Глава 1

Беглец я жалкий, мне чужда отрада, Пристанище мне чуждо и покой.

И. Ф. Гете, «Фауст», 1808

Картотека — Гестапо, Париж (1941)

IV J/32741 Имя: Дрейфус, Шошанна Дата рождения: 18.05.1923 Место рождения: г. Нанси, Франция Национальность: еврей Профессия: — Домашний адрес: 14, Нанси Религия: иудаизм Семейное положение: не замужем Особые приметы: шрам под левым глазом, большие родинки на шее и ключицах Зарегистрирован в соответствии с постановлением 29 мая 1941 г. Обязан носить желтую звезду Октябрь, 1945. Почти полтора года после окончания войны Пожилой врач склонился над кушеткой и натянул тонкие проволочные очки на горбатый нос. Шошанна широко открыла глаза. Месье Ришаль посветил небольшим фонариком — зрачки хорошо реагировали на свет. Он встал и снова подошел к рабочему столу. Шошанна вскочила за ним, но из-за резкого движения закружилась голова, и она схватилась за подлокотник кресла. — Послушайте, мне просто нужны обычные успокоительные. Вы говорили, что если я не стану нормально спать, прийти к вам, — сказала она как можно более мирно, но требовательно. Это была небольшая лечебница возле Нанси — туда Шошанна проходила по месту рождения, уже после восстановления документов. Месье Ришаль читал что-то в ее медицинской карточке и упорно не хотел поднимать глаза. После войны он сталкивался с такими упрямцами, как Шошанна, каждый день — и ничего нового эти встречи ему не приносили. — Мадемуазель, ваша доза уже превышена. Я говорил вам принимать лекарства только тогда, когда не будут помогать обычные методы против бессонницы. Вы пробовали их? — Да. — И? — Поэтому я здесь, — сказала Шошанна с нажимом и снова начала больно царапать пальцы. — В таком случае я обязан госпитализировать вас. — Мне не нужна госпитализация. Вы знаете, это не тот случай… — снова начала Шошанна, но не успела договорить — месье Ришаль перебил ее: — Это тот случай, мадемуазель Дрейфус! Я не могу спускать все препараты на вас одну — у нас и так дефицит… К тому же в вашем случае такие дозировки опасны! — Хорошо, тогда выдайте мне минимум, — продолжала она. — Минимум, который полагается. Пожалуйста. Ришаль зло зыркнул на нее, остановил взгляд на бледном похудевшем лице со впалыми глазницами, а затем после недолгой внутренней борьбы выдвинул ящик стола и достал оттуда небольшую стеклянную бутылочку. — Это последний раз, предупреждаю. Иначе — исход вы знаете, — строго отрезюмировал он. Шошанна слабо улыбнулась. — Спасибо. График работы магазина сорван. Она перевернула табличку — «Открыто», и жизнь, чужая, назойливая, снова закипела. До закрытия еще долго, а Шошанна уже металась из стороны в сторону: переставляла книги с места на место, поднималась в кабинет за документами, открывала их, закрывала и снова спускалась. Небольшой звоночек над дверью постоянно напоминал, что она не одна. Его тонкий звон въелся до самого мозжечка, и так раздражал, что она порывалась сорвать его. Страх уже успел вернуться. Утром он был не таким ощутимым. На улице стемнело, посетителей почти не было, и все, что спасало ее — включенный верхний свет, несколько бра, торшер у кресел и лампа на рабочем столе. Шошанна любила темноту, но не выносила ее вне собственного дома — тогда она становилась опасной. К тому же неизвестному, который следил за ней вот уже минимум полтора месяца, больше всего нравилось подлавливать ее вечером, в сумерках. Каждый раз она терялась, забывала все свои пути отступления и действовала по наитию: ускоряла шаг, держала ключи в переплетенных дрожащих пальцах, глубоко дышала, чтобы быть готовой к бегу, и