Глава 23 (от лица Ромы)

Я сидел на полу в палате, прислонившись спиной к тумбочке, и смотрел на маму. Она спала, дышала ровно, но всё ещё слишком тихо, и каждый раз, когда я не слышал очередной вдох, сердце пропускало удар. Папа сидел в кресле у окна, положив руки на колени. Он точно не спал, я видел это по его глазам, которые смотрели куда-то в пустоту. Мы с ним не говорили. Зачем? Все слова были давно сказаны, оставалось только ждать. В палате было тихо, нарушало тишину только мамино дыхание и тиканье часов на стене. Я осмотрел её лицо — оно стало чуть розовее, чем утром, и это немного успокаивало. Значит, таблетки работают и давление поднимается. Я достал телефон, нажал на кнопку и хотел просто посмотреть время, но экран остался чёрным. — Не может быть, — прошептал я. Я нажал на кнопку включения – ничего. Зажал подольше – тишина. Телефон сел. Я выдохнул и откинул голову назад, больно ударяясь затылком о стену. — Твою мать… Я забыл поставить его на зарядку вчера. Вечер был таким хорошим, я так отвлёкся, что даже не подумал, а потом этот кошмар с мамой: скорая, операция, больница. Телефон валялся в кармане, пока я бегал, паниковал, держал маму за руку. А теперь он мёртв и зарядки у меня нет. Я сжал телефон в руке и закрыл глаза. — Зачем? — прошептал я. — Зачем я не поставил его на зарядку? Зачем не ответил хотя бы на одно сообщение? Зачем думал, что все успеется? Василиса, наверное, сейчас с ума сходит, накручивает себя, как всегда. Сначала надеется на лучшее, а потом накручивает до паники, до слёз, до дрожи в руках. Я видел это сто раз во снах, но ни разу наяву. Её дыхание становится поверхностным, прерывистым, а глаза пустыми и бледными. Она смотрит сквозь тебя, будто уже не здесь. Будто провалилась внутрь себя, в ту самую темноту, о которой пишет в стихах, хоть я и видел только одно. Я представил её лицо: удивлённое, потом встревоженное и испуганное. Она, наверное, уже всё перебрала в голове: авария, передоз, пропажа, смерть. Что угодно, только не то, что я сижу на полу в больничной палате и внимательно слушаю, как дышит моя мама. Я хотел написать ей, хотел сказать, что жив, что моя мама в больнице, но ей уже лучше. Что я не пропал, не исчез, не забыл про неё. Никогда – про неё. Но телефон молчал, такой чёрный и бесполезный. Я почувствовал, как внутри поднимается что-то липкое, тяжёлое, что съедает меня. Не страх, а бессилие. Она там, одна, накручивает себя, плачет, может быть, уже разбила что-нибудь от отчаяния, а я здесь, и я совершенно ничего не могу сделать. — Зачем? — прошептал я. — Зачем я не поставил его на зарядку? Зачем не ответил хотя бы на одно сообщение? Зачем думал, что успеется? Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как щиплет глаза. Потому что ты думал только о маме, потому что в этот момент она была важнее. И это правильно. Но Василиса… Она тоже важна. Очень важна. Я замер. Мысль пришла неожиданно, но, когда появилась, стало ясно, что она всегда была здесь. Просто я прятал её глубоко, за слоем "мы просто близкие друзья", "она слишком уязвима", "я не имею права". Но сейчас, сидя на полу в больнице, глядя на маму, которая чуть не умерла, я понял, что... Я люблю Василису. Не как друга или человека, которому нужно помогать, а как ту, без которой я не могу дышать. Как ту, чьё лицо встаёт перед глазами, когда мне страшно или ту, кому я хочу писать письма и готовить сырный омлет по утрам. Ту, с кем я хочу состариться. Я усмехнулся своим мыслям. — Какое время выбрал, — прошептал я. — Мама в реанимации, а я думаю о любви. Но любовь... она не выбирает время. Она приходит, когда придётся, и сейчас, в этой тихой, тёмной палате, пахнущей лекарствами и страхом, я позволил себе признаться в том, что боялся признавать годами. Я люблю её и когда всё это закончится, я ей скажу, но сначала — телефон. Мне нужно было её успокоить. Я поднялся и на цыпочках вышел в коридор. Нашёл розетку у поста медсестры, попробовал подключить зарядку, которую дала дежурная, не подошла, другая тоже, третья – разъём не совпадал. — У меня андроид, — сказал я растерянно. — У вас есть такая? — Нет, молодой человек, — медсестра покачала головой. — Есть только для наших планшетов. Извините. Я вернулся в палату, сел на стул и уставился в стену. Василиса там, а я здесь. Я не могу ей написать, не могу позвонить, не могу сказать, что я жив и в порядке. Она подумает, что