Глава 1

      Прошло десять лет с того дня у пруда. Нэрии было шестнадцать, и она давно не верила, что сёстры — это спасение.       Воздух в Красном Замке пах чужими снами.       Нэрия лежала с открытыми глазами и вдыхала этот запах: прокисшее вино из дальней спальни, где вчера пировали рыцари, сырость каменных стен, воск от догоревших свечей и — сладковатый, тяжелый — аромат духов её сестры, который, казалось, въелся даже в камни.       Рассвет только начинал пробиваться сквозь узкое окно, серый и нехотящий. В комнате было холодно. Тонкое шерстяное одеяло не спасало, но Нэрия лежала тихо, боясь пошевелиться и разбудить других фрейлин.       Их было четверо. Лейла, толстая дочь какого-то рыцаря с Запада, похрапывала в углу, уткнувшись носом в подушку. Сестра Рианна, тощая и благочестивая, спала ровно, сложив руки на груди, как покойница. Две другие, близняшки Редвин, сопели в унисон, переплетясь во сне косичками, словно две змейки.       Нэрия завидовала им всем. Они спали легко, без сновидений. Они принадлежали этому месту.       Она была здесь чужой.       Три луны назад она ещё жила в Староместе, в тихом доме своего дяди-септона, куда её отослали после смерти матери. Три луны назад её мир состоял из молитв, книг и прогулок вдоль гавани, где пахло рыбой и солью. Три луны назад она ещё верила, что Дейнора — её сестра, что кровь — это узы, что семья — это спасение.       Глупая.       Письмо от отца пришло неожиданно: «Твоя сестра вышла замуж за принца. Ты поедешь ко двору, будешь при ней фрейлиной. Служи ей хорошо, Нэрия. От этого зависит будущее нашего дома».       Она не знала, обрадовалась она или испугалась. С одной стороны — домой, в Красный Замок, где она не была столько лет. С другой — к сестре. К той самой сестре, чьё лицо она видела в своих кошмарах ещё долго после того дня у пруда.       Встреча вышла холодной.       Дейнора поцеловала её в щеку сухими губами, окинула взглядом с головы до ног и сказала: «Ты выросла. Платье придется перешить, цвет тебе не идет.» И всё. Ни «скучала», ни «рада видеть». Ничего.       С тех пор Нэрия жила в тени.       Её комната была самой маленькой, её койка — самой неудобной, её обязанности — самыми грязными. Подай то, принеси это, подними то, что уронила сестра, зашей то, что порвала сестра, выслушай то, как прекрасна сестра. День за днём.       Фрейлинки смеялись над ней за глаза. «Мышка», — называли они её. «Серенькая мышка из Староместа».       Нэрия делала вид, что не слышит.       Она научилась быть невидимой. Передвигаться бесшумно, говорить тихо, смотреть в пол. Это было нетрудно — она всегда была тихой. В детстве мать говорила: «Нэрия, ты как тень. Слова от тебя не добьёшься.» Тогда она думала, что это плохо. Теперь поняла: это спасение.       Тень не трогают. Тень не замечают. Тень в безопасности.       — …лошадь! Представляешь? Прямо на турнире!       Голос Лейлы ворвался в её мысли, громкий и возбуждённый. Нэрия вздрогнула и прикрыла глаза, притворяясь спящей. Лейла уже не спала и болтала с проснувшейся Рианной.       — Говорят, он целился в рыцаря, а попал в коня, — продолжила Лейла. — Нарочно, конечно. Этот ублюдок всё делает нарочно.       — Лейла! — шикнула Рианна. — Не смей так называть принца крови!       — А как его называть? — фыркнула Лейла. — Чудовище? Безумца? Он же хуже своего дяди, говорят. Тот хоть пьёт и дебоширит, но коней не убивает.       — Тише, дура! — Рианна понизила голос. — У стен есть уши. Если кто донесёт…       — Кто донесёт? Мышка наша? — Лейла хихикнула. — Она даже рта раскрыть не умеет. Спит небось.       Нэрия чувствовала на себе их взгляды, но продолжала лежать неподвижно, стараясь дышать ровно. Сердце колотилось где-то в горле.       — …и говорят, король в ярости, — продолжила Лейла уже тише. — Опять сослать хочет, да матушка его, королева, заступается. Говорит, мальчик просто горячий, перебесится.       — Семнадцать лет — какой же он мальчик? — усомнилась Рианна.       — Для матери все дети мальчики. Особенно любимые.       — А он любимый?       — А ты не знаешь? Королева Дианна его обожает. Он же её сын, не то что Эйгон. Того она вообще…       Дальше Нэрия не слушала.       Эйрион.       Она слышала это имя каждый день с тех пор, как приехала. Имя, которое произносили шёпотом. Имя, от которого замолкали слуги. Имя, которое заставляло Дейнору мрачнеть и поджимать губы.       Эйрион Таргариен. Второй сын короля. Муж её сестры. Чудовище.       В детстве, когда няньки пугали непослушных детей, они говорили: «Вот придёт Эйрион и заберёт тебя в свою башню». Нэрия тогда не понимала, почему все так боятся принца. Думала, это просто сказка, вроде страшных историй про Говорящих Воронов или Серого Короля.       Теперь она знала: это не сказка.       Она видела его однажды. Мельком. В день свадьбы своей сестры. Он стоял у алтаря рядом с Дейнорой, высокий, сереброволосый, ослепительно красивый. И улыбался. Улыбался так, что у Нэрии, десятилетней девочки, спрятавшейся за колонной, похолодело внутри.       Потом она узнала, чему улыбались в тот день. Узнала, что у принца была другая невеста, которую он прогнал. Узнала, что его заставили жениться на Дейноре силой. Узнала, что в первую брачную ночь он… нет, об этом даже шёпотом не говорили. Только намекали. Только опускали глаза.       «Он сломал ей три пальца», — услышала она однажды от пьяного стражника. — «И смеялся, пока она кричала.»       Нэрия тогда долго не могла смотреть на руки сестры. Дейнора носила перчатки. Всегда. Даже за столом.       — Вставайте! — голос старшей фрейлины, леди Дженни, ворвался в комнату, как ледяной ветер. — Солнце уже встало, а вы дрыхнете! Дейнора ждёт завтрак, а вы… Живо!       Комната наполнилась суетой. Лейла взвизгнула, близняшки Редвин захихикали, Рианна забормотала молитву. Нэрия села на койке, натягивая одеяло до подбородка, и посмотрела в окно.       Солнце и правда встало. Красное, злое, как глаз дракона.       Она вспомнила вчерашние шёпоты. Лошадь. Турнир. Ярость короля.       И почему-то подумала: интересно, какое у него лицо, когда он убивает?       Она тут же отогнала эту мысль, ужаснувшись самой себе. Но та уже зацепилась, застряла где-то под рёбрами, и ни тепло солнца, ни суета просыпающихся девушек не могли её вытравить.       — Нэрия! — рявкнула леди Дженни. — Ты оглохла? Поднос! Завтрак для принцессы! Живо!       Нэрия вскочила, накинула платье прямо на сорочку, не чувствуя холода, и побежала.       Она бежала по длинным коридорам Красного Замка, сжимая в руках тяжёлый серебряный поднос с кувшином молока, тарелкой свежих булочек, мисочкой мёда и яблоками, нарезанными тонкими дольками. Бежала и думала только об одном: не уронить. Не уронить. Не уронить.       Она не уронила.       Но когда она свернула в последний коридор, ведущий к покоям сестры, она врезалась в стену.       Нет. Не в стену.       В человека.       Высокого, широкоплечего, одетого в золото и красное. В человека с серебристыми волосами и лиловыми глазами, которые смотрели на неё сверху вниз с ленивым, хищным интересом.       Поднос покачнулся. Кувшин с молоком опасно накренился, булочки съехали на край.       — Осторожнее, мышка, — сказал Эйрион Таргариен. — Разбудишь молоко — оно убежит.       И улыбнулся.       Нэрия замерла.       Внутри неё, в самой глубине, что-то оборвалось и полетело вниз, в холодную, тёмную воду.       Прямо как та кукла.

