Глава 22 (от лица Ромы)

Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, три. Я сидел на полу в спальне, прислонившись спиной к тумбочке, и смотрел на маму. Она точно спала: дышала ровно, но как-то слишком тихо и поверхностно, и каждый раз, когда я не слышал очередной вдох, сердце пропускало удар. Папа ушёл в аптеку,но вернулся только через полчаса, положил пакет с лекарствами на стол, посмотрел на маму, а потом на меня. Ничего не сказав, просто сел в кресло и закрыл глаза, массируя их. Я хотел спросить у него, боится ли он. Хотел сказать, что сам боюсь до чёртиков, но не мог подобрать нужных слов. Мужчины в этой семье никогда не говорили о страхах вслух, мы были самыми сильными. Мы – поддержка. Я просто встал, взял стакан воды, поставил на тумбочку рядом с мамой, и снова сел на пол. А потом мама начала задыхаться. Сначала я подумал, что мне показалось, но её дыхание стало чаще, громче, с каким-то хрипом, который моментально резанул по ушам. — Мам? — я подался вперёд, касаясь её плеча. — Мам, ты слышишь меня? Она не ответила. Глаза были закрыты, но лицо исказилось от нехватки воздуха. Губы посинели, и она дышала так, будто пыталась втянуть в себя весь воздух в комнате, но его всё равно никак не хватало. — Папа! — закричал я, не узнавая своего голоса. — ПАПА! Он выходил попить и закинуть себе что-нибудь в желудок, чтобы не быть совсем ослабшим, поэтому через секунду он влетел в комнату, и я понял – он тоже слышал и всё понял. — Звони в скорую, — сказал он, подхватывая маму под спину, приподнимая, чтобы ей было легче дышать. — Быстро. Звони. Я схватил телефон, но пальцы не слушались. Экран мигал пропущенными от Василисы, но я даже не смотрел на них. Я набирал 112, и руки дрожали так сильно, что я трижды ошибался в паре цифр. — Алло, скорая, — выдохнул я в трубку. — Маме плохо, задыхается, у неё недавно упало давление, мы вызывали скорую, но ей только что стало хуже, задыхается, приезжайте, пожалуйста! Диспетчер что-то говорила, задавала вопросы, но я не слушал. Я называл адрес, имя, возраст, а сам смотрел на маму. Она открыла испуганные глаза. — Ромочка… — прошептала она. — Всё будет хорошо, мам, — сказал я, и мой голос дрожал. — Всё будет хорошо. Скорая уже едет. — Ждать некогда, — сказал папа. Он уже надел куртку, взял ключи от машины. — Сажаем её в машину, едем сами. Скорую ждать слишком долго. Я кивнул, схватил одеяло и укутал маму. Она была такой лёгкой, когда мы поднимали её, почти невесомой, мне это не понравилось. Папа поддерживал её с одной стороны, а я с другой. Мы вышли из подъезда, холодный воздух ударил в лицо, папа открыл заднюю дверь автомобиля, а я помог маме сесть. Сам залез следом, держа её за руку, чтобы она ощущала, что мы рядом. Папа завёл машину с полуоборота, и мы вылетели со стоянки. Я сжимал мамину ладонь. Она была холодной, даже слишком. — Держись, мам, — шептал я. — Мы скоро будем, держись, пожалуйста, держись... Она не отвечала. Её голова откинулась на подголовник, глаза закрылись, и каждый вдох давался ей с таким трудом, будто она втягивала воздух через вату. А потом она совсем перестала дышать. — Мама! — я дёрнулся к ней, не понимая, что происходит. — Мама, дыши! Мама, пожалуйста, мама! — Она потеряла сознание, — сказал папа, и его голос был сдавленным и сухим. — Прижимай её к себе, держи голову так, чтобы не мотало. Я обнял маму, прижал к себе, чувствуя, как её тело обмякло. Сама она была тёплой, но казалась мне совсем неживой. Её рука безвольно лежала на коленях, и я снова взял её, вцепившись в пальцы так сильно, что самому стало больно. Папа нёсся по городу, не замечая светофоров, где-то сзади даже сигналили, но он не останавливался. Я смотрел на маму: на её бледное лицо, на посиневшие губы, на мешки под глазами, которых я раньше не замечал. Она выглядела старше и была какой-то уставшей и сломленной. Почему я не заметил? Почему не был рядом? Почему не спросил, как она себя чувствует? Почему я все пропустил... Телефон завибрировал в кармане. Я вздрогнул и достал его, экран загорелся — Василиса. Снова, опять звонок. Я молча смотрел, ждал, пока он закончится, десять секунд и снова звонок. Я сбросил. Прости меня, Василиса... Я не