Глава 24 (от лица Ромы)

Мы вышли, врач закрыл за собой дверь, и мы остались втроём в узком больничном коридоре. Я стоял, прислонившись к стене, папа — напротив, сложив руки на груди. На нас обоих давил этот стерильный запах лекарств, и где-то вдалеке слышались приглушённые голоса медсестёр и пиканье аппаратов. — У вашей жены, — начал врач, глядя на папу, — атеросклероз. На ранней стадии, но уже достаточно выраженный, чтобы вызвать такие скачки давления и тромбы. Пока что мы его купировали, сняли острый приступ, но если не изменить образ жизни, ситуация может повториться, и в следующий раз закончиться тяжелее. Я почувствовал, как внутри меня все холодеет. Атеросклероз – это слово звучало как приговор. Такое тяжёлое, как будто чужое, из взрослой жизни, в которую я ещё не был готов войти, хотя мне уже было целых двадцать три года. — Какие лекарства? — спросил папа. Голос его звучал ровно, но я видел, как дрожат пальцы, когда он достал из кармана маленький блокнот и ручку. Врач начал перечислять, названия были длинными, сложными, с кучей "-олов" и "-прилов". Я старался запомнить, но они вылетали из головы, как только я слышал следующее. — Ловастатин, по двадцать миллиграмм, каждый вечер, — врач поднял палец. — Только не забывать. Пропуск даже одного дня может сказаться на давлении. Аспирин — раз в день, для разжижения крови. Контролировать холестерин, диета, никакого жирного, жареного, солёного. Папа кивал, а я пытался запомнить, но слова смешивались в голове в одну тревожную кашу. Как я нервничаю... — Какие ограничения? — спросил я. Врач повернулся ко мне. У него были усталые, но очень внимательные глаза. — Минимум стресса, — сказал он. — Полноценный сон, прогулки, умеренная физическая активность, никаких перегрузок. Если она будет нервничать, давление снова поползёт вниз. Или, наоборот, вверх, разные сценарии. Главное – постоянно наблюдать. Я кивнул, чувствуя, как внутри закипает злость: на себя, на то, что не заметил раньше и на маму, на то, что не сказала. — Ей нужно будет полежать в больнице несколько дней, — продолжил врач. — Мы понаблюдаем за ней, подкорректируем терапию, а потом выпишем под амбулаторное наблюдение. — Дней? — переспросил папа. — Сколько именно? — Три-четыре. Зависит от того, как пойдёт её восстановление. Врач дал ещё несколько рекомендаций, потом попрощался с нами и ушёл, оставив нас с папой в коридоре. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает. От его "плохих новостей" мои нервы снова сделали кульбит, а сейчас начали потихоньку успокаиваться. Дышалось легче и это не могло не радовать. — Она будет жить, — сказал папа. — Должна, — ответил я. Мы вернулись в палату. Мама спала, её лицо было немного бледным, но спокойным. Я сел на стул рядом, а папа на край кровати. В комнате было так же тихо, как и раньше, только часы тикали на стене. — Пап, — сказал я через несколько минут. — Можно твой телефон? Он посмотрел на меня, потом, не спрашивая, достал из кармана свой старый смартфон и протянул мне. — Кому звонишь? — Василисе, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и тревожное одновременно. — Она не знает, что случилось, а я пропал на целый день. Папа кивнул, и я вышел в коридор. Я знал её номер наизусть. Выучил ещё в школе, когда у нее только появился телефон, и она потеряла его, и боясь, что я не смогу дозвониться. Я помню, как тогда сказал: "Не бойся, я запомнил". Она мне не поверила, а я запомнил на всю жизнь. Пальцы дрожали, когда я набирал цифры. Я несколько раз проверял номер телефона, прежде чем нажать кнопку "вызов". Гудки. Длинные, громкие и пустые. Первый, второй, третий… — Абонент не отвечает, — сказал механический голос. Я нажал снова. Гудки, каждый из которых бил в самое сердце, разбивая, и снова автоответчик. — Василиса, — сказал я в трубку, надеясь, что она услышит. — Я… это Рома. Мой телефон сел, зарядку не мог найти. Я с родителями. У мамы давление упало, я был в больнице, не мог ответить. Я… пожалуйста, перезвони, как сможешь. Я всё тебе объясню. Я сбросил вызов, закусил губу, сдерживая эмоции, и посмотрел на экран. 21:12. Она не брала трубку. Я запустил руку в волосы, путая их еще сильнее, облокотился о стену и закрыл глаза. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой. А вдруг с ней что-то случилось? А вдруг я не успел? А вдруг она решила, что я её бросил? А вдруг она накрутила себя до паники? Я представил её встревоженное лицо, трясущиеся руки и глаза, которые наполняются слезами. Василиса изменилась за последний год, но я не знал причины этих изменений. Я только хотел помочь ей вернуться... А если она не одна? Если рядом кто-то? Если она выпила? Если она… в голове пролетели кадры того самого сна с крышей и дождем, нет, я не хотел об этом думать. Я достал свой мертвый телефон из кармана и нажал на кнопку. Ничего. — Да какого, — прошептал я. Я представил, как она сидит одна в квартире, обхватив колени, и смотрит в одну точку, как плачет, как её руки дрожат. И как она перестала верить в то, что кто-то может остаться с ней. А я обещал. Не словами, не вслух, но всем своим существом: утром, когда готовил для неё завтрак, каждым вечером, когда оставался, чтобы дочитать книгу, каждым взглядом, когда она не видела. Я хотел написать ей, но не смог даже дозвониться. Значит, напишу... Потом, когда маму выпишут, когда всё наладится, когда я