***

      Мир сузился до его глаз.       Нэрия забыла, как дышать. Забыла, что в руках у неё поднос, который вот-вот упадёт. Забыла, куда шла и зачем. Остались только эти глаза — лиловые, почти чёрные в полумраке коридора, с зрачками, расширенными, словно у человека, который только что вышел из темноты или давно в ней живёт.       — Я… — голос сел, превратился в хрип. — Простите, принц.       Эйрион не шелохнулся. Он стоял, перегораживая проход, и рассматривал её с тем же выражением, с каким в детстве Нэрия рассматривала жуков, которых находила в саду. Любопытно. Холодно. С прикидкой — раздавить или оставить ползти дальше.       Она опустила глаза. Взгляд упёрся в его камзол — золотая парча, красный шёлк, вышивка драконьими головами. На поясе — кинжал в ножнах, усыпанных рубинами. Рукоять потёртая, будто он часто его вынимал.       — Подними глаза, — сказал он тихо. — Когда с тобой говорит принц крови, ты смотришь на него. А не на пуговицы.       Она подчинилась. Это было тяжелее, чем смотреть в пропасть. В пропасти хотя бы не было этой улыбки — медленной, кривой, не предвещающей ничего хорошего.       — Ты новая служанка моей жены? — спросил он. В голосе не было интереса. Только скука. Скука хищника, который уже сыт, но следит за пробегающей мимо дичью по привычке.       — Я… я сестра, — выдавила Нэрия. — Её сестра. Нэрия.       Брови Эйриона дрогнули. Он наклонил голову, словно услышал что-то забавное.       — Сестра? — переспросил он. — У моей жены есть сестра?       — Младшая, — прошептала Нэрия. — Дочь лорда Дейна. Я только приехала. Три луны назад.       — Три луны, — повторил он. — И я тебя ни разу не видел. Почему?       Нэрия молчала. Что она могла ответить? Потому что я прячусь? Потому что боюсь тебя? Потому что сестра велит мне сидеть в тени и не высовываться?       — Она тебя прячет, — сказал Эйрион, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Он усмехнулся. — Моя дорогая женушка всегда была собственницей. Даже красивых мышек прячет подальше, чтобы муж не заглядывался.       Он шагнул ближе. Нэрия вжалась в стену. Поднос в её руках задрожал мелкой дрожью.       — Интересно, зачем? — задумчиво протянул он, разглядывая её лицо. — Неужели есть чего бояться?       Его рука потянулась к ней. Нэрия зажмурилась.       Тёплые пальцы коснулись подбородка. Легко, почти невесомо. Он приподнял её лицо, заставляя открыть глаза.       — Смотри на меня, мышка, — приказал он тихо.       Она посмотрела.       Он был красив. Так красив, что это пугало сильнее, чем если бы у него была голова Горгоны. Точёные скулы, прямой нос, высокий лоб — всё как у статуй в Староместской септе, только живые, дышащие, тёплые. И глаза. Глаза, в которых плескалось что-то такое, от чего хотелось бежать без оглядки.       Большим пальцем он провёл по её нижней губе. Медленно. Внимательно.       — А ведь хорошенькая, — пробормотал он, словно про себя. — Надо же. Совсем хорошенькая. Спрятали мышку от кота. Умная девочка, моя жена. Очень умная.       Нэрия не дышала. Ей казалось, что если она сделает вдох, то он услышит, как стучит её сердце. А если услышит — раздавит. Как жука.       — Ты дрожишь, — заметил он. — Боишься меня?       Она кивнула. Не смогла соврать.       И это — этот кивок, этот крошечный жест правды — изменил что-то в его лице. Хищное выражение на миг исчезло, сменившись чем-то другим. Чем-то похожим на… удивление?       — Честная, — сказал он тихо. — Все врут, что не боятся. А ты не врёшь.       Он убрал руку. Отступил на шаг.       — Умница, — сказал он, и в голосе не было насмешки. — Страх — это правильно. Страх — это честно. Лучше, чем ложь.       Он посмотрел на поднос в её дрожащих руках, на съехавшие булочки, на опасно накренившийся кувшин.       — Неси завтрак моей жене, — сказал он. — Небось заждалась. И передай ей…       Он замолчал, усмехнулся уголком губ.       — Передай, что я её навещу сегодня вечером. Скажи: муж соскучился.       Он развернулся и пошёл по коридору прочь, насвистывая какую-то мелодию. Нэрия смотрела ему вслед, прижав поднос к груди, и не могла пошевелиться. Ноги стали ватными, руки — ледяными, в голове гудел пустой колокол.       Он ушёл. Просто ушёл. Не ударил, не приказал, не…       Что это было?       Она не знала. Знала только одно: её пальцы всё ещё помнят прикосновение его руки к губе, и это воспоминание жжёт.       — Нэрия! — визгливый голос леди Дженни выдернул её из оцепенения. — Ты что там застыла? Принцесса ждёт! Бегом!       Нэрия побежала.       Она бежала по коридору, сжимая поднос, и думала только о том, чтобы не упасть. Чтобы не расплескать молоко. Чтобы не разрыдаться прямо посреди замка.       Она влетела в покои сестры, запыхавшаяся, растрёпанная, с булочками, съехавшими на самый край тарелки.       Дейнора сидела перед зеркалом. На ней был халат из золотистого шёлка, волосы распущены, служанка Лейра расчёсывала их тяжёлыми, мерными движениями.       — Явилась, — сказала Дейнора, не оборачиваясь. — Долго же ты. Молоко, небось, остыло.       Нэрия поставила поднос на столик, трясущимися руками поправила булочки. Язык не слушался, горло сжалось.       — Там… — начала она и осеклась.       — Что «там»? — Дейнора лениво повернула голову, взглянула на сестру. И замерла.       Её глаза сузились. Она отстранила служанку жестом, поднялась и подошла к Нэрии вплотную.       — Что случилось? — спросила она тихо, жёстко. — Ты белая как полотно. И дрожишь.       Нэрия молчала. Она не могла сказать. Не могла произнести вслух то, что случилось в коридоре.       Дейнора протянула руку и коснулась её лица. Повернула к свету.       — На тебе лица нет, — сказала она медленно. — Ты его видела. Где? Когда?       — В коридоре, — выдохнула Нэрия. — Я шла к тебе, а он… он вышел…       — Он говорил с тобой?       Нэрия кивнула.       — Что он сказал? — голос Дейнора стал опасным. — Дословно. Говори.       — Он спросил, кто я, — прошептала Нэрия. — Я сказала. Он… он сказал, что ты меня прячешь. Что я хорошенькая. И велел передать…       — Что?       — Что навестит тебя вечером. Сказал: муж соскучился.       Повисла тишина. Дейнора смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом вдруг рассмеялась — коротко, зло.       — Соскучился, — повторила она. — Этот человек не знает, что такое скучать. Он знает только, что такое ломать игрушки.       Она резко отвернулась, подошла к окну. Её спина была прямой, как стрела.       — Ты ему понравилась, — сказала она не оборачиваясь. — Я видела этот взгляд. Ты ему понравилась, Нэрия. И это самое опасное, что могло с тобой случиться.       Нэрия молчала. Внутри неё, в самом тёмном уголке, что-то дрогнуло.       Понравилась.       — С сегодняшнего дня, — сказала Дейнора ледяным тоном, — ты не выходишь из этой комнаты без моего разрешения. Не появляешься там, где может быть он. Не смотришь на него, если увидишь. Ты меня поняла?       — Да, — прошептала Нэрия.       — Громче.       — Да, сестра.       Дейнора кивнула и снова села перед зеркалом.       — Убирайся, — бросила она. — И запомни: если он тебя тронет, я не смогу тебя защитить. Никто не сможет. Даже отец. Даже король. Он делает что хочет. И ему всё сходит с рук.       Нэрия вышла.       В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Не помогло. Перед глазами всё ещё стояла его улыбка, на губах всё ещё горело прикосновение.       «Ты ему понравилась», — эхом звучал голос сестры.       И где-то глубоко внутри, под слоями страха, под коркой ужаса, в самой тёмной и запретной части её души, что-то маленькое и горячее встрепенулось.       Понравилась.       Она должна была молиться, чтобы он забыл о ней.       Но в глубине души, в самой тёмной её части, уже разгорался маленький огонёк.       Её заметили.       Нэрия открыла глаза и собиралась уже уйти, когда дверь позади неё снова отворилась.       — Заходи, — сказала Дейнора коротко. — Нечего торчать в коридоре, как служанка. Ты всё-таки дочь лорда.       Нэрия послушно шагнула внутрь.       Покои сестры были огромны. Гораздо больше, чем комнатушка, которую делили фрейлины. Высокие окна выходили на закат, тяжёлые шторы из красного бархата были откинуты, впуская утренний свет. Камин уже растопили, и в комнате было тепло — настоящая роскошь по меркам Нэрии, привыкшей мёрзнуть по утрам.       Дейнора прошла к туалетному столику и села, жестом велев Нэрии приблизиться.       — Садись, — кивнула она на низкую скамеечку у её ног. — Раз уж пришла, поможешь с причёской. Лейра сегодня ни на что не годна.       Нэрия опустилась на скамеечку. Взяла в руки гребень — тяжёлый, золотой, с инкрустацией рубинами. Волосы сестры струились сквозь пальцы, как расплавленное серебро. Идеальные. Как и всё в Дейноре.       — Рассказывай, — приказала Дейнора, глядя на своё отражение. — Всё. С самого начала. Как он выглядел, что сказал, как смотрел.       Нэрия начала рассказывать. Голос её дрожал, слова путались, но Дейнора слушала молча, не перебивая. Только пальцы её, лежащие на столике, чуть заметно побелели, сжимаясь в кулак.       — К губе, значит, прикоснулся, — повторила она, когда Нэрия закончила. — Вот так? — она резко повернулась и провела пальцем по губе сестры, сильно, почти больно.       Нэрия вздрогнула и отшатнулась.       — Так же нежно? — усмехнулась Дейнора. — Не бойся, я не кусаюсь. В отличие от моего дорогого мужа.       Она отвернулась к зеркалу и замолчала надолго. Нэрия продолжала расчёсывать её волосы, боясь нарушить тишину.       — Ты знаешь, почему я вышла за него? — спросила вдруг Дейнора. Голос её звучал ровно, будто речь шла о погоде.       Нэрия замерла.       — Не молчи, я спрашиваю.       — Потому что… приказал король? — осторожно предположила Нэрия.       — Король, — эхом отозвалась Дейнора. — Да. Король приказал. А до того была другая невеста. Из дома Пейн. Хорошенькая, говорят, тихая. Он её прогнал через месяц. Сказал, что она пахнет, как… впрочем, неважно.       Она помолчала.       — Я думала, я справлюсь. Я красивее, умнее, выше родом. Я думала, он оценит. Знаешь, что он сказал мне в первую брачную ночь?       