Часть 1

Он почувствовал этот аромат ещё в Отделе тайн, там, во время боя в министерском атриуме, запах выбил его из колеи. И крик, который он услышал через все этажи Министерства. Это ощущалось как чёткий оглушающий удар. Как сбой в ритмичной работе сердца. Будто кто-то позвал его с другого конца вселенной, и он не смел не отозваться. Вся его натура и тело кричали: «Откликнись! Приди! Забери!». Пальцы на палочке разжались на долю секунды — сами, без его воли. И в решающий миг битвы он осёкся, оступился, почувствовав, что не может продолжать. Запах буквально сводил с ума, заставляя отступить. Проиграть Альбусу Дамблдору. Бежать. Волдеморт долго анализировал произошедшее, поднимал рукописи и забытые манускрипты, чтобы понять. Но почти ничего не мог найти, только пару древних сказок… Второй раз он уловил аромат, чуть менее яркий, но всё же интенсивный, когда решил схватить мальчишку в день снятия с него надзора. Даже оборотное зелье не смогло скрыть этот пьянящий медовый запах, который он услышал от одного из «Поттеров». Стоило Долохову направить палочку на источник, чтобы выпустить зелёный луч, — как Волдеморт сам оглушил приспешника, лишь бы та, что излучала ароматный дурман, не пострадала. Был третий раз... На свадьбе помеченного оборотнями Билла и французской вертихвостки, куда нагрянули Пожиратели. И там Волдеморт, наконец, понял, кто не давал ему покоя. Как только он появился рядом с Норой, в ноздри потянулся тонкий запах, едва уловимый, и чем ближе Волдеморт приближался, тем чётче был этот аромат. Сладкий, тягучий, заставляющий внутренности завязываться узлом, а естеству ниже пояса стать каменным, напоминая, что Волдеморт не только человек, но и мужчина. У него буквально заволокло пеленой взгляд, когда он нырнул под шатёр, туда, где запах был особенно силён. Смесь тёплого мёда и вереска. Волдеморт ощущал его на языке, казалось, что, если вдохнуть глубже, то можно будет перекатывать аромат между зубами, пробовать на вкус. И он увидел. Её. Отделённую несколькими столами от него, перепуганно глядевшую, как маленькая загнанная птичка. Грязнокровка. Волдеморт застыл. Должен был если не убить её, то хотя бы оглушить, но тело отказывалось подчиняться. Что-то внутри кричало: «Спрячь! Защити!». Логика кричала одно, натура — другое, и он не слушал ни ту, ни другую. Его алые глаза пересеклись на мгновение с её — цвета крепко сваренного кофе, и мир замер. Этот миг, в котором в тот момент находились только он и она, словно бы заморозился. Гермиона отступила от него на шаг. Затем ещё. Приоткрытый рот накрыла хрупкая ладонь, будто девчонка тоже что-то ощутила, но слишком боялась осознать это до конца. Волдеморт бесшумно двинулся ей навстречу, а она отходила, спотыкаясь о разбросанную утварь и посуду. Вокруг царил бедлам и хаос, но для них двоих всё будто бы перестало существовать. Только стук сердца, запах и мысль, бьющаяся на самом краю сознания, что так быть не должно. Это странно. Но слишком правильно в то же время. Ещё мгновение — и Гермиона тряхнула головой, будто скинула с себя морок, и побежала из шатра. Через заклинания, которые осыпались на шаткую конструкцию, через крики волшебников, будто бы прорываясь сквозь невидимую стену. А Волдеморт стоял не шелохнувшись, но теперь точно зная — источник его беспокойства — она. И вот теперь она сидела на влажном полу подвала особняка Малфоев. Сжалась в крохотный клубок, забившись в дальний угол. Забытая, покинутая. Она жалась от него — к стене, к пахнущим плесенью сырым камням. Одна. В уголке бледных губ — запёкшаяся кровь, на скуле царапина, а левая рука перевязана обрывком футболки. Всё это было последствиями пыток, которые проводил НЕ ОН. И Волдеморт теперь знал, ЧТО она такое, и что такое он. И почему включилась эта странная тяга к грязнокровке, которая ею вовсе и не