Пролог

      Дождь предательски капал на грунтовые дорожки кладбища. Сотрудники ФЭС стояли у закрытого гроба. Рогозина смотрела очень строго, прокручивая в голове свою же фразу: «Никто больше не должен погибнуть». По правую руку стоял её зам — Круглов, который нещадно копался в своих мыслях, стараясь найти ответы на все вопросы. Пашка Гранин, совсем ещё молодой парень, умер. Казнили? Да за что? Николай Петрович пытался успокаивать стоящую рядом Таню Белую, у которой слёзы сами по себе предательски капали. Чуть впереди стояли Рита Власова с Серегой Майским. Майор чуть приобнимал капитана за плечи. — Я найду эту тварь. — шепчет Рита. поглядывая на массивный деревянный крест с табличкой «Гранин Павел Анатольевич, 1979–2022 гг.». Майор на это не ответил, лишь чуть сильнее сжал её плечо.       Все присутствующие ждали военных для отдачи почестей. Серега Майский лично ездил в часть и договаривался с начальством, где раньше служил Гранин. Общего стажа службы у Паши немного не хватало, но Майский убедил начальника подразделения и они все это организовали. Когда военные прибыли на место, сразу зазвучала тихая, но величественная музыка. На фоне неба, окрашенного в нежные оттенки пурпурного и оранжевого, вырисовываются силуэты солдат в форме, с гордо поднятыми головами.       К могиле, покрытой свежей землёй, ожидающей своих почетных гостей, в колонне идут офицеры, несущие знамена. Ветер слегка треплет плотную ткань. Каждый шаг звучит чуть ощутимо, словно земля отзывается на их присутствие. На краю могилы установлен гроб, покрытый величественным флагом. Пашку хоронят в закрытом гробу по понятным причинам.       Затем начинается самый торжественный момент — звучат выстрелы. Три громких залпа раздаются в небе, они пронизывают тишину и отзываются в душах всех присутствующих. Последние почести отданы. Оркестр проиграл гимн. Солдаты с почестями укладывают гроб в землю. Всё. Земля постепенно закрывает вход в этот мир, и каждый комок, падающий вниз, звучит как прощальные слова. Первой его решается кинуть Рита, шепча: «Прощай, Паша». За ней следуют примеру и остальные. Каждый говорит что-то своё. Последней говорит Галина Николаевна: — Ты не должен был умереть, Паш. — полковник опускает глаза, кидает комок земли и даёт команду могильщикам закапывать могилу.       За происходящим издалека наблюдает мужчина, сидящий на лавочке у старой, покрытой мхом могилы. Его лицо, слегка усталое, отражает множество пережитых эмоций. Он закурил, затягиваясь дымом, который окутывает его голову, как легкая завеса. Взгляд его был сосредоточен, он явно был чем-то озадачен. Мужчина чуть прищурился, позволяя своим воспоминаниям унести его в прошлое, когда он и сам носил форму, как и тот парень, которому отдавали почести. Он чувствует, как сердце сжимается от тяжелых воспоминаний.       Мужчина снова тянется к сигарете, которая между его пальцами становится инструментом саморефлексии. Он прокручивает в голове что-то своё, недоступное никому. Как только все расходятся, он резко встаёт и идёт к этой могиле. — Кто же убил меня? — произносит куда-то в воздух мужчина и кидает дотлевшую сигарету рядом с могилой.