смогу всё объяснить. Но что, если оно не наступит? Я почувствовал, как внутри закипает злость. На свой дурацкий телефон, который разрядился в самый неподходящий момент. На себя, на то, что я не ответил на её сообщения, не предупредил. На то, что оставил зарядку дома. На то, что вообще влюбился в неё, ведь если бы не любил, мне не было бы так страшно. Я сел на стул и уставился в стену. Мама спала, папа уже вернулся и сидел рядом, сжимая её руку. — Не дозвонился? — спросил он тихо. — Не берёт трубку, — ответил я. — Она перезвонит. — Если захочет, — я грустно усмехнулся. — А вдруг не захочет? Вдруг решила, что я её бросил? — Рома, — папа посмотрел на меня. — Ты же её знаешь. Она не такая. — Знаю, — я выдохнул. — Поэтому и боюсь. Я нашёл на тумбочке лист бумаги, оборотную сторону какого-то рецепта, и ручку, которую забыл врач. Сел на стул и уставился в белый лист. Я должен ей написать, не сообщение, не письмо – стих. Я никогда раньше не писал стихов, ведь это было её занятие, а не моё. Я рисовал: линии, тени, объём, свет. А она собирала слова, складывала их в строчки, заставляла их звучать. Но сейчас я хотел попробовать. Я вывел первую букву. «Я». Замер. Что дальше? Что я чувствую? Любовь? Страх? Боль? Или всё сразу. Я люблю тебя, но это сложно. Получилось коряво и нескладно. Я зачеркнул. Твои серые глаза, как мокрая слеза. Я написал снова и посмотрел на строчку. Какой ужас. Зачем рифма, если она ломает смысл? Я зачеркнул одно слово. Злость поднималась с новой силой. Я не умею и никогда не умел. Она талантливая, а я — просто парень, который рисует и строит 3D-модели. Что я могу ей сказать такого, что она не сказала бы лучше меня? Я зажмурился, пытаясь представить её. Её лицо, когда она смеётся над моими шутками. Её глаза, когда она читает мои наброски и говорит, что это красиво. Её руки, которыми она обнимает чашку с чаем и сжимает её так, будто боится уронить. Она такая хрупкая, но такая сильная и живая. Я открыл глаза и снова посмотрел на лист. Сегодня я понял, что люблю. Но это неправда, я понял не сегодня. Я знал это всегда, просто прятал глубоко. А сейчас, когда мама чуть не умерла, когда я остался без телефона, без связи, когда не могу до неё достучаться — я понял, что боюсь не маминой болезни. Я боюсь, что не успею сказать ей. Я написал: без рифмы, без правил. Это были просто слова. Я люблю тебя, но это сложно. Твои серые глаза, как мокрая слеза, Сегодня я понял, что люблю. Твоя улыбка, как мираж, Твой кардиган цвета бирюза, Развивается на ветру, будто крестраж. Я не знаю, что чувствую, Не знаю, чего жду что вижу, Я боюсь, что больше тебя никогда не увижу. Мои ощущения, будто космос, Ты так стараешься, ты просто осмос лотос, Стихи не мое, а ты все мое вся прекрасна, Много любима, немного опасна. Я перечитал: стиль странный, ритм сбивается, рифмы кривые, но это было честно. Я ничего не приукрашивал, не пытался казаться лучше. Просто вывалил на бумагу то, что внутри. Я думал о ней. О том, как она пишет, вываливая всю душу на лист, как она плачет, думая, что я ничего не понимаю и не вижу. Я сжал лист, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами. Нет телефона, нет зарядки, Есть только я, стена, палата. Но знай, когда закончатся загадки, Я сам приду к тебе, когда-то. Это не стихотворение. Просто набор слов, которые я хотел ей сказать: корявые, глупые и неумелые, но зато от сердца. Я перечитал ещё раз, потом ещё. И вдруг понял, что ненавижу это. Ненавижу каждую строчку, каждое слово, потому что это не передаёт того, что я чувствую. Потому что я не поэт. Потому что… Я смял лист в комок и сжал его в кулаке. — Бред, — прошептал я. — Полный бред. Я хотел выбросить его, сжечь нахер, порвать на мелкие кусочки. Вместо этого сунул в карман, встал и подошёл к стене. Папа обернулся, но ничего не сказал. Я ударил кулаком по стене, не сильно, но так, чтобы почувствовать боль. Она пришла не сразу, сначала глухая, тупая, потом острая, разливающаяся по пальцам. И вместе с ней пришло что-то ещё — понимание, что я не могу это контролировать, не могу заставить её взять трубку, не могу заставить свой телефон работать и не могу заставить маму не болеть. Могу только быть здесь. Тупо ждать и просто надеяться. Я отнял руку от стены и посмотрел на неё: кожа покраснела, но не содрана. Выживу. А потом я почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Я не плакал с детства. Я даже не помнил, когда это было в последний раз. Но сейчас, стоя в больничном коридоре, глядя на свою красную руку, на смятый лист в кармане, на телефон отца, на дверь, за которой спит мама, я просто не смог сдержаться. Сначала легонько защипало в носу, потом сжало горло, а потом слёзы потекли сами. Я закрыл лицо руками и простоял так несколько минут, чувствуя, как плечи трясутся от беззвучных рыданий. Я не знал, сколько это продолжалось, но по ощущениям прошла вечность. Потом я вытер лицо рукавом, глубоко выдохнул и вернулся в палату. Мама спала, папа молчал. Я сел на стул, достал из кармана смятый лист, разгладил его на колене и снова прочитал написанное. Я посмотрел на телефон папы, Василиса не перезвонила. И я не знал, перезвонит ли вообще. Я сунул лист обратно в карман, прижал руку к груди и закрыл глаза. — Пожалуйста, — прошептал я. Не знаю, кому: может, ей, может, себе. Может, тому, кто наверху. — Пожалуйста, дай мне шанс всё исправить.