Часть 2

Гермиона лежала на большой кровати, занимавшей немалую часть скромной комнаты. Тёмный балдахин нависал сверху тяжёлой давящей тучей. Мелко стучали зубы от холода, пробиравшего до костей, хотя лоб её горел, а под рубашкой тело покрылось липким потом. Рубашка. Рубашку Гермиона нашла в ванной, после того как собрала все оставшиеся силы и приняла душ. Она висела на крючке у выхода — светлая, хлопковая и огромная — она доходила до колен. Надевать на чистое тело грязные джинсы, пахнувшие подвалом и прелой соломой, совсем не хотелось. А вот рубашка пахла им — грозой, озоном. Тем, от чего внутри всё переворачивалось и замирало одновременно. Вцепившись в воротник дрожащими пальцами, Гермиона поднесла рубашку к носу и вдохнула. Глубже. Ещё. Лёгкие наполнились им, и на секунду стало легче. Совсем чуть-чуть. Это было сродни глотку воды в пустыне — мало, чтобы напиться, но достаточно, чтобы не умереть. На время её отпустило. Но теперь она лежала, скрючившись на боку, поджав ноги к груди, и тряслась. Ткань рубашки под ней намокла — от пота, от слёз, от того, что тело не понимало, что происходит, и плавилось заживо. Гермиона не услышала, как открылась дверь. Но почувствовала. Показалось, что воздух стал чуть чище, чуть свежее, будто подул тёплый приятный бриз. И в этот же момент жар, пожиравший её изнутри, чуть ослаб, будто кто-то приоткрыл раскалённую печь, выпустив пар. Она с трудом разлепила глаза. В дверях стоял Волдеморт. Его высокая фигура виделась тёмным силуэтом на фоне тусклого света из коридора. Лица его она не видела, но знала — он смотрит на неё. Смотрит, как тогда, с колен. Гермиона дёрнулась, попыталась отползти на кровати, но тело не желало слушаться — оно желало к нему. Руки не выдержали, и она, ткнувшись лицом в подушку, замерла. Только плечи продолжали заходиться в мелкой дрожи. В наступившей тишине послышались шаги. Медленные. Тяжёлые. С каждым его шагом к кровати жар отпускал. Гермиона чувствовала это кожей, каждой клеточкой тела — когда Волдеморт приближался, боль отступала. Дышать становилось легче. Дрожь утихала. Подойдя к кровати, он остановился — Гермиона слышала его дыхание, чувствовала его запах: густой, грозовой, от которого низ живота сводило сладкой, тянущей судорогой. Ей пришлось зажмуриться, вцепиться в подушку побелевшими пальцами, чтобы не выдавать себя, и ждать — прикосновения, проклятия, приказа, чего угодно, только не этой тишины, не этой пытки ожиданием. Но он молчал. Тишина длилась так долго, что Гермиона перестала дышать, боясь пошевелиться, боясь открыть глаза, боясь увидеть, что он всё ещё здесь. А потом шаги вновь — но в другую сторону, удалялись, и вместе с ними возвращался жар, сначала робко, крадучись, потом увереннее, наглее, и вот огненная лава снова плеснула под кожу, заставив зубы застучать с новой силой, а лёгкие сжаться от нехватки воздуха — того самого воздуха, в котором только что был он. Гермиона всхлипнула — громко, некрасиво, по-детски размазывая слёзы по щеке, приподняла голову и мутным взглядом обвела комнату, пытаясь сфокусироваться на тёмном силуэте. Волдеморт стоял у двери. Прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди и смотрел на неё — в полумраке его алые глаза горели, как угли в угасающем костре. Проверял. Гермиона поняла это вдруг, сквозь жар, сквозь боль, сквозь мутную пелену в глазах — он знал, он всё знал с самого начала, с той первой секунды в Министерстве, и теперь проверял, смотрел, как она корчится на его кровати, в его рубашке, и ждал — позовёт ли, сломается ли, признает ли вслух то, что