Нэрия замерла. Она не хотела этого знать. Но Дейнора продолжала, глядя на своё отражение холодными, пустыми глазами:       — Он сказал: «Ты как все. Думаешь, что красота что-то значит. А для меня это просто мясо. Красивое или нет — какая разница, если внутри всё равно пустота?»       Она рассмеялась — коротко, страшно.       — А потом он сломал мне пальцы. Три пальца на левой руке. Просто взял и сломал, один за другим. И смотрел мне в глаза. Ждал, когда я закричу. Я не закричала.       Нэрия смотрела на руки сестры. Дейнора всегда носила перчатки. Даже за столом. Даже в постели, говорили служанки. Теперь Нэрия знала почему.       — Он не простил мне этого, — продолжила Дейнора. — Я не закричала. Не заплакала. Не умоляла. Я смотрела на него и молчала. И он… он испугался.       — Испугался? — выдохнула Нэрия.       — Да. В первый и последний раз в своей жизни. Он испугался женщины, которая не боится боли. Которая смотрит в пустоту и не моргает. Потому что он сам — пустота. И он узнал себя во мне.       Дейнора резко повернулась и схватила Нэрию за запястье. Пальцы её были холодными и сильными.       — Поэтому слушай меня внимательно, сестра. Ты ему понравилась. А знаешь, что он делает с теми, кто ему нравится? Он их ломает. Медленно. Со вкусом. Он будет приходить к тебе ночью, будет говорить сладкие слова, будет прикасаться — нежно, как сегодня. А потом, когда ты поверишь, что он не чудовище, он покажет тебе своё истинное лицо.       — Я не… я не поверю, — прошептала Нэрия.       — Поверишь, — усмехнулась Дейнора. — Все верят. Потому что он умеет быть красивым. Умеет быть нежным. Умеет быть тем, кого ты хочешь увидеть. А внутри у него — дикий огонь. Пустота, которая хочет сжечь всё вокруг, лишь бы самой не чувствовать холода.       Она отпустила руку Нэрии и отвернулась.       — Я не могу тебя защитить. Если он захочет тебя взять — он возьмёт. Отец не посмеет перечить. Король не захочет связываться. Королева-мать будет на его стороне, как всегда. Ты останешься одна.       — Что же мне делать? — голос Нэрии дрогнул.       — Держаться подальше. Быть невидимой. Не смотреть на него, не говорить с ним, не попадаться ему на глаза. Может быть, он забудет. Найдёт новую игрушку.       Дейнора поднялась, подошла к окну. Утренний свет обрисовал её силуэт — тонкий, прямой, безупречный.       — А теперь иди. И помни: если он тебя тронет, я не смогу ничем помочь. Но я хотя бы предупредила.       Нэрия встала со скамеечки, поклонилась и направилась к двери.       — Нэрия, — окликнула её Дейнора.       Она обернулась.       — Ты дрожишь, — сказала сестра, не поворачивая головы. — До сих пор. Это хорошо. Страх — твой единственный союзник. Не теряй его.       Нэрия вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.       Прислонилась к стене. Закрыла глаза.       Страх — твой единственный союзник.       Но странное дело: она всё ещё чувствовала на губе прикосновение его пальцев. И это жгло сильнее, чем любые слова сестры.       Она должна была бояться. Она боялась.       Но где-то глубоко внутри, под слоями ужаса, уже прорастало что-то другое. Что-то, чему не было названия. Что-то, от чего хотелось не бежать, а — вернуться.       Нэрия открыла глаза и пошла прочь по длинному коридору.       Впереди был день. Длинный, пустой, серый. День, в котором не будет его.       И от этой мысли почему-то стало холоднее, чем от утреннего сквозняка.

