке, да и сам он не тот, кто может учить: он служил давно, чина не добился, да и хромой теперь. Я пошёл на городское кладбище. Глупо, наверное, но я подумал: может, там я найду могилы военных и по надписям пойму, кто где служил, а потом спрошу у живых родственников. Но на кладбище никого не было, только старуха в черном платке сидела на скамейке и грызла семечки. Я спросил у неё, не знает ли она какого старого военного, который мог бы научить мальчишку. Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего, и сказала: «Иди, милок, в богадельню. Там их полно. Только они уже никого ничему не научат, сами еле дышат». Я пошёл в богадельню. Это был старый деревянный дом на окраине, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Внутри пахло щами, старостью и мочой. Меня встретила толстая баба в засаленном переднике. Спросила, кого мне. Я сказал, что ищу старого военного, который мог бы учить. Она засмеялась: «Учитель выискался. Там у нас одни калеки да беспамятные. Ступай отсюда». Я уже повернулся уходить, как вдруг из глубины коридора донёсся голос. Хриплый, но командный. Так кричат только военные, даже когда уже не могут встать с койки. — А ну стой! Ты, пацан! Иди сюда! Я обернулся. Баба в переднике махнула рукой: «Иди уж, коли зовёт. Это Кузьма Кузьмич. Он у нас самый вредный. Может, и правда тебя чему научит». Я прошёл вглубь. В маленькой комнатке, на железной койке, лежал старик. Когда-то он был, наверное, огромным, а теперь высох, как коряга. Лицо в морщинах, нос картошкой, глаза — живые, злые, цепкие. Одна нога у него кончалась ниже колена — культя была замотана тряпкой. На тумбочке рядом стояла деревянная нога, самодельная, грубо сработанная. — Чего ходишь? — спросил он, не здороваясь. — Слышал, учителя ищешь? Я оробел, но собрался. Рассказал ему всё. Про парад, про батьку, про Суворова, про войну, про поручика без ноги, про то, что хочу стать военным, но таким, чтобы беречь, а не губить. Рассказывал долго, сбивчиво, а он слушал, не перебивая, и только глаза его — то щурились, то расширялись. Когда я закончил, он долго молчал. Потом спросил: — Сколько тебе лет? Я сказал. — Мало, — сказал он. — Но умом — не мало. Кто тебе книгу дал? — Никто. Нашёл. Батькина. — Батька твой, стало быть, умный был. Жаль, что погиб. Таких сейчас мало. Он помолчал, потом с трудом приподнялся на локтях. — Слушай сюда. Я — Кузьма Кузьмич Ковалёв. Старший унтер-офицер в отставке. Воевал на трёх войнах. Орден имею, но это неважно. Научить тебя военному делу я могу. Но предупреждаю: я буду гонять тебя так, как новобранцев никогда не гоняли. Ты будешь падать, ты будешь плакать, ты будешь хотеть всё бросить. Если ты это выдержишь — из тебя выйдет толк. Если нет — иди лучше в лавочники, там спокойнее. У меня сердце заколотилось. Я выпалил: — Я выдержу! Я всё выдержу! Он усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы. — Посмотрим. Приходи завтра на рассвете к городскому парку. Там за старыми липами есть поляна. Жди меня. И книгу Суворова прихвати. Посмотрим, что ты из неё вызубрил. Я выбежал из богадельни, как ошпаренный. Бежал по улице и смеялся. Нашёл! Нашёл того, кто научит! Старый, хромой, злой — но настоящий. Я чувствовал это нутром. Дома я рассказал матушке. Она сначала испугалась: «В богадельню ходил? К калекам?» А потом заплакала. Сказала: «Ты весь в отца. Он тоже никого не слушал, когда что решал. Иди. Только будь осторожен. И если он тебя обидит — скажи мне». Я обнял её. Сказал: «Не обидит. Он такой же, как батька. Я знаю». Ночью я почти не спал. Перечитывал Суворова, искал места, которые мог бы прочитать Кузьме Кузьмичу. Я хотел показать, что я не просто так пришёл, что я серьёзно. Что я достоин учиться у настоящего воина.       

***

18 апреля какого-то года.