тело уже знало. Она закусила губу до крови, до железа на языке, до острой боли, прорезающей мутное марево жара. Она не позовёт, не сломается, не признает. Но он и не уходил — стоял там, у двери, тёмный, страшный, необходимый, и смотрел. Секунды таяли на горячей коже, утекали сквозь пальцы. А потом он двинулся обратно. Медленно. Не спеша. Смакуя каждый шаг, каждую секунду этого пути — чёрная мантия струилась за ним, касалась пола, шелестела тихо, интимно. — Как любопытно... — прошипел он, подходя ближе. Гермиона смотрела на него сквозь слёзы, жар и ненависть к себе за то, что считает его шаги. Ненависть за то, что знала — осталось немного, за то, что ждала, за то, что хотела, чтобы он подошёл. И Волдеморт подошёл. Остановился у кровати и наклонился. — Ты зовёшь, — констатировал он. В его голосе прорвалось глубокое, тёмное удовлетворение. — Ты не можешь не звать. Это твоя природа. А моя природа... Его пальцы коснулись её сведённых коленей. — ...моя природа — отвечать. У неё не было сил возразить. Не нашлось сил даже пошевелиться. Гермиона могла только лежать, вжавшись в подушку мокрой щекой, и смотреть на его руку. На тонкие пальцы, спокойные, неподвижные. Ткань рубашки под ними намокала от жара её тела. Волдеморт не убирал ладонь. Не двигался. Просто стоял рядом, нависая тенью, и смотрел сверху вниз. Она чувствовала его взгляд на своих волосах, разметавшихся по подушке, на голых ногах ниже рубашки, на том, как вздрагивают пальцы, вцепившиеся в наволочку. — Сколько ты уже так лежишь? — вдруг разрезал тишину его спокойный голос. Гермиона попыталась вспомнить. Время расплылось, превратилось в тягучую массу, где были только приливы жара и редкие минуты облегчения, когда она прижимала к лицу воротник его рубашки. — Не… не знаю, — выдохнула она. — Час. Два. Может… Чуть склонив голову набок, Волдеморт улыбнулся краем рта. Алые глаза блеснули в полумраке. — А кажется — вечность? Ответа у неё не было, но дёрнувшаяся в спазме рука рассказала всё за неё. Медленно, очень медленно, Волдеморт провёл пальцами по её коленям — вверх, к бедру, едва касаясь. От этого движения Гермиона начала задыхаться, хватать ртом воздух. Внизу живота дёрнуло так сильно, что она с трудом подавила стон. Он остановился. Убрал руку. И жар снова начал подниматься — быстрее, злее, будто за то короткое время, что Волдеморт касался её, успел отвыкнуть от пустоты. — Нет, — вырвалось у неё. Сама не поняла, что сказала. Но он понял. — Нет — что? — спросил Волдеморт, и голос его сочился ядовитым мёдом. — Не убирать? Или не трогать? Она молчала, сжимая зубы так, что скулы свело. А он продолжал ждать. Потом наклонился к ней. Совсем близко. Так, что она снова уловила его запах — чистый, концентрированный, без примесей дома и трав. Только гроза. Только озон. Только он. — Не хочешь отвечать, — прошептал он почти ласково. — Но я и так знаю. Его рука легла на кровать рядом с её лицом. Вторая — с другой стороны. Он навис над ней, опираясь на локти, и теперь она видела только его лицо. Винные глаза. Бледную кожу. Тонкие губы, тронутые чем-то, что могло быть улыбкой, если бы не было таким странным. — Скажи, — продолжал шептать он. — Скажи, что ты хочешь, чтобы я ушёл. Гермиона смотрела в его глаза и не могла произнести ни звука. — Попросишь, — повторил он, — и я уйду. Врёт. Она знала, что врёт. Он не уйдёт. Не сможет. Так же, как она не могла сказать эти слова. Потому что если он уйдёт — она умрёт. Не сразу. Не быстро. Но умрёт — от этого жара, от этой ломки, от того, что тело не получит того, чего хотело. Волдеморт