была. Она была… Он двинулся к Гермионе ближе, на один шаг, и тут же голова закружилась от исходившего от неё пьянящего аромата. Несравнимого ни с чем. Пронизывающего каждую клеточку измученного бледного тела Тёмного Лорда. Прикрыв красные, как венозная кровь, глаза, он сделал глубокий вдох. Лёгкие моментально наполнились тёплым мёдом и вереском, а сердце замерло. Она. Его. Она должна быть только его. — Мой Лорд… — услышал он за спиной подобострастный голос Беллатрисы. — Девчонка не проронила ни слова. Палочка в его руке не дрогнула. Чуть приподнялась, описывая в воздухе затейливую фигуру, ещё не колдовство — предупреждение. — Позвольте, мой Лорд, я продолжу допрос, — зашептала Беллатриса позади Волдеморта. Продолжить. Пытать. Делать то, что по всем законам природы он должен был остановить. Потому что он знал, чем была девчонка. И знал, что она была единственной. Как и он сам. Волдеморт сглотнул. Не поворачиваясь к Пожирательнице, он вскинул палочку и направил её на Гермиону, взгляд которой был направлен прямо в него. В душу. — Я сам… допрошу её, — голос Волдеморта был не высоким, как обычно — он стал низким бархатом, как тот сладкий и тягучий мёд, что лился в его лёгкие. Беллатриса за его спиной отступила. Её лицо, неспокойное и всегда дёрганое, должна была озарить ухмылка, судя по её речи. — Тебе повезло, грязнокровка, — шептала она. — Не каждому выпадает честь познать магию самого Тёмного Лорда. От этих слов Гермиона задрожала, Волдеморт заметил, как лоб её покрылся испариной. Кофейные глаза будто заволокла пелена, она чуть смежила веки, стараясь не смотреть на будущего экзекутора. И всё равно от него не утаилось главного — она тоже его чувствовала. Так же, как он её. Несмотря на то что телом она вжималась в стену, нос её чуть потянул воздух, будто она учуяла что-то знакомое. Узнавала кого-то. — Мне нужно, чтобы её доставили наверх, — произнёс Волдеморт, не отводя от Гермионы взгляда. — Наверх? — подал голос Люциус, стоявший у выхода из подземелий. — Да, мой ненадёжный друг, — прошипел Волдеморт. — Наверх.

***

Гермиона не помнила, как преодолела путь вверх по лестнице. В памяти остались только ледяные пальцы, сжимавшие предплечье, не дававшие вырваться. Да она бы и не смогла, даже если очень захотела — сил почти не было, они ушли на противодействие пыткам Беллатрисы. Но самое страшное — ей не хотелось вырываться, не было желания одёрнуть руку. Потом была дверь, ведущая в небольшую комнату. Тёмную. Пахнувшую старым деревом, травами и будто бы грозой. Весь дом пах этой грозой, но комната — особенно. Большое кресло, в которое её опустили, или она сама упала в его мягкие объятия? Ноги подгибались, не желали держать. Гермиона поджала колени к груди, обхватила их руками, сжалась в комок, пытаясь стать как можно меньше. Футболка была разорвана, на штанах — засохшая грязь подвала, волосы сбились в колтун и пахли сыростью. Ей нужно было думать о побеге. О Гарри. О Роне. О том, как выбраться. Но она смотрела на него. Волдеморт стоял рядом. Нависал. Высокий, чёрный, страшный. Алые глаза взирали на неё так, будто видели насквозь — он смотрел куда-то так глубоко, куда, казалось, она сама не заглядывала никогда. Или боялась заглянуть. Гермиона вжалась затылком в спинку кресла. Сердце колотилось где-то в горле. Очень медленно Волдеморт наклонился. Ближе. Ещё. Гермиона зажмурилась, ожидая боли, проклятия, прикосновения палочки к коже. Но вместо этого услышала только тихий, почти неслышный звук — вдох. Волдеморт вдыхал. Склонившись к её шее. Там, где билась жилка, где кожа была тоньше всего, где пахло страхом и ею. Глаза Гермионы распахнулись. Он был так близко, что можно было разглядеть винные глаза, вертикальные зрачки, расширенные, тёмные, почти закрывающие радужку. И тогда она вдохнула сама. Не специально. Непроизвольно. Лёгкие