Сегодня первый день моей учёбы. Я встал затемно, пока матушка ещё спала. Надел самую крепкую рубаху, взял книгу и вышел. Утро было холодное, сырое. Город только просыпался. Я пришёл в парк, нашёл ту поляну за старыми липами. Никого. Я ждал. Думал, не обманул ли меня старик. Может, просто пошутил? Может, забыл? Минут через двадцать я услышал стук. По дорожке, опираясь на самодельную деревянную ногу и толстую палку, шёл Кузьма Кузьмич. Шёл тяжело, опираясь на палку, но спина у него была прямая, а голову он держал так, будто на ней была генеральская фуражка. Он подошёл, сел на скамейку, отдышался. Посмотрел на меня. — Не опоздал, — сказал. — Это хорошо. Первое: военный никогда не опаздывает. Если сказано «на рассвете», значит, ты должен быть здесь затемно, чтобы успеть осмотреться. Понял? — Понял, — сказал я. — Второе: книгу давай сюда. Я протянул Суворова. Он взял её, полистал, покивал. — Читал? — Читал. — Что запомнил? Я начал цитировать: «Тяжело в учении — легко в походе», «Береги пулю на три дня», «Береги солдата, он тебе отец и мать и брат»… — Хватит, — перебил он. — Ты не попугай. Ты должен не запоминать слова, а понимать, почему он так сказал. Почему, например, беречь пулю? Я задумался. — Потому что… потому что если стрелять без толку, то в нужный момент может не оказаться? — Правильно. А теперь подумай: что такое «пуля» для командира? Я молчал. Он терпеливо ждал. — Солдаты? — спросил я неуверенно. — Солдаты, — кивнул он. — Солдаты — это твоя пуля. Если ты будешь тратить их без толку, в нужный момент у тебя никого не останется. Суворов воевал против турок, против французов. У него всегда было меньше солдат, чем у врага. Но он побеждал, потому что берёг каждого. Понял? Я кивнул. У меня внутри всё переворачивалось. Вот она, та правда, которую я искал. Не просто слова, а живая, настоящая мудрость. — Теперь, — сказал Кузьма Кузьмич, — вставай ровно. Мы начнём с самого начала. Стойка. Руки по швам. Пятки вместе, носки врозь. Голову не опускай. Смотреть перед собой. Дышать ровно. Я встал как мог. Он обошел меня, поправил плечи, стукнул палкой по ногам. — Не горбись! Военный — это не тот, кто кланяется. Военный — это тот, кто смотрит прямо. Даже когда страшно. Даже когда перед тобой генерал. Понял? — Понял! — Громче! — Понял! — заорал я. — Молодец. Теперь стой. Час стой. Я буду смотреть. Час стоять на одном месте — это, оказывается, очень долго. Особенно когда холодно, когда ноги затекают, когда спина начинает ныть. Но я стоял. Я смотрел на старые липы и думал о батьке. Он тоже так стоял. Он тоже учился. И он стал военным. А я стану лучше. Я выдержу. Через час Кузьма Кузьмич сказал: — Хватит на сегодня. Завтра — снова. И так каждый день, пока не научишься стоять, как влитой. А после — пойдём дальше. Бегать, маршировать, владеть оружием. Всему научу, что сам знаю. А знаю я много. И Суворова знаю не по книжке, а по жизни. Я под его началом не служил, но служил с теми, кто у него учился. И они нас учили. Теперь я тебя учу. Я поклонился. Он стукнул меня палкой по плечу. — Не кланяйся! Военный не кланяется. Военный отдаёт честь. Научишься — будешь отдавать. А пока — иди домой. И запомни: главное в военном деле — не умение стрелять или маршировать. Главное — голова на плечах и сердце в груди. Если у тебя есть и то и другое — ты победишь любого врага. Даже того, который внутри тебя. Я шёл домой и чувствовал, что моя жизнь наконец-то обрела смысл. Я нашёл учителя. Я начал путь. И этот путь — не к парадам и блестящим мундирам. Этот путь — к тому, чтобы стать настоящим человеком. Таким, как Суворов. Таким, каким хотел быть мой батька. И даже лучше. Как же я счастлив и уставший. Сегодня первый день. Я стоял целый час. Ноги гудят, спина болит. Но я счастлив. Кузьма Кузьмич — он как железный. Хромой, старый, а глаза — как у орла. Он сказал, что научит меня всему. Я верю ему. Я верю, что когда-нибудь я стану таким, что ни один командир не сможет заставить меня послать солдат на верную смерть. Я буду беречь. Как Суворов. Как батька не смог, потому что ему не дали. Я смогу. Я должен» Уж светлеет, а я только описываю и дописываю, то, что со мной произошло, то, что я наконец нашёл того человека!