Глава 2

— Кхм… Она приходит редко как для ее ситуации. Примерно раз в две недели. — И что, доктор? Как вы оцениваете ее состояние? — спросил Ланда.  Жесты, мимика, голос — месье Ришаль прежде не видел человека более сдержанного, выверенного. Он смотрел спокойно, внимательно, говорил вежливо, чуть растягивая слова, не повышал голоса. — Нестабильное. — В чем это проявляется? — Сильные скачки настроения, нечеткое восприятие реальности… Симптомов у нее много, но вот объединить их… — Доктор сложил руки на столе и потупил взгляд. — Болезнь — это пазл, его просто нужно собрать. Но у мадемуазель Дрейфус слишком много деталей, и порой они противоречат друг другу.  Он представился его коллегой. Да это и не важно, ведь он показал удостоверение Сальпетриера. Месье Ришаль выдал ему медкарту, но доктор Ланда на этом не остановился. Знакомая фамилия, где же… — Вы выявили у мадемуазель Дрейфус паранойю. Насколько серьезно ее нынешнее положение? — спросил Ланда. — Поймите правильно, доктор, мы хотим предоставить пострадавшим компетентную и современную помощь, а для этого нам нужна точная информация об их состоянии. Я бы не приехал к вам, если бы госпожа Дрейфус… — Не была героем войны. Ланда согласно кивнул и улыбнулся. — Так что вы говорили о ее паранойе?..  Месье Ришаль громко выдохнул, насупился, снял очки и потер переносицу. — Прогрессирует, — он отвечал отрывками, нехотя. Этот человек в изысканном костюме и с сигаретой меж пальцев не внушал доверия. — Она пьет барбитураты, — закончил он и сложил руки на столе. — Лекарства помогают ей? — Доктор, в ситуации с мадемуазель Дрейфус… — Да-да, — опередил Ланда, — я с вами полностью согласен. А другие методы лечения? В госпитале мы можем предложить новые разработки. От этих слов Ришаль поморщился. Ланда обратно передал ему карту Шошанны. — Насчет этого сказать не могу. Я такое не практикую. У нас тут все по-старому, как видите.

***

Шошанна старалась дышать глубоко и сохранять спокойствие. День шел нервно: она сновала туда-сюда, раздирала пальцы в кровь, обкусала все ногти и в итоге пораньше закрыла магазин и заперлась наверху в кабинете. Густой сигаретный дым намертво впитался в стены — она не любила выходить на улицу, но в холода всегда открывала окно и чуть ли не вываливалась из него: сигарета и ледяной воздух хорошо прочищают голову. «Французские, не немецкие», — ни с того ни с сего подумала она, делая затяжку, крепко сжала пальцами сигарету, и та сломалась пополам. Она откинула голову назад. Холодный ветер скользнул по ее лицу, как напоминание времени. Уперла взгляд в настенные часы и не сразу поняла, что ей нужно узнать, который час, а не просто смотреть на циферблат. Улицу накрыло сумерками. Внизу было тихо. Голова была пустой, без единой мысли — сплошное кататоническое бездумие. Все, о чем она могла сегодня подумать, она разрешила в обед. Омлет подгорел, но она не чувствовала его вкуса. Кофе был терпим, почти не кислил, так что она заказала вторую чашку. Табачный дым неприятно застрял в горле — она сглотнула вязкую горькую слюну, прикрыла глаза и откинулась на спинку стула. — Эй, Эммануэль, ну же, где наше пиво? — прокричал кто-то позади.  Она вздрогнула и резко обернулась — совершенно рефлекторно. Компания мужчин сидела через несколько столиков от нее, и она даже не заметила их, когда заходила в кофейню. — Несу! — громко ответила, по всей видимости, Эммануэль, и живо схватила поднос с кружками, доверху наполненными пивом. Кофе стал поперек горла, она прокашлялась и случайно задела рукой лежащую на столе зажигалку. Зажигалка брякнула о плитку — кто-то обернулся на звук, и она быстро, воровато озираясь, подобрала ее. Молоденькая темноволосая девчушка в белом переднике официантки проскочила мимо нее — вслед за ней потянулся шлейф чего-то сладкого и цветочного. Она бросила несколько монет на столик и в снова обернулась: Эммануэль уже вернулась за прилавок.  — Вот здесь останови, — негромко попросил Ланда водителя. — Да, полковник, — ответил Герман.  Вывеска «Вальтер и Ко» уже погасла, но на втором этаже горел свет. По первому впечатлению, ее небольшой магазинчик выглядел по-своему уютно, но все-таки блекло посреди вечно яркого Парижа.  