молилась. Сегодня ее ждет то же самое. — Мадемуазель?.. — сквозь мысли услышала она и моргнула, чтобы снять наваждение. Перед стойкой стояла дама, разодетая в мехах не по погоде и держала в руках увесистый том. Шошанна зыркнула на часы: семь вечера. — Два франка, — сказала она, упаковав книгу в пергамент. О стол звякнули монетки, она положила их в кассу и снова вернулась в реальность. Франк за хорошую классику, два франка — за бархатный переплет, три и больше — индивидуальный заказ. Мари как-то посоветовала ей проводить «светские культурные вечера» или «ночи книг», чтобы повысить узнаваемость книжного, но Шошанна отказала, и Мари назвала ее снобисткой. Шошанна недовольно рявкнула в ответ что-то вроде «Я не хочу лизать задницу черт пойми кому, лишь бы они припирались ко мне и пачкали страницы своими жирными пальцами», и на этом советы Мари закончились. Ее Voltaire et Co был крохотной точкой, едва заметной на карте Парижа и не привлекающей особого внимания. После гибели «Ле Гамаар» возвращаться в кино не было смысла. Она могла бы стать неплохим кинокритиком, но все это было шумно и многолюдно. Нужно было закрыться — и она закрылась. Ей наконец-то повезло — точнее, она заслужила эту удачу: магазин выкупила за гроши у собирающейся на покой старушки, а небольшой фахверковый домик в тихом квартале сам нашел ее. — Марш отсюда! — рявкнула она стайке подростков, окруживших секцию с историей моды в надежде увидеть в книгах дам в нижнем белье. Мальчишки задорно рассмеялись и быстро выбежали, чтобы не получить по ушам. Она вспомнила, как надавала оплеух Амосу, когда он нашел ее личный дневник и растрепал всем в округе о том, что «Шошанна влюбилась в Пьера! Ну того, который из старшего класса!». Не бери чужого и не отдавай своего — золотое правило, которое доступно не каждому. И как она рыдала, как боялась идти в школу на следующее утро!.. Ей бредилось, что все тычут на нее пальцами, смеются, осуждают, а Пьер и вовсе корчит рожицы. Подростковая влюбленность — дело сложное и, в общем-то, неблагодарное: приносит только боль и разочарование. Шошанна никогда не могла понять тех, кто вспоминал о своих первых чувствах с упоением. Амос тогда успокаивал ее весь вечер, просил прощения, уверял, что больше никогда не станет читать ее тетрадей без спроса и будет хранить все ее секреты, как самый лучший и ответственный младший брат. — Как будто я тебе их расскажу! — выкрикнула тогда Шошанна и снова, вся в слезах, уткнулась лицом в подушку. Потом пришла мать, настращала на Амоса отца, погладила Шошанну по плечу и сказала: — Не надрывайся так, милая, все забывается. А на следующий день Амос дал затрещину мальчишке из соседнего двора за то, что он прокричал Шошанне вслед «Тили-тили тесто, жених и невеста!». Амос действительно был самым лучшим младшим братом. Пьер забылся тем же летом, а потом наступил 1939 год. Заработанного за день хватит на бутылку молока и половину буханки хлеба — неплохо. Рабочие сейчас получают меньше. Она снова бегло прошлась взглядом по стеллажам, стряхнула с книг невидимую пыль и нехотя повернулась к окну. Стемнело: середина октября принесла с собой дожди и темноту. Шошанна бесполезно всматривалась в улицу, словно та могла что-то сказать ей. Несколько глубоких выдохов не спасли от покалывания в пальцах и хаотичных мыслей. Она чувствовала, как тяжело бьется ее сердце — каждый удар дается с трудом. Все произойдет тогда, когда она обернется. Никто не будет подкрадываться, пока она смотрит в упор. Щелчок — последняя лампа мигнула и погасла. Она медленно надела пальто, натянула шарф, хотя ей было