смотрел жадно, алчно и ждал. — Ты не прогоняешь, — сказал он наконец. — Умница. Его лицо приблизилось. Гермиона зажмурилась, ожидая — чего? Поцелуя? Укуса? Удара? Нет. Он просто прижался щекой к её виску. И вдохнул её запах. Медленно, осторожно, будто она была зверем, которого нельзя спугнуть. Кожа к коже. Холодный мрамор к горящему пожару. И по её телу прошла волна такого облегчения, такого блаженства, что она всхлипнула в голос и вцепилась пальцами в его мантию сама. Без спроса. Без разрешения. Просто чтобы он не ушёл. Чтобы остался. Чтобы не отпускал. Волдеморт замер на секунду. Потом его рука легла ей на талию — сквозь мокрую ткань рубашки, сквозь жар, сквозь дрожь. Притянула ближе. Вжал её в себя — и выдохнул. Так, будто сам всё это время не дышал. Пальцы вернулись к бедру и медленно, невыносимо медленно двинулись выше, оставляя за собой прохладный след мурашек. От колена к бедру, по внешней стороне, потом — под край рубашки. Гермиона замерла. Холодные подушечки коснулись голой кожи — там, где бедро переходило в талию, и по телу пробежал разряд. Не от страха. От предвкушения. От того, что каждая клетка, каждая жилка тянулась к этим пальцам, просила большего, требовала — ещё. Она ненавидела себя за это, но не могла просить его остановиться. Волдеморт чуть приподнялся, опираясь на локоть, и посмотрел на неё сверху вниз. Алые глаза потемнели, почти чёрные, зрачок заполнил радужку. — Трясёшься, — сказал он тихо. — От страха? Гермиона мотнула головой. Ей не хотелось признавать свою капитуляцию. — От холода? Снова нет. Он улыбнулся — криво, жутко, но в этой улыбке не было насмешки. Было что-то тёмное и торжествующее. Его пальцы двинулись выше. По животу, оставляя за собой полосу холода. Остановились под грудью. Чуть надавили — и Гермиона выгнулась сама, без команды, без мысли, повинуясь тому, что текло в крови. Рубашка натянулась на груди, и он увидел — соски, затвердевшие под тканью, проступившие острыми бусинами. Волдеморт смотрел на них долго, не мигая. Потом перевёл взгляд на её лицо. — Ты знаешь, что будет дальше? — спросил он. Она знала. В теории. В книгах. В тех разрозненных отрывках, что успела прочитать за жизнь. Но теория — это одно. А лежать под ним, чувствуя, как низ живота сводит сладкой судорогой, как между ног становится мокро и горячо, как каждое его дыхание отдаётся пульсом в самых интимных местах — это было другое. — Д-да, — выдохнула она. — Но я… я не… — и запнулась. Щёки вспыхнули так, что, наверное, было видно даже в полумраке. Волдеморт склонил голову. В глазах мелькнуло что-то — интерес? Удивление? — Не — что? А Гермиона зажмурилась. Стыд жёг сильнее жара. Но врать было бессмысленно. Он всё равно узнает. Он всё равно поймёт. Тело скажет за неё. — Никого, — прошептала она. — У меня никого не было. Наступила тишина. Напряжённая. Невозможная. Гермиона открыла глаза и увидела, как изменилось его лицо — стало жёстче и острее. В алых глазах вспыхнуло что-то первобытное, тёмное, от чего у неё перехватило дыхание. Ей казалось, что сейчас он разозлится. Или рассмеётся. Но Волдеморт просто опустил голову и прижался губами к её ключице. От неожиданности Гермиона ахнула. Его губы казались ледяными, но от них по коже расходился жар. Поцелуй в ключицу был медленным, будто Волдеморт пробовал её на вкус. Потом он поднялся выше — к шее, к яремной впадинке, где бешено билась жилка. Запрокинув голову, Гермиона выгнулась, открывая горло. Сама. Не думая. Инстинкт древнее разума. Волдеморт замер на секунду — и выдохнул ей в кожу: — Умница. Его рука, всё это время лежавшая