могу... Правда не могу... Телефон я просто убрал в карман и снова взял маму за руку. — Она поймёт, — прошептал я. — Потом я ей всё объясню. Сейчас не могу. Она все поймет. Она всегда понимает. Машина свернула к больнице и папа подлетел к входу для скорых, но затормозил так резко, что меня аж бросило вперёд. Я напрягся и крепко прижал маму к себе, удерживая. Здание больницы было серым, безликим и с большой вывеской «Приёмный покой». Когда мы выскочили из машины, я уже кричал, не видя никого вокруг: — Помогите! Кто-нибудь, помогите! Маме плохо, она не дышит! Помогите! Из дверей выбежала медсестра, за ней какой-то врач в зелёной униформе. Они подхватили маму, уложили на каталку, и она покатилась по коридору. Я бежал рядом, еле поспевая, и сжимал её холодную руку. — Тромб? — спросил врач у папы, не оборачиваясь. — Не знаю, — папа тяжело дышал. — Утром было давление шестьдесят на сорок. Мы вызвали скорую, ей сделали укол, стало легче. А сейчас она начала задыхаться и потеряла сознание. Врач кивнул, что-то сказал медсестре на ходу, и их шаги ускорились. Мы буквально влетели в отделение. Маму закатили за дверь с табличкой "Реанимация", и она закрылась перед моим носом. Я замер, глядя тона белую дверь, то на табличку, то на красную лампочку над ней, которая загорелась, как только врачи зашли внутрь. — Она выживет? — спросил я, не оборачиваясь. Папа стоял рядом, тяжело дыша. Его руки дрожали, и он сжимал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. — Должна, — сказал он глухо. — Должна. Мы сели на пластиковые стулья в коридоре. Я сел напротив двери, а папа рядом со мной. Никто из нас не говорил. Я смотрел на эту дверь и на лампочку, которая все еще горела красным, и думал: почему же так долго? Почему они ничего нам не говорят? Почему никто не выходит? Время тянулось мучительно медленно, минуты казались мне часами. Я сжимал телефон в руке, нервничая, но даже не смотрел на него. Черт, Василиса. Она звонила. Она волнуется, а я даже не прочитал её сообщения. Но руки не поднимались взять телефон. Боже, прости... Через полчаса дверь открылась и вышел тот же врач, такой невысокий, с усталыми глазами и довольно седой щетиной. — Тромб лёгочной артерии, — сказал он без предисловий. — Мелкий, но очень опасный. Мы его растворили, давление стабилизируется в течение часа. Она будет жить. Я выдохнул так глубоко, будто не дышал все эти полчаса. — Можно её увидеть? — спросил папа. — Пока нет, — врач покачал головой. — Она спит. Приходите через час. Ей нужно наблюдение и покой. Папа кивнул и отошёл к окну. Я остался сидеть, глядя на дверь, которая снова закрылась. Она будет жить. Твою мать, она будет жить. Я повторил это про себя несколько раз, пытаясь осознать. Мама будет жить. Всё будет хорошо. Через час нас пустили к ней. Мама лежала на койке, бледная, с капельницей в руке, но её грудь поднималась и опускалась ровно, спокойно. Она дышала сама. Я подошёл, взял её за руку, и она, наконец-то, была тёплой и живой, и сел на стул рядом. — Прости, мам, — сказал я тихо. — Что вовремя не заметил, что даже не спросил и что был не рядом с тобой. Она не ответила. Но её пальцы чуть сжали мои, может быть, или мне показалось. Я закрыл глаза и положил голову на край её кровати. Телефон снова завибрировал от сообщения. Василиса. Она, наверное, думала, что я погиб, попал в аварию, исчез без слов. Она могла подумать все, что угодно. Я хотел написать. Сказать, что я жив, что моя мама сейчас в порядке, что у нас всё хорошо. Но слова не шли. Я не знал, с чего начать. Как объяснить, что я просто не мог говорить с ней? Потом, все потом, прости. Я нужен был здесь... Я смотрел на маму, на её спокойное лицо, и думал о том, как много она для меня значит, как много для меня значат все они. И как легко ты забываешь об этом в обычной суете, в зачётах, в проектах, в попкорне и Гарри Поттере. Я поклялся себе, что всё исправлю. Буду чаще звонить, чаще бывать дома, чаще спрашивать, как у неё дела. А Василисе… Василисе я объясню. Она поймёт. Она одна из немногих, кто умеет прощать и понимать. Но не сейчас. Прости меня, Василиса, не сейчас... Сейчас я просто держал маму за руку и слушал, как она ровно и спокойно дышит. Жива.