***

Неделю назад

— Валя, ты точно всё проверила? — Рита врывается в морг к патологоанатому. — Рита, ну ты думаешь я совсем дура? Это его ДНК, его!!! — Валя отвечает девушке на повышенных тонах и начинает рыдать навзрыд, — Как вы не понимаете все, я тоже хочу, чтобы это не был наш Паша. Но это он. — Валентина протягивает заключение Маргарите. Рита дрожащими руками читает заключение и совпадение ДНК в нём девяносто девять процентов. — Валя, пожалуйста, сделай еще раз эту экспертизу. — Власова протягивает Антоновой пакет с зубной щёткой мужчины, которую она привезла из его дома. Судмедэксперт тяжело вздыхает и забирает у капитана образец. Поиск совпадений заканчивается молниеносно. Совпадение — девяносто девять процентов. Власова вглядывается в экран монитора, тяжело вздыхает и идёт к Валиному шкафу. — Спирт на верхней полке. Там четверти уже нет. — голос Валентины того гляди сорвётся. Маргарита достаёт две рюмки, наливает по 25 граммов и выпивает свою залпом, даже не поморщившись. И протягивает стаканчик Вале. Девушка аккуратно выпивает стаканчик и её передергивает от крепости напитка. Рита берёт экспертизу и в дверях говорит: «Я найду эту мразь.» Валя в ответ вытирает скатившуюся слезу. Как только Рита зашла в кабинет к Рогозиной полковник сразу же ощутила легкий шлейф перегара. Но решила все-таки послушать доклад оперативницы: — Галина Николаевна, — Рита начала уже отчаявшимся голосом, — я не верю, что у нас в морге лежит Гранин. Я не знаю, женская интуиция или ещё что-то. — Ты ведь отнесла его вещь на экспертизу? И какой результат? — Совпадение девяносто девять процентов, — Власова бьет по белому стеклянному столу кулаком. Рогозина, обычно стойко выдерживающая все выходки Власовой, вскакивает из-за стола и кричит: — Товарищ капитан! Рита! Власову тон начальницы привел в чувства. Но она решает не перебивать полковника. — Я уже в сто первый раз пожалела, что поручила это дело тебе. Но я его не передам другому человеку — ведь каждому из нас больно от смерти Гранина. — Рогозина обводит пальцем пространство кабинета и продолжает: — Это твоё дело и именно ты должна разобраться с тем, кто так жестоко расправился с Пашей.       Власова вышла из кабинета Рогозиной, чувствуя, как стены коридора ФЭС сжимаются вокруг неё. Перегар всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом мокрого асфальта, который принёс дождь с улицы. Она остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном Москва казалась размытой акварелью — серые дома, серое небо, серые люди под зонтами. Всё серое. Даже её собственные мысли. Она вытащила телефон, открыла галерею. Их последнее фото на корпоративе, в обнимку. Снимок сделан так давно, но совсем не перестает греть душу.       Рита смахнула фото. Открыла контакты. Палец завис над именем «Пашка». Она нажала. Гудки. Долгие, равнодушные гудки. Потом автоответчик: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Она выдохнула сквозь зубы и убрала телефон. В этот момент в коридоре появился Шустов. Он шёл быстро, с планшетом под мышкой, но, увидев её, замедлил шаг. — Рит, ты в порядке? Она повернулась к нему. Глаза воспаленные, но сухие. — Нет. А ты? Шустов пожал плечами. — Я сегодня заметил какие-то странные запросы. Что-то не сходится. — Что именно? Он оглянулся по сторонам, понизил голос. — Андрей вчера полночи сидел в закрытом разделе Минобороны. Запросы по Гранину П.А. после 2022-го. И по ранению его Чеченскому. Он даже не пытался скрыть логи. Рита нахмурилась. — Холодов? — Да. И он не просто смотрел. Он скачивал фрагменты досье. Я проверил — доступ у него был, но запросы шли через старый гостевой канал. Как будто он боится, что кто-то увидит. Рита почувствовала, как внутри что-то шевельнулось. Не надежда — пока нет. Но трещина в той серой стене, которую она выстроила вокруг себя. — Ты ему говорил? — Пока нет. Хочу сначала сам посмотреть, что он нашёл. Главное, чтобы следы не замёл. Рита кивнула Шустову, но слова застряли в горле. Она не могла сейчас говорить об архивах, о запросах Андрея, о том, что внутри неё уже трещит лёд. Не могла. Потому что если сказать вслух — станет ещё больнее. — Спасибо, что сказал, — только и выдавила она. — Я… потом. Сейчас не могу. Шустов сжал её плечо — крепко, по-мужски, без лишней нежности — и ушёл.

