Глава 25

Я не знаю, когда именно провалилась в сон. Кажется, просто сидела на диване, сжимая телефон в руке, смотрела на тёмный экран и ждала, когда он засветится от уведомления. Когда Рома напишет: "Прости, я тут..." — и дальше какое-нибудь объяснение, которое сделает всё нормальным. Но экран оставался чёрным. Я лежала на боку, поджав колени к груди, и телефон всё ещё был зажат в ладони. Он тёплый от тепла моих рук, но, кажется, уже выключился. Я боялась выпустить его, боялась, что если отложу, то пропущу звонок. Что он позвонит, а я не услышу. Что он напишет, а я не прочитаю. Но он не писал, не звонил: молчал. Сознание уплывало медленно, как будто я тонула в густом, тёплом, вязком и липком сиропе. Где-то на периферии ещё теплилась тревога, но тело сдалось раньше, чем разум. Я уснула с телефоном в руке, в одежде, не укрывшись пледом и без подушки. Проснулась я от того, что у меня затекла шея. Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Комната была в полной темноте, только уличные фонари отбрасывали бледные полосы света на потолок и стены. Телефон всё ещё лежал в моей руке, уже холодный и не подающий признаков жизни. Я нажала на кнопку. Экран не засветился. На часах на стене — 3:45. Я села на диване, чувствуя, как горит спина, затекла шея и пальцы стали каменными. В голове было пусто и громко одновременно, как будто кто-то смешал вату с асфальтом и залил весь мозг. — Почему? — прошептала я в пустоту. Оглушающая тишина. Мне никто не ответил. Я вспомниоа на диалог с Ромой: мои сообщения висели синими буквами, непрочитанные, а звонки — красные, без ответа. Что с тобой? Ты жив? Ты вообще меня слышишь? Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре, пять. Не помогало. Ни черта не помогало. Мое дыхание сбивалось, становилось чаще, поверхностнее. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как пульсирует в висках, как в груди разрастается знакомый липкий холод одиночества. — Не сейчас, — сказала я вслух. — Пожалуйста, только не сейчас. Я встала и, шатаясь, прошла к столу. Ноги не слушались, пол казался... вязким, как будто я шла по болоту или утопала в зыбучих песках. Я кое-как села за стол, включила настольную лампу и открыла дневник. Пальцы дрожали, а ручка выскальзывала, оставляя кривые, нервные закорючки. Я вывела: День 7. А потом просто смотрела на бумагу, не зная, что писать. Мысли путались и убегали, в голове гудело. Где-то в груди сидел ком, который мешал дышать, и я чувствовала, как он растёт, как давит на рёбра изнутри, разрывая. — Как ты можешь писать стихи, если не можешь даже думать? — спросил внутренний голос. Я зажмурилась и начала выводить строчки, не думая, не подбирая слов. Просто выпуская на бумагу то, что рвалось наружу. Моя любовь и боль моя Сплились в один, пустой капкан, Который закрываясь — зря, Убогий метит ураган. Прости меня за то, что было, Прости меня за эту боль, Себе я рою здесь могилу, Рисую мертвою рукой. Найти бы мост, да спрыгнуть вниз, Какой же яркий мой каприз! Любой исполнит, а за приз? Не станет долго он держаться Ничком он точно прыгнет вниз. Услышь меня! Ты мне не нужен! Ты стекла бьешь, мой пыл остужен Я не хочу влезать сюда, чтоб было просто, как тогда, Туда, где нет ни снега, ни дождя, Где нету боли никогда. А что писать и что читать? Вот в чем вопрос: чем жить? что ждать? Ты думаешь, что самый умный? Нет, я умней. Я пропаду, найдешь лишь тело сквозь щелей Которое гниет, так долго, что там уж мушек целый улей. Я не хочу, ненавижу тепло, Хочу сравняться с землею давно, Не отпускаешь, держишь в руках, Спасти стараешься мертвого – крах. Путы твои задыхаться велят, Сжимают, страдают и кости дробят, Я сильно хочу свободу твою, Но сильнее я только тебя же люблю. Я перечитала и почувствовала, как внутри поднимается злость: на него, на себя. На то, что я не могу ничего сделать, просто сижу здесь, пишу стихи, а он молчит. Но стихи — это всё, что у меня есть. Это единственный способ вытащить страх наружу, чтобы он не сожрал меня изнутри. Я посмотрела на чистую страницу справа. Там, напротив стиха, я решила написать цитату, которая вертелась в голове весь вечер. Я вывела аккуратно, почти каллиграфически: Иногда отсутствие ответа — это тоже ответ. И он всегда больнее, чем «нет» Я опустила ручку и уставилась на эти слова. Они пульсировали на бумаге, как открытая рана. Ты молчишь и твой ответ — это тишина. Но что она значит? Что ты не хочешь меня больше знать? Что с тобой что-то случилось? Что ты… Я не закончила мысль, просто не могла. Я закрыла дневник и посмотрела на часы. 3:45 ночи. Половина четвёртого, а я сижу одна в пустой квартире, в одежде, не умывшись, не поев, и жду сообщения, которого, кажется, уже не будет. В горле снова встал ком. Я попыталась сглотнуть, ничего не получилось. Сделала вдох и воздух застрял где-то в груди, не идя дальше, выдох же вышел судорожный и рваный. А потом слёзы потекли сами. Сначала просто и