жарко и душно, проверила ключи в сумочке и только тогда через силу обернулась к дверям — быстро, с закрытыми глазами. Но мозг все равно дорисовал нужную картину: чья-то тень скользнула за стеклом и притаилась. Он выжидает. Раньше это все казалось галлюцинацией. Ришаль подтвердил ее слова, записал в карточку: «Прогрессирующая паранойя» и выдал ей новые таблетки. Но Шошанна знала: это ошибка, ее зрение и слух работают отлично, они не подводят ее. А Ришаль просто не хочет с ней возиться. Она ступила на порог только тогда, когда пульс перестал отдаваться шумом в голове, и еле запихнула ключ в замочную скважину. Мелкий, надоедливый страх в груди заставлял ее оборачиваться каждую секунду — сейчас стоять спиной к темной улице было еще тревожнее. До дома идти пятнадцать минут. Каблуки ботинок, звонко отстукивающие по брусчатке, компрометировали каждый ее шаг, и она ругалась на это: нужно идти тише и не привлекать к себе внимания. В какой-то момент она даже встала на носочки, чтобы не издавать звука, а потом стукнула себя по лбу и перешла на обычный шаг: «Какая же глупость! Ведешь себя, как запуганная девчонка». Слабый ветер сам подталкивал ее в спину, оранжевые фонари угрожающе подмигивали, вот-вот готовые оставить ее один на один с темнотой, а луна даже не соизволила появиться в небе. Оставалось около семи минут. Пот выступил на спине и лбу, она развязала шарф, но это не помогло от удушливого комка в горле. Позади послышалась чья-то быстрая поступь. Шошанна насторожилась и вжала шею в плечи. Встревоженный слух пытался уловить каждый звук, но ветер, только что бывший ей другом, мешал. Она пошла быстрее — быстрее стали и шаги позади. Шошанна резко свернула за угол и боковым зрением увидела за собой тень. Сердце гулко ухнуло, а кровь в голове застучала так сильно, что из-за ее шума в ушах она даже перестала слышать цокот своих каблуков, который так старалась скрыть. Свет фонаря охватил небольшой круг, и она увидела, что Нечто уже приблизилось к ней опасно близко. Голову вдруг пронзила сильная боль, и оранжевая лампочка фонаря закрутилась, завертелась перед глазами так, что она едва не упала оземь. И она не выдержала — ускорилась до бега и шмыгнула за первый попавшийся угол. Тишина, только тревожный звон в ушах. Она постаралась прислушаться: шаги стихали, отдалялись. Все в порядке, это просто нервы. Она прислонилась к стене, чтобы перевести дух, но тут же сорвалась с места. В связке только два ключа — от дома и от магазина, и именно сейчас, когда ноги уже не держали, она выбрала неправильный и ковыряла им замок, пока наконец не поняла, что ошиблась. Дверь с грохотом захлопнулась, Шошанна осела на пол. Ничтожные капельки слез так и не показались в ее глазах, и все, что она могла, это прислонить руку к груди и громко дышать. Легкие жгло. Она вспомнила, что забыла закрыть дверь на замок, резко вскочила на ноги и торопливо повернула ключ. По ногам потянул холод. Пошарила рукой в кармане пальто и нащупала там стеклянный пузырек. Таблетки от доктора Ришаля, которые она выпросила утром, — как кстати. Круглые белые аккуратные пятнышки — в каждом из них ее спокойный сон и чистая голова, без мигреней и тяжести. Шошанна упала в кресло и достала из пузырька один плоский кружочек, — сейчас проглотить и сразу завалиться в кровать, — покрутила в пальцах, рассматривая, и положила в рот. Воды рядом не нашлось. Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Все закончилось, и закончилось хорошо. Тихий вечер переходил в тихую ночь. Кем был этот человек? Наверное, простым рабочим, возвращающимся домой, как и она. Его ждет жена, два сына и вкусный ужин. Он не гестаповец, не солдат и вообще даже не немец. Немцев здесь больше нет. Тишина дома успокаивала ее: она слышала все и одновременно ничего. Ветер задувал в открытые ставни, половицы тихо заскрипели, когда она поерзала на кресле. Мозг вырисовывал непонятные, смутные картинки: покупатели, магазин, том по истории, теплая шуба и кружевная шаль, от этой женщины пахло дорогими духами, и голоса, звучащие в такт звоночку на двери… Ей начало сниться что-то хаотичное, засасывающее в пучину, — не то кошмар, не то видение. Яркие блики перед глазами, какие-то фигуры, стук шагов по брусчатке — глухой, рваный, быстрый. Теперь он почему-то вальсировал, будто шедший отплясывал па: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз! С последним стуком она подскочила в кресле, распахнула глаза и глубоко вдохнула, словно вынырнула из воды. Звук доносился из-за двери — это был не сон. Никто никогда не ходил к ней в гости. Изредка приходила Мари — они немного выпивали, болтали ни о чем, и Мари оставалась на ночь. И уж тем более никто никогда не стучал ей в дверь ночью. Тем странен был этот пугающий визит. Она откинула пузырек с таблетками на столик и осторожно встала. Медленно, крадучись, подошла к двери, пытаясь прислушаться, и снова вздрогнула, когда в дверь опять постучали. Стук был аккуратным, не громким — как будто стоящий уже заранее извинялся за свой визит. Но он и не уходил, не передумывал нарушать ее покой — он просто ждал, видимо, понимая, что напугал ее. Она выдохнула и повернула замок. Фонари на ее улице, как обычно, не горели, поэтому сначала Шошанна увидела только темную, неясную фигуру. Она сощурила глаза, присматриваясь. — Добрый вечер, мадемуазель, — прозвучал из темноты чей-то слащавый, приторный и откуда-то давно знакомый голос, почему-то болезненно отозвавшийся в памяти. — Прошу прощения за поздний визит, но отложить его, увы, больше не представляется возможным. Позволите? Фигура шагнула вперед. И только теперь, когда свет торшера выхватил силуэт, Шошанна поняла, кому принадлежал этот голос. Всколыхнувший время сквозняк ударил в лицо. Ланда улыбнулся ей. Пальцы, сжимающие ручку двери, похолодели и онемели. Она почувствовала, как дрожат ее колени. Немцев здесь больше нет. Нет их. Ушли. Прогнали. — Наверное, мне стоит объясниться… — начал Ланда вежливо. — Однако уверяю, у вас нет никаких причин волноваться. — Уйдите, — сглотнула она. Тяжелая боль давила на грудину — вот-вот, и задавит полностью, оставит только лепешку тела на полу. На языке почувствовалась горечь от проглоченной недавно таблетки. Раз — неосознанный шаг назад. — Иначе я закричу, — в этот раз голос звучал более связно. Ланда улыбнулся и указал рукой на незапертую дверь. — Прошу, — сказал он. — Я познакомлюсь с вашими соседями. Она хаотично осмотрелась в поисках предмета, который мог бы ей помочь: нужно что-нибудь острое или тяжелое, но в маленьком коридорчике, переходящем в гостиную, ничего не находилось. Шошанна замялась, посмотрела за спину Ланды — темнота, никого. И он шагнул сам. Ланда выглядел обычно. На нем не было нацистской формы и привычного черного кожаного плаща. Он был одет в гражданское: костюм-тройка, пальто, шляпа-федора, и все. Только челка чуть отросла — значит, слухи о шраме, полученном от Альдо Апачи, были правдой. Кажется, он совсем не изменился, но что-то в нем стало иным: сам он стал как будто меньше, а на лице появилось больше морщин. Он вошел в дом без спешки. Скинул пальто, аккуратно положил шляпу на комод, снял перчатки, распрямил