Ланда дернул дверную ручку — заперто. Тогда он аккуратно постучал. Свет на втором этаже перегородила чья-то невысокая тень, и через минуты две дверь открыли. — Добрый вечер, мадемуазель! — поздоровался он, заходя внутрь. — Очень признателен за то, что дождались меня. — Я не дожидалась вас, — ответила Шошанна рвано и предусмотрительно шагнула назад. — Я просто закрывала магазин. Он стоял, перегородив собой уличный фонарь, и отблески света не попадали на его лицо. Она посмотрела на его руки: пустые, расслабленные, на виду. — Целый час? — усмехнулся он. — Но сейчас о другом. Надеюсь, вы помните, зачем я здесь? Шошанна нахмурилась.  — Я не жду гостей. — Я и не пришел к вам в гости, — улыбнулся Ланда. — Вы готовы? — Готова к чему? — К поездке. Она сложила руки на груди и припала на одну ногу, чтобы выглядеть спокойнее, но продолжила искусывать изнутри щеку. Ее глаза бегали по фигуре Ланды — темно, ничего не видно, только силуэт, и она пожалела, что так поспешно погасила лампы. Тень от шляпы скрывала его лицо, но она кожей чувствовала его взгляд и ухмылку. — Вы не говорили ни о каких поездках. Ланда помолчал секунду и аккуратно поправил манжеты пальто. Он шагнул к ней чуть ближе и навис тенью.  — Я жду вас на улице. Он не закрыл дверь, оставил ее нараспашку. Она поджала губы, зажмурилась и со злобой сорвала плащ с вешалки, чуть не порвав петельку. Уже садясь в машину, нарочито громко хлопнув дверью, она спросила: — Куда мы едем? — Вам понравится, обещаю.  Всю дорогу Ланда молчал и даже ни разу не посмотрел в ее сторону. Шошанна украдкой пыталась рассмотреть: кобуры нет, ножен тоже. Но лоб все равно покрылся холодным потом. Она не стала больше ничего спрашивать и вообще сидела притаившись. Ее присутствие выдавал только старый бежевый плащ и светлые волосы — особенно яркие в темноте и свете тусклых автомобильных фар. Машина ехала неспешно, и это раздражало: ей вдруг сильно захотелось спать, а не ехать куда-то в неизвестность, но она упорно пыталась запомнить дорогу хотя бы по счету деревьев — три больших дуба, кленовый частокол, а потом одни сплошные вязы.  Автомобиль пересек черту города. Когда совсем стемнело, Ланда посреди гнетущей сырой тишины внезапно сказал: — Герман, после поворота — направо. Герман — значит, немец. — Да, полковник. — Явный немецкий акцент. Они говорили по-французски.  «Полковник». Она саркастично хмыкнула. Спустя две минуты медленной езды по размытой дороге машина остановилась. Они действительно были за городом. Она боязливо выглянула в окно: не видно ни зги, сплошная сельская темень. Ланда вышел из машины, открыл ей дверь и протянул руку. — Прошу. Шошанна встала и посмотрела ему за спину: ничего, кроме теней деревьев. В вечерней темноте все казалось слишком нереальным. — Где мы? — Мы еще не на месте, — ответил Ланда и взял ее под локоть. — Аккуратнее, не вступите в грязь. — Что за место? — Она посмотрела на него исподлобья.  — Там, куда мы идем, ветрено, так что будьте готовы, — только и ответил Ланда. Они зашагали по проселочной дороге. Шошанна втянула шею в плечи и шла, почти не сгибая колени. Больше она не пыталась рассмотреть Ланду и сосредоточилась на траектории пути.  — Нельзя было выбрать другое время суток? — зло бросила она. — Я ничего не вижу. Или это ваш план: застрелить меня, пока никто не видит? Он издал короткий смешок.  — Вы видите меня убийцей? — А вы, простите, кто? — Если рассуждать о методах убийства для вас, то я бы предпочел нечто более элегантное. Он указал ладонью налево: — Нам сюда. — Ночью был дождь, посмотрите на дорогу. А мы еще в каком-то селе… — продолжила она.  — Вам не нравятся села? — Нравятся, но… Шошанна резко остановилась. Впереди, метрах в двухсот, виднелся маленький низкий и явно заброшенный дом. Воздух выбило из легких одним рваным выдохом. Луна мелькнула меж облаков, ненадолго осветив дорогу. — Узнаёте? — услышала она. Тихий, едва слышимый шорох позади — он достал оружие? Короткая вспышка перед глазами — она резко дернулась в сторону. Он протянул руку и схватил ее за плечо. Она стала вырываться, и он грубо повернул ее спиной к себе и прижал, чтобы она не двигалась. — А вот бежать не надо. Здесь же темно, как я вас потом найду? — Пустите меня! Отпустите меня немедленно! — вскричала она, но голос ее с непривычки сорвался. — Пойдемте-пойдемте, — сказал Ланда, прищурившись. Ноги не держали ее, но она продолжала упорно, хотя и тщетно вырываться. Ланда держал ее крепко, но она барахатала ногами и больно ударяла его по голеням. Он морщился.  — Что вам нужно от меня?! — кричала она. Он толкал ее вперед, практически неся под мышки. Она вся взмокла, волосы прилипли ко лбу, ее била даже не дрожь, а истерические судороги.  — Я не собираюсь вас убивать, мадемуазель. Успокойтесь, ну же, — мирно сказал он. Он дотащил ее до дома. От ужаса она оторопела, силы ее закончились. — Ну вот и все, — сказал Ланда, когда они подошли. Он все еще держал ее. — Не так страшно, как казалось, правда? Шошанна не ответила. Тело ее обмякло, она стукнула Ланду по руке, и он наконец отпустил ее. Она отпрянула от него тут же, как только встала на ноги. — Что вы себе позволяете?! Ланда промолчал и только неестественно улыбнулся. В темноте его лицо выглядело зловеще. Она прислонилась спиной к стене дома и приложила ладонь к сердцу, тяжело дыша. — К сожалению, гостями мы не будем, — сказал он. Она повела плечами назад, чтобы снять напряжение. — Семью Лападитов расстреляли в 43-м за коллаборационизм. Печальная история, — равнодушно отметил он. — В живых осталась только мадемуазель Шарлотта: она благополучно успела сбежать в Британию. Шошанна опустила глаза вниз. — К чему это все? — Хотите зайти? Шошанна не ответила. Послышался металлический звук — Ланда снял замок с двери и бросил его на землю. Она услышала скрип двери и только тогда подняла голову. Здесь не было ничего, что могло бы ее удивить. Она зажмурилась. Ланда легко коснулся ее спины, чтобы она прошла внутрь. Едва она переступила порог, как ее тут же обняло холодным спокойствием, какое бывает, когда заходишь в морг или операционную. Спертый воздух и пыль. Жюли, старшая дочь Лападитов, всегда открывала окна настежь: у нее были больные легкие, хотя она всегда выглядела свежо, с румянцем на щеках — красавица, любимица семьи. Глухая тишина — слышно, как на мебель оседают пылинки. Ланда стоял позади нее. Она слышала его неровное дыхание и пыталась успокоить свое — такое же. Первое, что она увидела, всмотревшись в темень, — новые доски на полу, прикрепленные прямо поверх старых. Наверное, из-за такого топорного ремонта о них часто спотыкались. Она невольно представила, как чертыхались Лападиты всякий раз, когда это случалось. Ты всегда говорила, что прошлое лучше не помнить, а будущее лучше не знать, мама. Я стараюсь. Я очень стараюсь.  Она прошла вперед и, не заметив какой-то рухляди на полу, споткнулась, но Ланда успел подхватить ее. — Осторожнее, — бессмысленно прокомментировал он. Шошанна выдернула локоть.  Она стояла в десяти шагах от выхода, сжимала и разжимала кулаки, не решаясь пройти дальше. Только пыталась рассмотреть хоть что-то: вон виднеется большой кухонный стол, за которым сидел он, вынося ей приговор, когда она даже не понимала этого. Английский выучила уже позже — мадам Мимье заставила: «Не все немцы собираются терпеть, пока ты будешь балакать на французском». Старая мебель, буфет, хлипкая лестница наверх, чудом уцелевшая посуда — ничего интересного. Даже часы на стене стояли — механизм сломался, как только последний хозяин дома навсегда покинул его. Она обвела дом взглядом скорее для приличия, чем из желания или воспоминаний. Но черные, покрытые двухлетней пылью доски своими занозами царапали ей глаза. Она почти насильно заставила себя отвернуться, но все равно боковым зрением вылавливала грубые половицы. Шаги отпечатались на пыльном полу. Шошанна неосознанно теребила несчастную пуговицу плаща, вот-вот готовую оторваться. Они простояли так минут десять или пятнадцать, совершенно не двигаясь, пока Ланда не сказал: — Я думаю, на сегодня хватит. Нитка треснула, и пуговица отлетела в сторону. Шошанна не заметила этого.  Путь назад они проделали в абсолютной тишине. Она уткнулась в окно, совершенно не обращая внимания на Ланду, будто его и не существовало. Пару раз он переговорился с Германом, но она не вслушивалась в их разговор и даже не различала слова. Когда они въехали в Париж, она устало откинулась на спинку сидения; этому дню осталось жить совсем немного — наручные часы монотонно объявили: 22:17. Ланда проводил ее до самого порога, и уже когда она открыла дверь, сказал: — Я даю вам три дня.