под грудью, сжалась. Пальцы смяли ткань рубашки — и одним резким движением он разорвал её. Треск прозвучал как раскат грома. Когда воздух коснулся груди, Гермиона вздрогнула, соски напряглись ещё сильнее, стали почти болезненно чувствительными. Она инстинктивно дёрнула рукой, чтобы прикрыться, но Волдеморт перехватил запястье. — Не смей, — прошептал он. И вновь посмотрел на неё. Открыто. Жадно. Так, будто видел перед собой не грязнокровку, не пленницу — а что-то бесконечно ценное. — Ты прекрасна, — сказал он вдруг. Эта фраза будто сама собой вырвалась у него. Глаза Гермионы расширились. Он говорил ей, что она красива. Чтобы успокоить или... Но он не шутил. В глазах не было насмешки. Его пальцы коснулись груди — сначала одной, потом другой. Легко, почти невесомо. Очертил округлость, провёл по соску — и Гермиона дёрнулась, всхлипнув. Слишком чувствительно. Слишком. — Тише, — прошептал Волдеморт. — Я знаю. Я всё знаю. Медленно наклонившись, он взял сосок в рот. Гермиона вскрикнула — глухо, в подушку, потому что вовремя закусила ткань. От его прикосновения тело будто молнией прошибло, пульсирующий ком собрался внизу живота и затрепетал в такт его языку. Он сосал медленно, вбирал вершину глубоко в рот, перекатывая напряжённую бусину между зубами, пока Гермиона выгибалась под ним, пока пальцы впивались в простыни и слёзы не потекли по вискам от перенапряжения. Потом переключился на вторую грудь. И Гермиона поняла, что сходит с ума. Его губы двигались ритмично, в то время как пальцами он оттягивал оставшийся без внимания сосок. Язык оплёл затвердевшую горошину, и Гермиона дёрнула бёдрами, в желании потереться о него. В желании... его самого. Когда Волдеморт оторвался, она уже дышала рвано, прерывисто и не могла остановить дрожь. Он посмотрел на неё — раскрасневшуюся, мокрую от слёз и пота, с разметавшимися волосами и припухшими от укусов губами — и в глазах его плескалось что-то, чему она боялась дать имя. — Ты готова? — спросил он. — Или нужно ещё? Гермиона не поняла вопроса. Готова к чему? Но когда его рука скользнула ниже, к животу, а потом — между ног, туда, где всё горело и пульсировало, она поняла. Он коснулся её промежности через мокрую ткань трусиков, которые чудом ещё оставались на ней. И замер. — Влажная, — констатировал он. Гермиона зажмурилась, чувствуя, как краска заливает щёки, шею, грудь. Но стыд смешивался с облегчением, что он не отвернулся с брезгливостью, с благодарностью, что не насмехается. Пальцы надавили сильнее — и сквозь ткань она почувствовала, как палец проскользнул внутрь. Один. Не глубоко. Но достаточно, чтобы мир перевернулся. Выгибаясь навстречу, она вцепилась в его плечи и услышала собственный стон — чужой, незнакомый, низкий. Волдеморт замер. Посмотрел на неё и медленно, очень медленно убрал руку. Гермиона застонала от потери — и тут же прикусила язык. По его тонким губам скользнула усмешка. — Если я войду в тебя сейчас — я тебя порву. Она не поняла. Тогда он наклонился к самому уху. — Ты узкая, — прошептал Волдеморт. — Девственная. А я… — он чуть отстранился, давая ей увидеть себя. — Я большой. Ты чувствуешь? И она ощутила — бедром, к которому он прижимался, — твёрдое, горячее даже сквозь одежду, огромное. Гермиона сглотнула. Страх плеснул где-то на периферии, но жар, тянущий и сладкий, был сильнее. — Тебе придётся потерпеть, — услышала она его тихий шёпот. А пальцы снова скользнули вниз. Но теперь под ткань, к самому входу. Гермиона закусила кулак, когда первый палец вошёл в неё. Медленно. Осторожно. На одну фалангу. На две. Боль была — но слабая, терпимая, растворённая в жарком пульсе, что бил отовсюду. Волдеморт смотрел на её лицо, не отрываясь. Следил за каждым вздохом, за каждой дрожью ресниц. — Хорошо? — спросил он. Не в силах говорить, она кивнула. И он добавил второй палец. Гермиона всхлипнула — на этот раз от распирающего чувства, от того, как туго, как тесно. Пальцы двигались неторопливо, растягивая её, подготавливая. Иногда он их чуть сгибал, нажимал внутри — и тогда по телу проходила судорога, а она вскрикивала и выгибалась, не в силах сдержаться. — Здесь? — спрашивал он. И снова давил. Она кивала, плакала, царапала его плечи, но не просила остановиться. Потому что в ней нарастало что-то. Что-то огромное, пульсирующее, требовавшее выхода. Два пальца Волдеморт чуть развёл в стороны, и перед взором Гермионы мелькнула яркая вспышка. Была и боль, было и странное, тянущее низ живота удовольствие. Он повернул кисть, чтобы чуть сменить угол, Гермиона закусила губу, почти до крови, чтобы не выдать свой стон. — Ты близко, — услышала она свистящий шёпот Волдеморта. — Я чувствую. Она не сразу поняла, что значит «близко». Но когда пальцы задвигались ритмичнее, большой палец лёг на клитор и надавил слегка, а губы Волдеморта вернулись к груди, и между зубами он зажал сосок... мир взорвался. Судорога, сжимающая всё тело, и волны — одна за одной, горячие, сладкие, бесконечные. Гермиона приходила в себя несколько минут. Она лежала, обессиленная, мокрая, с бешено колотящимся сердцем. В то время как Волдеморт, глядя на неё сверху вниз, расстёгивал свою чёрную мантию. В глазах его был голод. Но сдерживаемый. Ждущий. Скинув мантию, он наклонился и почти нежно поцеловал Гермиону в висок. — А теперь — я. Гермиона почувствовала, как он садится, устраиваясь между её ног. Как горячий, твёрдый член касается входа. Она замерла. Волдеморт посмотрел ей в глаза. — Смотри на меня, — сказал он. — Когда я войду. Смотри в глаза. И вошёл. Боль пронзила её с первой секунды — острая, рвущая, невыносимая. Гермиона вскрикнула и впилась ногтями в его плечи, выгибаясь не от удовольствия, а скорее от шока. Он был внутри. Глубоко. Полностью. Заполнил её так, как она даже представить не могла. Волдеморт замер. Не двигался. Только смотрел в её глаза — алый огонь в кофейную глубину — и ждал. — Дыши, — прошептал он ей на ухо, наклонившись. — Просто дыши. Всхлипнув, Гермиона попыталась сделать вдох. Лёгкие не слушались. Всё тело горело, пульсировало, пыталось привыкнуть к тому, кто вошёл в неё без спроса, но с единственного разрешения — её молчаливого согласия. — Больно, — выдохнула она. — Знаю. Он не двигался. Только гладил большим пальцем её скулу, стирая слёзы, которые она даже не заметила. — Сейчас пройдёт. Гермиона не верила. Не могла поверить. Потому что боль пульсировала в такт сердцу, разрывала изнутри, напоминала, что она больше не цела. Никогда не будет. Но вместе с болью пришло что-то ещё. Тишина. В голове. Впервые за последние часы — может, за всю жизнь — в голове стало тихо. Ни мыслей. Ни страха. Ни паники. Только пульс. Только его дыхание. Только то, как он смотрел на неё. Боль начала отступать. Медленно. С каждым вдохом. С каждым движением пальца на её щеке. — Легче? — спросил Волдеморт. Она кивнула, боясь разжать зубы. А он чуть качнулся внутри неё. Всего на миллиметр. Но Гермиона ахнула — потому что это было уже не больно. Это было... странно. Полно. Правильно. — Хорошо, — прошептал он. — Теперь будет хорошо. Он двинулся. Медленно и плавно заскользил. Вышел почти полностью — и снова вошёл. Глубже. Плотнее. Гермиона