их, положил рядом и только тогда прошел в гостиную. Интерьер простой, даже скупой: никаких деталей, никаких мелочей — только стены и простейшая, самая необходимая мебель. Ничего, что выдало бы присутствие человека. — Здесь гораздо светлее, чем в вашей комнатке в кинотеатре. Она стояла в дверях, боясь пошевелиться. — Зачем вы пришли? — Шошанна… Приятно вернуться Домой, правда? — неоднозначно протянул Ланда, а затем опомнился: — Теперь я могу называть вас Шошанной? Он посмотрел ей в лицо и улыбнулся. Она выдавила из себя короткое: — Да. — Прекрасно. Он сел не сразу. Прошелся по комнате, провел пальцами по каминной полке, будто проверяя ее реалистичность, задержался у окна. — Живете на легкую руку? Она промолчала, все еще смутно надеясь, что это сон — неудачный, вызванный нервами и усталостью, от которой не спасли даже таблетки. Но Ланду не смутило это молчание. Он сел в кресло и, откинувшись на спинку, несколько мечтательно заметил: — Осенний Париж… Странный город. Интересный. Признаться, за те четыре года, что я прожил здесь, я так и не понял его до конца… — он тихо постукивал пальцами о подлокотник и остановился, словно что-то припоминая. — В нем всегда есть ощущение, что за вами постоянно кто-то наблюдает… Мистика. Вы не замечали? Шошанна дернула головой. — Нет. — С другой стороны, вероятно, это всего лишь усталость… Вы ведь устаете, Шошанна? — мягко продолжил он, повернулся к ней и засуетился: — Ну что же вы стоите? Присаживайтесь, пожалуйста, вы ставите меня в неловкое положение гостя, прошу вас. Шошанна села на краешек канапе, подальше от Ланды, и сложила руки на коленях. — Зачем вы пришли? — повторила она. У нее мутилась голова, перед глазами темнело. — Давно хотел вас навестить. Вы так быстро исчезли после вручения медалей. Это… несколько невежливо, простите, что укоряю, мадемуазель. Дальше был фуршет. А вы сбежали. Как ваш давний друг, я даже обиделся… Она резко ответила: — Мы с вами не друзья. — Правда? Но тем не менее у нас была… продуктивная форма сотрудничества, — улыбнулся Ланда. — Кстати, все хотел сказать: восхищен вашим пожаром, — добавил он между прочим. — И вашим чудесным магазинчиком на Ла Боэти. Был уверен, что вы предпочтете отдохнуть от кино. Шошанна сглотнула, но не опустила взгляд. — Спасибо. Если это все, что вы хотели, тогда уходите. В ответ он только улыбнулся шире и развел руками: — Вы так торопитесь расстаться, мадемуазель? Я ведь только пришел. Право слово, давайте же просто побеседуем, как в старые добрые, в память о наших встречах. Шошанна шумно вдохнула, раздраженно скривила губы и сложила руки на груди. Понемногу сердце начало восстанавливать свой привычный ритм. Ланда в ответ довольно прищурил глаза. — Вы выглядите плохо. Бледная, круги под глазами, исхудали как… У вас тремор, — заметил он. Она спрятала кулаки. — Вы лечитесь? — Не ваше дело. — Напротив. В некотором смысле — мое, — он остановился: — Очень даже мое. — Что вам нужно? — Может быть, вам стоит наведаться к врачу? Я знаю хороший госпиталь в Париже. Сальпетриер. На секунду она замерла. Тик-так, тик-так. Время идет медленно. — Мне не нужен врач. — Уверены? А я вот тут у вас заметил, — он потянулся к столику и взял пузырек с таблетками, — лекарства. Так-так-так… Что это тут у нас?.. Ах, веронал, надо же! Страдаете бессонницей? — Положите обратно. — Конечно-конечно! — Ланда поднял руки. — Интересный препарат. Особенно в сочетании… с определенными симптомами. — На что вы намекаете? — Намекаю? Ну что вы, я всегда говорю прямо! Он замолчал. — Я все думаю, что подумали бы врачи, увидь у столь юной