Глава 2

Я придирчиво осматривала стихотворение на листе, нервно постукивая кончиком ручки по столу, не слыша ничего вокруг. Мне казалось, что чего-то не хватает или, наоборот, слишком много. Писательство всегда давалось мне тяжело. Но я люблю, когда мои мысли выплескиваются на бумагу; люблю ощущение пустоты и легкости, когда стихотворение уже написано. Но боюсь начать. Боюсь, что если начну писать, то выйдет не так хорошо, как было в мыслях, или, откровенно говоря, совсем плохо. Мои мысли бежали вперед меня, а глаза скользили по строчкам созданного мной произведения, когда Рома коснулся меня. — ...илиса? - Он взволнованно сжимал мое плечо и вглядывался в лицо, выражая крайнее беспокойство моим состоянием. От его прикосновения я вздрогнула и резко оттолкнула от себя дневник двумя руками. Он закрылся, ударившись об стенку настольного ящика. Я ошарашенно смотрела на него, бегая глазами по лицу. Кажется, он сильно напугал меня тем, что так подкрался. Но я знала точно: Рома уже звал меня несколько раз перед тем, как подойти, просто я была в себе и абсолютно ничего не слышала. Он был так же сильно удивлен. Его рука, минуту назад сжимающая мое плечо, теперь замерла в нескольких сантиметрах от него, не касаясь. Он чуть присел на коленях, чтобы казаться ниже меня и всем своим видом показывал, что не несет никакой опасности. Рома внимательно вглядывался в мое лицо, иногда переводя взгляд на закрытый дневник, пытаясь понять, что же со мной произошло. — Василиса, я звал тебя, ты не отвечала... - Он взволнованно взял мои руки в свои и только тогда я заметила, что они очень сильно дрожали. — Я переживал... Пока он говорил, я опустила взгляд на свои руки, он все еще сжимал их, а потом резко повернула голову к креслу. Рома стоял рядом со мной, но на кресле царил хаос: закладка упала на пол, а книга в беспорядке лежала на подлокотнике. Через несколько секунд я перевела на него взгляд и сжала его руки в ответ, немного улыбаясь. Я хотела сказать Роме, что со мной все хорошо, хотела заверить его, что я просто задумалась и мне не нужна помощь. Но я знала: он начал волноваться еще тогда, когда я впервые отбросила ручку. Он давно подозревал, что со мной что-то не так. Мои ранние звонки, потому что я почти перестала спать. Дни, когда я пропадала так надолго, что Роме приходилось приезжать ко мне домой. Мои сумбурные решения: купить новый блокнот, потому что старый вдруг стал отвратительным, или выбросить любимую вещь, потому что она выглядела отталкивающе. — Я писала, Ром. - Устало опустив глаза, я снова улыбнулась, но слишком слабо, чтобы мне поверить. — Просто писала. - Я понимаю, быть поэтом тяжело, но.. - он запнулся и окончательно присел на корточки, всматриваясь в мои глаза. — Василиса, ты будто испытала паническую атаку.. Твои руки.. они так тряслись.. а дыхание сбилось настолько, будто ты пробежала марафон! Его голос был сбивчивый, быстрый, с некоторыми резкими паузами. Рома переживал. Я молчала. Он ждал. — Ром, - я наконец подняла глаза, — правда. Все просто. Я писала. Он мне снова не поверил. Рома повернулся к дневнику и сощурился, наверно, в его голове пролетала куча мыслей о том, как правильно попросить у меня дневник. Пока он был в раздумьях, его руки, все еще сжимающие мои, мягко поглаживали тыльную сторону моей ладони. — Василис, а можно... - Он не договорил, но я все поняла без слов. Следом его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь, словно извиняясь за свою просьбу. Я блекло улыбнулась и высвободила руки, протягивая ему дневник, даже если он и догадывается, стих точно не сделает хуже. Рома кивнул и принял его из моих рук, опускаясь на колени у стола и открывая на первой же странице. Там его встретил мой небрежный почерк в нижнем правом углу листа и мелкая надпись сверху, ровно посередине. Я видела, как он читает строчку за строчкой. Как то залегает, то расглаживается складка между его бровей. Как сужаются его глаза. И как он шевелит губами, еле проговаривая слова моего произведения. На последнем четверостишье, его кадык и руки дрогнули. Дневник чуть не выпал, а глаза стали широкими настолько, будто он увидел что-то поистине пугающее. Рома медленно поднял их на меня. В них отражалось столько страха и боли, что я не сразу нашла в себе силы что-либо ответить. — Ром, - я нервно засмеялась и закрыла дневник, почти придавив ему пальцы. Он с трудом успел их убрать из разворота так, чтобы я его не задела. Он все понял. Все, что можно было понять, он понял - я видела это в его глазах. — Это просто... стих, просто.. глупости, ‐ мои руки дрожали, голос срывался, а сам смех был нервный, когда я бросила дневник на стол, — Ром, не воспринимай... всерьез... Его взгляд проследил за тем, как тетрадь приземлилась на стол с громким бухом, а потом вернулся к моим глазам, лихорадочно бегающим по комнате в поисках путей отступления. Мое дыхание сбилось, руки мелко дрожали, а из глаз то и дело рвались слезы, которые я так стойко сдерживала. Рома не двинулся с места. Он все еще стоял на коленях у стола, глядя на меня снизу вверх, и в его глазах не было ни капли осуждения. — Василиса, - его голос был спокойным и ровным, но почему-то слишком тихим, настолько будто он боится меня спугнуть. Он плавно поднялся с колен и просто обнял меня, плавно опуская нас на пол. Не спрашивая разрешения, не говоря ни слова. Просто прижал к себе так крепко, словно не давая рассыпаться на мелкие кусочки. — Я здесь. Я не позволю остаться тебе с этим одной. Я замерла, а потом слезы, которые я так долго и старательно сдерживала, наконец прорвались - беззвучно, но уже без остановки. На улице уже совершенно стемнело, поэтому торшер отбрасывал наши силуэты на тумбочки у стола. Мы сидели на полу, на мягком ковре кораллового цвета. Я чувствовала, как его волокна касаются моей кожи - это придавало ощущения, что я все еще жива. Рома аккуратно поглаживал меня по спине, не издавая ни звука. Я слышала, как он сопел, и видела, как сомкнуты его губы в напряженную линию. Он думал. Много думал. Возможно, искал варианты мне помочь или спасти меня из лап злодейки-судьбы. А я лишь переживала, что втянула его во все это. Теперь он захочет меня спасти. Как и всегда. Лучше бы он мне тогда поверил...