выдохнула — и сама не узнала свой голос. Низкий, с хриплой ноткой, которой никогда раньше не было. Волдеморт услышал. В глазах вспыхнуло торжество. Он двигался ритмично, не ускоряясь, давая ей время привыкнуть, настроиться на одну волну. Каждое движение отдавалось внутри пульсом, который расходился по всему телу — к груди, к пальцам ног, к кончикам волос. Гермиона перестала думать. Остались только ощущения. Его тело сверху, прижимающее к кровати. Его запах — гроза, озон, чистая магия. Его ритм — медленный, глубокий, неумолимый. Она сама не заметила, как начала двигаться навстречу. Как бёдра приподнялись, приглашая входить глубже. Как руки обвили его шею, притягивая ближе. Волдеморт выдохнул ей в губы: — Умница. Моя умница. И ускорился. Толчки стали глубже, резче и напористее. Гермиона вскрикивала в такт, впивалась ногтями в спину, выгибалась до хруста в позвоночнике. Внутри снова начало нарастать что-то — но теперь сильнее, огромнее, чем в прошлый раз. Оно поднималось оттуда, где он входил в неё, разрасталось, заполняло грудь, горло, готовое сорваться криком. — Я... я не могу... — задыхаясь, проскулила она. — Можешь, — его голос низкий, приказной. — Со мной — можешь всё. Одна его рука опустилась между ног, туда, где он двигался как поршень, чуть надавила на напряжённый бугорок клитора — и от этого давления внутри всё сжалось, стало теснее, острее. — Кончай, — сказал он. — Сейчас. И мир взорвался снова. Но в этот раз — вместе с ним. Гермиона услышала его рык — низкий, звериный, нечеловеческий, а затем волна накрыла и её, сжимая всё внутри в тугой узел и разжимая обратно горячими толчками. Она кричала — вслух, не сдерживаясь, потому что сдерживаться было невозможно. А он кончал в неё глубокими, сильными рывками, прижимая к себе так, будто боялся, что она исчезнет. Она ощутила, как магия внутри неё, та, что жгла все эти годы, сжигала заживо в последние месяцы, — угомонилась. Двинулась навстречу Волдеморту, потянулась к нему тёплым сиянием. Перетекала в него: тёплая, живая. И в ту же секунду она почувствовала его. Его тёмная сила хлынула в ответ — волной. Густой, тягучей, заполняющей пустоты, о которых Гермиона даже не подозревала. Она входила в неё через грудь, через живот, через то место, где их тела всё ещё соприкасались. Два потока встретились. И замерли. На секунду мир исчез. Не стало комнаты, кровати, Малфой-мэнора. Остались только они — двое, соединённые магией, телом и дыханием. Гермиона чувствовала, как её ядро перестаёт гореть. Как оно пьёт его магию жадно, неудержимо — и как взамен отдаёт свою. Как затягиваются трещины, которых она не видела, но всегда чувствовала. А ещё она чувствовала его. Его боль. Его голод. Семьдесят лет одиночества. Семьдесят лет, когда магия жрала его изнутри, а он не мог найти ту, что создана его успокоить. И теперь она здесь. Под ним. Впустила. И он пил её так же, как она пила его. А потом всё схлынуло, как волна, уходящая в море. Гермиона выдохнула. Впервые за долгие месяцы — полностью, без остатка. Жар ушёл. Боль ушла. Дрожь ушла. Осталось только тепло — глубоко внутри, там, где только что бушевал пожар. И тишина. Абсолютная, оглушающая тишина в голове. Она не знала, сколько они так пролежали, сплетённые телами. Волдеморт всё ещё был в ней. Тяжёлый, горячий, дышащий куда-то в ключицу. Он не двигался. Просто лежал, прижимаясь, и дышал. В алых глазах не было больше голода. Не было безумия. Было что-то, от чего у неё сжалось сердце. Сытость. Спокойствие. И жадность. Чистая и абсолютная. — Моя маленькая омега, — прошептал ей Волдеморт.