***

      Ночь в Красном Замке никогда не бывает тихой.       Так говорили стражники, и Нэрия теперь понимала почему. Днём стены молчали, прятали свои тайны за солнечным светом и суетой придворной жизни. А ночью они начинали дышать. Сквозняки гуляли по коридорам, как неприкаянные души, половицы поскрипывали под невидимыми шагами, где-то далеко плакал ребёнок, где-то смеялись пьяные голоса, и всё это сплеталось в один бесконечный, тревожный шёпот.       Нэрия лежала с открытыми глазами и слушала этот шёпот.       В комнате было темно. Лейла похрапывала на своей койке, выдувая носом тонкие, свистящие звуки. Рианна, как всегда, спала ровно, сложив руки на груди, словно ждала, когда за ней придут похоронные служки. Близняшки Редвин давно уже сопели в унисон, переплетясь во сне, как две половинки одного целого.       Нэрия завидовала им. Они спали. Они не думали.       А она думала.       Она думала о его пальцах на своей губе. О его голосе, сказавшем «хорошенькая». О том, как пахло от него — дымом, вином и чем-то ещё, сладковатым и тревожным, отчего кружилась голова.       Она думала о словах сестры. О сломанных пальцах. О пустоте внутри. О том, что он делает с теми, кто ему нравится.       Не нравится, — поправила она себя. — Не может нравиться. Я просто… я просто попалась под руку. Игрушка. Случайная мышка, на которую обратил внимание кот.       Но кот не смотрит на мышку так, как он смотрел на неё. Кот не говорит «честная» и не улыбается той странной, почти человеческой улыбкой.       Ты придумываешь, — приказала она себе. — Ты ищешь то, чего нет. Потому что тебе одиноко. Потому что ты чужая. Потому что никто не замечал тебя так долго, что любое внимание кажется чудом.       И всё равно не спалось.       Она считала удары сердца. Двадцать семь. Тридцать четыре. Сорок один. Вдох — выдох. Вдох — выдох.       Тишина сгущалась.       А потом скрипнула дверь.       Нэрия замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, быстро и мелко, как птица в силках.       Скрип повторился. Кто-то вошёл.       Она не смела повернуть голову. Лежала, уставившись в потолок, и молилась всем богам, которых знала — Старым и Новым, Валирийским и Первым Людям, — чтобы это был просто запоздавший стражник, просто служанка, просто кто угодно, только не…       Шаги приблизились к её койке.       — Не спишь, мышка?       Голос был тихим, почти ласковым. И она узнала бы его из тысячи.       Эйрион сел на край её постели.       Нэрия резко села, прижав одеяло к груди, и вжалась спиной в холодную стену. Рот открылся, чтобы закричать, но крик застрял в горле, превратился в жалкий, мышиный писк.       — Тихо, — сказал он, прикладывая палец к губам. — Разбудишь своих курочек — придётся и с ними поговорить. А они, кажется, не так интересны, как ты.       Нэрия посмотрела на спящих фрейлин. Никто не шевельнулся. Лейла похрапывала всё так же мерно, близняшки даже не переменили поз. Как будто они были не людьми, а куклами, которых усыпили злые чары.       — Не бойся, я их не трону, — усмехнулся Эйрион. — Мне нужна только ты.       Он смотрел на неё в упор. В темноте его глаза казались чёрными, без зрачков, без белков — две бездонные дыры, в которых тонул свет.       Нэрия молчала. Язык присох к нёбу, мысли разбежались, как тараканы от света.       — Что молчишь? — спросил он. — Испугалась? Или ждала меня?       — Я… — голос сорвался. — Я не…       — Не ждала? — он склонил голову набок, как любопытная птица. — А я думал, ждала. Все женщины ждут. Даже те, которые боятся. Особенно те, которые боятся.       Он протянул руку и коснулся её волос. Прядь серебристого шёлка скользнула меж его пальцев.       — Красивые, — сказал он задумчиво. — Как у меня. Как у всех нас. Одинаковые. А глаза… глаза у тебя другие. Не такие, как у сестры.       — Какие? — выдохнула Нэрия, сама не понимая, зачем спрашивает.       — Испуганные, — ответил он просто. — Живые. У неё глаза мёртвые. Давно уже. А у тебя… ты ещё боишься. Значит, ещё живая.       Он убрал руку и посмотрел куда-то в сторону, на спящих фрейлин, на тени в углах, на что-то, чего она не видела.       — Я тоже живой, — сказал он тихо. — Знаешь, что все думают? Что я чудовище. Что во мне нет ничего человеческого. Даже отец так думает, хоть и молчит. А мать… мать боится. Все боятся. И никто не видит, что я…       Он замолчал. Сжал кулак. Разжал.       — Что ты? — прошептала Нэрия.       Эйрион посмотрел на неё. В темноте блеснули зубы — он улыбнулся, но улыбка вышла странной, почти детской.       — Что я просто хочу, чтобы меня кто-нибудь увидел, — сказал он. — Настоящего. Не принца, не чудовище, не Яркое Пламя. А просто… меня.       Нэрия молчала. Ей казалось, что она падает в глубокий колодец, и стены колодца — его глаза.       — Ты видишь? — спросил он шёпотом. — Ты можешь увидеть?       Она не знала, что ответить. Она боялась его до дрожи в коленях. Боялась так, что сердце, казалось, вот-вот разорвётся. Но в этом страхе было что-то ещё. Что-то, от чего кружилась голова и пересыхало во рту.       — Я… я не знаю, — честно сказала она.       Эйрион кивнул, будто именно этого ответа и ждал.       — Честная, — повторил он то, что сказал утром. — Ты не врёшь. Даже когда боишься. Это… редкость.       Он вдруг полез куда-то под плащ и вытащил небольшой предмет. В темноте Нэрия не сразу разглядела, что это, а когда разглядела — у неё перехватило дыхание.       Яйцо.       Драконье яйцо.       Оно было золотым с серебряными прожилками, и даже в темноте от него исходило слабое, тёплое свечение. Нэрия никогда не видела драконьих яиц так близко. Только на картинках в книгах, только в рассказах.       — Держи, — сказал Эйрион и вложил яйцо ей в руки.       Оно было тёплым. Горячим почти. И пульсировало. Нэрия почувствовала это сразу — ритмичное, глубокое биение, похожее на сердцебиение, только медленнее, мощнее, древнее.       — Чувствуешь? — спросил он, глядя на неё в упор. — Оно живое. Внутри него дракон. Спящий, но живой. И он ждёт.       — Чего ждёт? — прошептала Нэрия.       — Огня, — ответил Эйрион. — Настоящего огня. Не того, что жжёт дрова в камине. А того, что жжёт внутри. Крови. Страсти. Безумия.       Он накрыл её руки своими. Ладони у него были горячими, сухими, и от этого прикосновения яйцо, казалось, забилось сильнее.       — Я стану драконом, — сказал он тихо, но с такой уверенностью, что у Нэрии мурашки побежали по коже. — Я чувствую это. Внутри меня огонь. Настоящий огонь. И однажды я выпью его — выпью столько, что он сожжёт мою человеческую оболочку и выпустит наружу то, что внутри.       Он сжал её руки крепче.       — Ты боишься? — спросил он. — Скажи честно.       — Да, — выдохнула Нэрия.       — Хорошо, — кивнул он. — Страх — это честно. Лучше, чем ложь сестры. Лучше, чем пустота. Ты боишься, но не врёшь. Ты дрожишь, но не отворачиваешься. Ты…       Он замолчал, всматриваясь в её лицо.       — Ты видишь меня, — сказал он наконец. — Правда видишь. Не чудовище. Не принца. А просто…       Он не договорил.       Забрал яйцо из её рук, спрятал под плащ. Поднялся.       — Я приду ещё, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Не бойся. Я не трону тебя. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Если ты не захочешь.       Он шагнул к двери, но остановился на пороге.       — Нэрия, — сказал он, впервые назвав её по имени.       Она вздрогнула.       — Никому не рассказывай о том, что здесь было. Ни сестре, ни фрейлинам, никому. Это будет наша тайна. Хорошо?       — Хорошо, — прошептала она.       Он улыбнулся — в темноте блеснули зубы — и вышел.       Дверь закрылась без звука.       Нэрия сидела на койке, прижимая руки к груди, и чувствовала, как на ладонях всё ещё пульсирует тепло драконьего яйца. Или это билось её собственное сердце? Она уже не понимала.       Лейла всхрапнула во сне и перевернулась на другой бок. Рианна вздохнула во сне, не открывая глаз. Близняшки забормотали что-то невнятное.       Никто не проснулся. Никто ничего не слышал.       Никто, кроме неё.       Нэрия легла обратно, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.       Глупая. Безумная. Она должна бояться. Она боится.       Но на губах всё ещё горело его прикосновение, на ладонях — тепло яйца, в груди — то, чему не было названия.       Нэрия закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на падение в тёмную воду.