***

      Власова стояла у свежей могилы дольше всех. Дождь уже не просто капал — он лил стеной, превращая землю в глину, а её волосы — в мокрые пряди. Военные ушли, оркестр смолк, коллеги разъехались на поминки, бросая на неё осторожные взгляды. Она не двигалась и не хотела ехать на общее сборище. Только смотрела на крест, на котором буквы уже начали расплываться от воды.       Майский подошёл последним. Он не стал её торопить. Просто встал рядом, сунул руки в карманы куртки и тоже посмотрел на могилу. — Давай ко мне, Рит. Не стоит тебе одной оставаться. В таком случае домашние стены не помогут. А у меня… у меня просто квартира. Помянем по-человечески. Без речей, без начальства. Только мы.       Рита повернула голову. В глазах Сереги была та же боль, что и в её груди. Они вместе прошли Чечню: Сергей вытаскивал его из-под обстрела в Грозном, Паша прикрывал ему спину в горах. После войны Сергей не дал Пашке сломаться — именно он, майор Майский, устроил его в ФЭС, когда Паша вернулся в Москву с пустыми глазами и кучей шрамов.       Рита кивнула. Сил спорить не было.       Дождь так и лил, когда они подъехали к серой панельной девятиэтажке на окраине. Майский загнал машину во двор, заглушил двигатель. В салоне повисла тишина, нарушаемая только равномерным стуком капель по крыше. — Всё, приехали, — сказал Сергей глухо и первым вышел под ливень.       Рита не двинулась с места. Она сидела, вцепившись в ручку двери, и смотрела в одну точку. Серёга обошёл машину, открыл её дверь с её стороны. — Давай, Рит. Не сиди. Искупаемся ещё раз.       Она вышла. Дождь тут же обрушился на неё. Они быстро забежали в подъезд, оставляя за собой мокрые следы на полу.       В квартире было тепло и пахло так, как всегда пахло у Сергея — табаком, кофе и лёгким цитрусовым парфюмом, который она чувствовала, когда он обнимал её на кладбище. Рита остановилась в прихожей, не решаясь пройти дальше. С неё капала вода, на полу под ней быстро расплывалась лужа. — Стой здесь, — сказал Сергей, скидывая мокрую куртку. — Я сейчас.       Он ушёл в спальню и через минуту вернулся с вещами. Протянул ей: — Вот. Рубашка, почти новая, надевал пару раз. И шорты, домашние, чистые. Переоденься. В ванной полотенце висит.       Власова с сомнением посмотрела на мужчину, но одежду взяла. Рубашка оказалась тёмно-синей, клетчатой. Шорты — обычные чёрные спортивные, на эластичном поясе. Она молча прошла в ванную и закрыла за собой дверь.       Встала перед зеркалом. На неё смотрело чужое лицо — опухшее, бледное, с красными глазами и размазанной тушью. Она отвернулась. Дрожащими руками стащила с себя мокрую одежду. Тело покрылось мурашками, зубы застучали.       Рита включила душ. Горячая вода ударила по плечам, и она на секунду замерла, чувствуя, как тепло растекается по спине, по ногам, вымывая кладбищенскую сырость.       На полке, среди флаконов с пеной для бритья и тюбиков, лежала маленькая связка новых шнурков, перетянутая резинкой. Белые, плоские, для кроссовок. Рита взяла один, покрутила в пальцах. Власова надела Серёгину рубашку. Она оказалась огромной. Спортивные шорты в поясе болтались. Рита стянула их, продела в пояс шнурок, затянула потуже и завязала бантом. Шорт почти не было видно из-под рубашки. Она раньше и не задумывалась, что майор настолько крупнее — кроме длины проблемой стала и ширина. После недолгих раздумий второй шнурок выступил в роли пояса. Получилось очень даже неплохо. Закинув всю мокрую одежду в стирку, Рита вышла к Серёге.       Майский стоял у окна на кухне, спиной к ней. Он уже переоделся в сухую футболку и домашние штаны, в руке держал бутылку коньяка. Услышав шаги, обернулся.       