сделали это без спроса, без разрешения, повинуясь чему-то древнему, что спало в ней восемнадцать лет и вдруг проснулось. И мир перевернулся. Гроза. Запах грозы ударил в нос, в горло, в лёгкие, наполняя собой грудь, заставляя сердце замереть. Озон, мокрая земля, небо перед ливнем, электричество, от которого волосы встают дыбом. Он пах этой буйной неуправляемой грозой. Он пах тем, чего она всю жизнь ждала и не знала, что ждёт. Внизу живота дёрнуло. Горячо. Тягуче. Гермиона вздрогнула, попыталась отодвинуться — но кресло упёрлось в стену. Внутри разливалось тепло, постепенно превращаясь в густую огненную лаву, поднимавшуюся опаляющими струями по венам. Сердце заходилось в бешеном ритме. Гермиона слышала, как участилось её дыхание. Чувствовала, как намокает между ног — впервые в жизни так сильно, неостановимо. Это не было возбуждением, это было чем-то другим. Наводнением. Приливом. Тем, что нельзя прекратить. Похожее с ней было после Отдела Тайн, там её прокляли, должно быть, потому что такие приступы периодически повторялись. Но то, что происходило сейчас, ни в какое сравнение не шло. Она подняла на него глаза — и поняла, что он знает. Он всё знает. Волдеморт смотрит на неё — и видит, как она ломается. Как тело предаёт её. Как она хочет забиться в угол, но одновременно тянется к нему, потому что от него пахнет грозой, а гроза — это единственное, что сейчас имело значение. Гермиона всхлипнула от бессилия. Смотреть на него приходилось снизу вверх, вжавшись в кресло, чувствуя, как жар разливается по телу, как каждый вдох его аромата сводит с ума. Она ждала чего угодно — удара, проклятия, крика. Но Волдеморт медленно, почти торжественно, опустился перед креслом на колени. И Гермиона перестала дышать. Он был так близко. Чёрная мантия растеклась по полу, тень упала на стену, сделав его ещё выше, ещё страшнее. Но он смотрел снизу вверх. Будто он собрался просить, а не приказывать. Палец — холодный, с длинным острым ногтем — коснулся её щеки. Гермиона дёрнулась, но он не отнял руку. Провёл по скуле, стирая пыль и засохшую кровь, так бережно, будто она была сделана из хрупкого стекла. Она сглотнула. За этим движением он следил, не отрываясь. В алых глазах плескалось что-то, чему она не знала названия. Не голод и не похоть. Что-то старше. — Вы... — выдохнула Гермиона, пытаясь собрать остатки голоса. — Вы меня... — Проклял? — закончил Волдеморт за неё. Голос был низким и спокойным. Почти ласковым. Волдеморт отнял палец от её щеки, но не отстранился. Опустил руку на подлокотник кресла, рядом с её сжатыми пальцами. Не касаясь. Но так близко, что она чувствовала тепло. — Нет, Гермиона Грейнджер. Это не моё проклятие. От звука своего имени на его устах она вздрогнула. Он читал её, как книгу. Чуть склонив голову, Волдеморт разглядывал её, как диковинный артефакт. Единственный в мире. — Это проклятие твоего тела, — произнёс он медленно, смакуя каждое слово. — Ты создана так. Оно создано так. Наступила тишина, прерываемая только её рваным дыханием и гулом крови в ушах. Волдеморт наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от её. Алые глаза смотрели прямо в зрачки. — Для меня. Гермиона замерла. Её глаза расширились. «Для него? О чём он говорит?» — Ты создана для меня, — повторил он, и в голосе была абсолютная, непоколебимая уверенность. Он говорил об этом, как о непреложных законах, которые не ставятся под сомнение. — Я не... — начала она, но голос сорвался. Подняв руку, он снова коснулся её лица. На этот раз ладонь легла на щёку целиком. Холодная, гладкая, ладонь человека, который не привык к ручному труду. — Ты чувствуешь это, — сказал он тихо. — Ты чувствовала с первой встречи. В Министерстве. На свадьбе. И сейчас. Его большой палец прошёлся по её скуле, едва заметно, почти невесомо. — Твоё тело зовёт меня, — прошептал он