я её бросил, что я такой же, как все и перестанет мне верить. Или хуже: она подумает, что я умер. Я представил, как она сидит на холодном полу, обхватив колени, и смотрит в одну точку, как не отвечает на звонки, не ест, не спит и как её голос исчезает из мира, потому что его не слышит тот, кому он и правда нужен. — Нет, — сказал я вслух. — Она справится. Она же сильная. Ты это знаешь. Но я не был уверен. Пальцы сами потянулись к телефону, хотя я знал, что он мёртв. Я нажимал на кнопку снова и снова, будто это могло что-то изменить, но экран оставался чёрным. — Да что ж такое, блять, — прошептал я, проводя рукой по волосам. Я сжал телефон в кулаке, чувствуя, как пластик давит на пальцы. Нет, конечно, я не выброшу его и не разобью, но мне очень хотелось. Василиса, прости меня. Я не специально. Я не хотел делать хуже. Я представил, как она открывает дверь, когда я наконец смогу прийти к ней. Как смотрит на меня заплаканными глазами и бросается на шею или, наоборот, отворачивается, обиженная. Как говорит, что думала, я умер, и как дрожит её голос. А я обниму её и скажу: Я здесь. Я никуда не ушёл. Прости, что заставил тебя ждать. Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается яркое ощущение тепла. Даже сейчас, в этой больничной палате, даже без телефона, даже не зная, что с ней, я чувствовал её рядом. Потому что люблю, потому что она часть меня и потому что без неё я не могу. Я открыл глаза и посмотрел на маму. Она всё ещё спала, но её лицо стало спокойнее и приобрело адекватный цвет. Я перевёл взгляд на папу. Он сидел, закрыв глаза, и массировал виски. — Пап, — позвал я тихо. Он открыл глаза. — В больнице есть зарядка для моего телефона? У меня сел, а у Василисы день рождения через неделю, мне нужно ей позвонить, — соврал я, не желая показывать ему, как я на самом деле переживаю из-за её молчания. — Не знаю, — папа покачал головой. — Спроси у медсестёр. Я кивнул и снова уставился в стену. Время шло, часы тикали. Мама спала. Я сидел на стуле, сжимая мёртвый телефон в руке, и думал о Василисе. О её улыбке, о её смехе, о её стихах, которые она боялась мне показывать. О том, как она называла меня "мой друг", а я хотел, чтобы она называла просто "мой". Наверно, я понял, что люблю её, ещё тогда, в зоопарке, когда она кормила пингвинов и смеялась, прижимаясь к стеклу, но боялся признаться даже себе. А теперь, когда мой телефон молчит, а мама в больнице, когда мир рухнул в одночасье, я понял: любовь – это не когда хорошо. Любовь – это когда страшно, но ты всё равно остаёшься, когда не можешь дышать без человека и когда его голос – это твое единственное лекарство. — Рома, — голос мамы вырвал меня из мыслей. Она очнулась? Я открыл глаза и подался вперёд. Она смотрела на меня: мутно и сонно, но осознанно. Её лицо снова было бледным, но на губах играла слабая улыбка. — Мам! — я взял её за руку. — Ты как? — Слабость, — сказала она тихо. — Очень сильная слабость, как будто всё тело ватное. И голова кружится. И тошнит немного, всё как после операции. — Это нормально, — сказал папа, подходя ближе. — Врачи говорили, что давление будет восстанавливаться. Организм пережил сильный стресс, а сейчас нужно просто лежать и отдыхать. — Тебе принести воды? — спросил я, уже поднимаясь. — Нет, — мама покачала головой. — Посиди со мной, пожалуйста. Я снова сел, не отпуская её руки. — Как ты, Рома? — спросила она. — Ты как-то побледнел. — Я? — я усмехнулся. — Я в порядке. Это ты у нас бледная. — Не спорь с матерью, — сказала она слабо, и в её голосе промелькнула та самая интонация, которая всегда заставляла меня улыбаться. — Не буду, — я сжал её руку. — Ты есть хочешь? Тебе нужно восстанавливать силы. — Я попозже, — она закрыла глаза. — Сначала посплю ещё, а ты иди – отдохни. — Я никуда не пойду, — сказал я. — Ты такой упрямый, — прошептала она и провалилась в сон. Я смотрел на неё, на папу, который стоял у окна и смотрел в темноту, и чувствовал, как внутри постепенно отпускает. Не до конца, только чуть-чуть, но дышать точно стало легче. Она будет жить. Мы справимся. Я снова взял телефон. Экран всё ещё был чёрным. Да твою же ж мать. Василиса, прости. Я скоро приду. Я всё объясню, только дождись меня, пожалуйста. — Врач идёт, — сказал папа. Я поднял голову. В дверях стоял тот самый врач и его лицо было серьёзным. Слишком серьёзным. — Есть новости, — сказал он. — Плохие.