Посмотрел на неё. На свою рубашку, на спортивные шорты, на шнурок, смешно подпоясанный поверх клетки. На мокрые волосы, начавшие чуть завиваться без укладки. Ничего не сказал. Только по лицу пробежала лёгкая тень, а в глубине глаз всколыхнулись неопределенные эмоции. — Я тут подготовился, пока ты отогревалась. — переключил её внимание Майский, кивая на стол.       Там расположилась их общая фотография с Пашей. На ней офицеры были в форме, плечом к плечу, оба улыбаются, оба живые. — Садись, — сказал он. — Я сейчас. Он принёс бутылку коньяка. Открыл, разлил по гранёным стаканам — не по рюмкам, сейчас было не время для споласкивания стаканов. Первый тост — без слов. Просто подняли и выпили. Коньяк обжёг горло, но тепло разлилось по телу. Второй тост Сергей произнёс сам. — За тебя, Пашка. За то, что ты всегда возвращался. Даже когда все думали — всё, конец. За то, что ты меня вытащил из той ямы в Гудермесе. За то, что ты был лучшим напарником и самым упрямым сукиным сыном, которого я знал. Рита смотрела в стакан. Глаза снова жгло. — Он… он всегда говорил, что ты ему как брат, — прошептала она. — И что без тебя он бы давно сломался. Сергей кивнул, не глядя на неё. — А ты… ты была его единственной слабостью. И источником силы одновременно.       Они пили дальше. Говорили мало. Вспоминали Чечню — как Паша тащил раненого Сергея три километра под огнём, как они вместе курили в окопе и мечтали о возвращении. Потом перешли к ФЭС.       Рита больше молчала. Она не могла говорить о нём в прошедшем времени. Каждое «был» резало по живому. Потому что для неё он всё ещё существовал. Живой. Где-то там, за дождём. Она любила его так сильно, что это пугало её саму. Они никогда не жили вместе — у них всегда было сложно. Она боялась привязанности, он боялся её потерять на работе. Они то сходились на неделю, то расходились на месяц. Но каждый раз, когда он возвращался, она понимала: без него она не дышит. Просто не признавалась в этом даже себе. — Знаешь, Серег… — сказала она наконец, когда коньяк уже почти кончился. — Я ведь ему толком не сказала. Что люблю. По-настоящему. Боялась. Думала — если скажу, то всё станет слишком серьёзно. А потом… потом будет больно. Но «потом» всё равно наступило… — договорила Власова и закрыла лицо руками. Сергей смотрел на неё долго и молчал. — Он знал, Рит. — Тихо, почти шепотом. — Он знал. Говорил мне: «Серег, она меня любит. Просто боится сказать. А я её жду. Сколько нужно — столько и буду ждать». У Власовой слёзы наконец прорвались — не те, что на похоронах, а другие, глубокие, рвущие изнутри. Сергей обнял её за плечи и стал успокаивать тихо, без слов. Они сейчас не нужны. Даже таким стойким железным людям как Маргарита необходимо проплакаться и проораться вдоволь. В тяжелых массивных объятиях майора Рита быстро успокоилась. Все-таки одна дома она бы точно не справилась. — Иди спать в мою комнату. Я на диване. Если что — зови. Он проводил ее в спальню, а сам ушёл в зал, оставив её одну. Рита легла в его постель — чужую, но тёплую. Закрыла глаза. Сон не шёл. Мысли снова начали разрывать изнутри: «А если Паша жив? Если Андрей не просто так копался в архивах? Да нет, просто по-своему искал ответ и перепроверял всё» Она перевернулась на бок, обняла подушку. Сердце болело так, будто кто-то медленно вставлял в него иглы. «Я люблю тебя, Паша. Я всегда тебя любила. Даже когда молчала. Даже когда отталкивала. Прости меня.». Она не спала до утра. Лежала и слушала дождь. И где-то в глубине души знала: эта боль — не конец. Это начало. И придется к ней привыкать и с ней уживаться хотя бы первое время.