почти на ухо. — Оно текло по дороге сюда. Оно мокнет сейчас, потому что я рядом. Гермиона всхлипнула. От стыда. От ужаса. От того, что он говорил правду. — Я не понимаю, — выдохнула она. — Понимаешь, — возразил он. — Ты просто боишься признать. Но скоро ты поймёшь… Внезапный стук в дверь, подобный раскату грома, прервал его монолог. Вздрогнув, Гермиона кинула взгляд на дверь и снова вжалась в кресло, но Волдеморт даже не обернулся. Он всё ещё смотрел на неё. Снизу вверх. С колен. — Мой Лорд? — донёсся приглушённый голос Беллатрисы Лестрейндж. — Всё в порядке? Медленно, будто нехотя, Волдеморт посмотрел на дверь. На долю секунды в алых глазах мелькнуло раздражение. И злость. Желание уничтожить того, кто посмел прервать. Он поднялся с колен одним плавным движением, без усилий. Будто и не стоял только что у её ног. Гермиона снова смотрела на него снизу, всё ещё сжавшись в комок, чувствуя, как жар продолжает разливаться по телу, как дрожат руки. Волдеморт обернулся к ней. Кивнул на дверь. Не на ту, в которую стучали. На другую. Чуть приоткрытую, за которой угадывался мрамор и тусклый свет. — Там, — сказал он коротко. — Приведи себя в порядок. Гермиона не двигалась. Не могла. Язык присох к нёбу. Но Волдеморт продолжал смотреть на неё и ждать. — Если не сделаешь сама, — продолжил он ровно, — тебя будут мыть эльфы. И тут скупая улыбка тронула тонкие губы. — Или я сам. Гермиона всхлипнула судорожно, некрасиво. Развернувшись, Волдеморт вышел в коридор, закрыл за собой дверь. Послышался глухой голос Беллатрисы, потом резкий, обжигающий ответ Волдеморта — слов не разобрать, но интонация была ясна: не смей сюда соваться. А потом шаги удалились. И она осталась одна. Гермиона заставила себя встать. Ноги не слушались. Они подгибались, дрожали, будто она пробежала марафон, а не просидела в кресле. Каждый мускул вибрировал от напряжения, от жара, от того, что происходило внутри. Шаги давались с трудом, а стена поплыла перед глазами. Внутри же всё горело. Низ живота тянуло так, что хотелось сжаться в комок и не двигаться никогда. Но она двигалась. Потому что надо. Потому что она не позволит эльфам мыть себя. И уж тем более — ему. Мысль о том, что он сам будет её мыть, полоснула по позвоночнику горячей волной. Гермиона закусила губу до крови и сделала ещё шаг. Но воображение подсовывало картины одна отвратительнее другой: как его тонкие пальцы расстёгивают молнию толстовки, как справляются с застёжкой на джинсах... Намыливают мочалку, чтобы потом коснуться губкой плеч, ключиц, груди, спуститься ниже... Пальцы оставляют мочалку, спускаются туда, где огонь горит жарче всего, касаются, ласкают, входят… Гермиона, резко выдохнув, зажмурилась. Нельзя о таком думать. Это слишком ужасно. Ей нельзя его хотеть. В ванной царил полумрак. И в нос ударил тот же запах — его гроза, его озон. Он был здесь. Он был везде в этом доме. Она вдыхала его с каждым движением, и от этого жар становился только сильнее. Ручка двери ускользала из пальцев. Пальцы не слушались, скользили по латуни, не могли ухватить. Гермиона всхлипнула, прислонилась лбом к косяку и зажмурилась. «Почему его нет?» — и тут же она прикрыла рот рукой. Это не её мысль, чужая. Волдеморт, должно быть, вложил её в голову. От этого стало страшно. От того, что она хотела, чтобы он был здесь. Потому что без него стало хуже. Без его запаха внутри разрасталась пустота. Без его тепла, которое она чувствовала даже на расстоянии, дрожь стала невыносимой. Без его взгляда, который держал её в узде, тело начало разваливаться на части. Гермиона, наконец, толкнула дверь и ввалилась внутрь. Мрамор. Зеркала. Большая белая ванна. Она сползла по стене на пол, обхватила колени руками и затряслась. — Что со мной? Но где-то в самой глубине, там, где не было слов, билось другое: «Вернись. Пожалуйста. Вернись».