тихо, одна слезинка на ресницах, вторая на щеке, третья на губах, а потом меня прорвало. Я закрыла лицо руками и громко зарыдала навзрыд, как маленькая девочка, которая потерялась в лесу и боится, что её не найдут. Тело трясло: плечи ходили ходуном, дыхание сбивалось на всхлипы, нос заложило, в горле першило. Я чувствовала, как слёзы текут между пальцами, капают на стол, на дневник, на колени. — Зачем? — выкрикнула я в пустоту. — Зачем ты молчишь? Зачем оставил меня? Я же ничего тебе не сделала... Я не знала, к кому обращаюсь. К нему? К себе? К судьбе? Ко всем сразу? Я вспомнила его лицо, как он смотрел на меня в зоопарке — тепло, внимательно, так, будто я была самым важным человеком на земле. Как он сжимал мою руку, когда мы шли по парку. Как говорил: «Ты справишься, я знаю». А теперь он молчал. Я убрала руки от лица и посмотрела на свои записи: стих, цитата – дрожащие строчки, написанные в три часа ночи. И вдруг меня осенило. Я не просто волнуюсь за друга, не просто переживаю из-за того, что он пропал. Я боюсь потерять его. Не потому, что он мой единственный собеседник, а потому что он — часть меня, потому что без него я просто не могу дышать. Я люблю его. Мысль пришла тихо, почти незаметно, но когда появилась, мне стало ясно, что она всегда была здесь. Сидела где-то глубоко, за слоями «мы просто друзья», «он меня бросит», «я не имею права». Но сейчас, глядя на свои стихи, на эти строчки, полные боли и отчаяния, я поняла. Я люблю Рому. Люблю так, что хочется выть от того, что его нет рядом. Люблю так, что сердце разрывается от каждого его «спокойной ночи». Люблю так, что готова ждать годами, лишь бы он вернулся. Но я боюсь. Боюсь, что он не примет мою любовь, что для него я всего лишь «та самая Василиса, с которой надо нянчиться». Что он воспримет мои чувства как обузу, как ещё одну проблему, которую нужно решать. Он такой добрый и внимательный. Он готов помогать всем, кто нуждается, а я — нуждающаяся. Я проект и человек, которого он спасает из-за своего раздутого чувства долга. Я представила его лицо, если я скажу ему правду. Удивлённое? Испуганное? Жалостливое? Он скажет: «Василиса, ты мне дорога, но не так» — и я умру прямо здесь, за этим столом, от разрыва сердца. Но если он молчит, если он ушёл и не вернулся, значит, всё это было зря. Моя любовь, наши разговоры, его взгляды — всё оказалось выдумкой, иллюзией, которую я создала себе, чтобы не чувствовать себя одинокой. Я снова заплакала: уже тише, без надрыва, слёзы просто текли по щекам, капали на дневник, размазывались по написанным строчкам. Я обняла себя за плечи, чувствуя, как тело дрожит от холода и усталости. В комнате было темно и тихо, только часы тикали где-то на кухне, отсчитывая секунды до рассвета. — Я люблю тебя, Рома, — сказала я. — Я люблю тебя и не могу даже признаться, потому что ты все равно молчишь. Я не знала, сколько времени прошло. Я сидела за столом, положив голову на сложенные руки, и смотрела на закрытый дневник. На свои пальцы, перепачканные чернилами, думала о пятнах слез на бумаге. Глаза слипались, тело тяжелело, а мысли путались и замедлялись, как старый кинопроектор. Я люблю тебя, — пронеслось в голове последний раз. — Я люблю тебя, и это самое страшное, что со мной случалось. Страшнее панических атак, страшнее крови в ванне, страшнее всех кошмаров и всех моих стихов вместе взятых. Потому что от любви нет лекарства, нет таблеток и врачей. Она просто есть или нет. Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам, но уже нет сил их вытирать. Я уснула прямо за столом: в одежде, на страницах снова открытого дневника, с мокрым лицом и дрожащими руками. Мне снился Рома. Он стоял на другом берегу реки и улыбался, но не переходил, а я кричала ему, кричала так громко, что рвались связки, но он не слышал. Или делал вид, что не слышит. Потом река исчезла, и мы оказались в зоопарке. Пингвины толкались, требуя рыбу, а Рома смеялся и кормил их, не глядя на меня. Я стояла рядом, но он меня не замечал, будто меня не было, будто я чертов призрак. Я проснулась от того, что затекла спина: комната была серой, утренней, за окном светало, птицы щебетали, а я сидела за столом, прижимая к щеке влажный от слёз рукав. Телефон всё ещё лежал рядом. Я взяла его, нажала на кнопку, вспоминая, что он разрядился. — Черт, Рома, — прошептала я. — Где ты? Ответа не было. Я закрыла дневник, положила ручку на место и медленно, будто старуха, поднялась со стула. Ноги затекли, голова кружилась, и каждый шаг давался с трудом. Одежда была мятой, волосы спутанными, а лицо — опухшим от слёз. Я подошла к кровати, упала на неё, поставила телефон на зарядку, и даже не укрываясь, свернулась калачиком. Я люблю тебя, — пронеслось в голове. — И это самое страшное, что со мной было. Я закрыла глаза и провалилась в очередной тяжелый сон: чёрный, без сновидений. Только темнота и тишина. И он где-то там, далеко, на другом конце недосягаемости.