особы такие препараты? Она ничего не ответила и побоялась даже хотя бы на секунду прикрыть глаза, хотя ее начало тошнить. — Они бы подумали, что у вас слабые нервы. И, может даже, что вы опасны. В первую очередь для себя, — пауза. — А опасных людей изолируют, — снова пауза. — Вы ведь не хотите, чтобы вас изолировали, Шошанна? Окна запотело, в комнате стало душно, тесно. Шошанна незаметно сжала пальцы на предплечьях. — Знаете, в Сальпетриере действительно хорошие врачи! Недавно там открылось отделение психиатрии. Новые технологии! Электросудорожная терапия, ввод инсулина… В конце концов лоботомия — весьма дорогостоящая операция, кстати, — Ланда остановился. Он вцепился в нее глазами. Шошанна медленно моргнула. Слюна комом стала в горле. — Я мог бы поспособствовать вашему лечению. Избавить вас от бессонницы. Помочь пройти обязательное психиатрическое освидетельствование пострадавших от военных действий... Вы ведь знаете, что это? Вам уже приходило письмо? — Нет. — О, скоро придет, — он кивнул, и в этих словах она услышала угрозу. — Правительство очень беспокоится о здоровье своих героев. И, могу заверить вас, даже небольшой симптом послужит причиной, по которой оно благородно протянет вам руку помощи. Шошанна сжала мокрые от холодного пота пальцы сильнее и вытянула шею. — Но есть и другой сценарий, — продолжил Ланда. — Без мягких больничных коек, без заботы... Сценарий, в котором вы остаетесь дома. Работаете. Живете. Ничего не меняете. Вам нравится? — Да. — Мне тоже нравится, — кивнул Ланда. — Вы работаете, живете… — он остановился. — И помогаете мне. — Простите? — Мы с вами — хороший дуэт, стоит признать. Она глухо прокашлялась. Стены. Тесно. Резкий монотонный звук пронзил голову, и в затылке стало тяжело, будто кто-то тащил ее за волосы. — Что вам нужно? — Все очень просто. Когда придет время, вы скажете правду. На суде. — Какую правду? — Что я спас вам жизнь, — как само собой сказал Ланда и улыбнулся. — Дважды. Перед глазами поплыли пятна. Она хотела встать, чтобы налить себе воды, но не смогла этого сделать — тело остановило ее в противовес своим же желаниям. — И этого будет достаточно, — закончил он и закинул нога на ногу. — А если я откажусь? Ланда не ответил сразу. Задумчиво посмотрел на окно, на дверь. Обвел взглядом комнату. — Что же, тогда мы увидим, насколько убедительными и профессиональными окажутся наши врачи. В груди обрушилось что-то тяжелое, необратимое. Кто-то прошелся под окнами. Глухо завелась соседская машина, закрылась дверца, и автомобиль покатил по ночному Парижу. Ланда подошел к ней и участливо положил ладонь на плечо. — Не нужно отвечать сейчас, — мягко сказал он. — Подумайте. А я заеду завтра. Ладно? Шошанна слышала, как он вышел в коридор. Она заставила себя разжать пальцы и встать. — Что же, мадемуазель, — Ланда подошел к ней, — спасибо за ваше гостеприимство… — в вежливом жесте он коснулся губами ее пальцев и взял шляпу, — и за то, что уделили мне время… — набросил пальто на плечи и забрал перчатки, — желаю вам доброй ночи. И уже в дверях добавил: — Постарайтесь сегодня обойтись без лишних… — его взгляд скользнул по ее дрожащим рукам, — медикаментозных экспериментов. Вам нужная ясная голова. Хлопок двери звоном отдался в ушах. Она едва успела добраться до ванной — ее вырвало нервной желчью. Мерный стук капель воды из крана сдавливал голову. Она осела на мокрый кафель, все еще держась ледяными руками за бортик раковины, и только спустя несколько минут, когда ощутила тяжесть от промокших насквозь рукавов, поняла, что забыла перекрыть воду. Пробила полночь.