***

Они лежали так долго, переплетясь телами. В этой комнате, на этой кровати время потеряло смысл. Был только ритм её дыхания под ним, только тепло, разливающееся от места их соединения по всему телу, только тишина, которая больше не давила. Волдеморт всё ещё был внутри неё. Не двигался. Просто лежал, чувствуя, как мышцы расслабляются, принимают его присутствие как должное. Как своё. Гермиона прикрыла глаза. Её дыхание выровнялось, стало глубоким, почти сонным. Ресницы подрагивали, но не от страха — от усталости. От перенапряжения, которое наконец нашло выход. Волдеморт смотрел на неё. Любовался. Разметавшимися веером по подушке волосами. Влажными прядями, прилипшими ко лбу и вискам. Распухшими от слёз и поцелуев губами. Красными следами от его пальцев на бёдрах — он даже не заметил, когда сжал так сильно. Она была прекрасна. Волдеморт не лгал, когда говорил это. Не той красотой, которую он привык ценить в женщинах — внешней, мимолётной, сменяемой. Другой. Глубинной. Правильной. Так, как бывает красив источник воды в пустыне. Как бывает красива единственная звезда в безлунную ночь. Ему и невдомёк было, что умеет так думать. Он вообще не знал, что может чувствовать такое. Осторожно, очень осторожно Волдеморт начал выходить из неё. Боялся потревожить, сломать хрупкий покой, который только-только установился в комнате. Но стоило ему сдвинуться, как её рука — слабая, всё ещё дрожащая — легла ему на поясницу. — Не уходи, — прошептала она. Но глаза её оставались плотно закрытыми. Было ощущение, что слова эти возникли откуда-то из глубины её, от умного тела, которое уже успело уяснить: альфа рядом — хорошо, альфа уходит — плохо. Волдеморт замер. И медленно опустился обратно. Лёг на бок, прижимал её к себе, уложил её голову себе на плечо. Она свернулась калачиком, ткнулась носом в его ключицу, вдохнула глубоко — его запах. И выдохнула. Волдеморт смотрел в потолок и чувствовал, как внутри разворачивается что-то новое. Он привык к одиночеству, культивировал его годами, делал частью своей силы. Одиночество значило, что никто не предаст. Никто не будет слабым звеном. Никто не станет использовать его чувства против него самого. А оказалось, что он из той породы, которая не может выжить в одиночку, только в паре. А без пары... смерть. Долгая, мучительная, сопровождаемая вспышками безумия, которое контролю не поддаётся. Сейчас, с этой девчонкой на груди, с её дыханием, щекочущим кожу, с её пальцами, расслабленно сжимающими его талию, он понял: одиночество было не силой. Оно было болезнью. Раной, которую он носил так долго, что перестал замечать. И теперь рана закрывалась. — Что со мной? — голос её был осипший, чуть надломленный. Гермиона не смотрела на него — уткнулась носом в его плечо, будто боялась увидеть ответ в глазах. Вместо ответа Волдеморт запустил пальцы в её волосы, бездумно, словно не замечая этого движения. — Ты создана так, — наконец прошептал он. — Мы оба созданы так. Она молчала. Ждала. — Давно, очень давно, — продолжил он, глядя в потолок, — рождались волшебники, которые отличались от остальных. Альфы и омеги. Он чувствовал, как она замерла. Слушала. — Не просто маги. Другая природа. Другая биология. Альфы — сильнее, агрессивнее, способнее к тёмной магии. Омеги — их дополнение. Единственные, кто может закрыть ту пустоту, что живёт внутри альфы. Волдеморт позволил ей чуть отстраниться, чтобы видеть его лицо. — Пустоту? — переспросила она. Едва заметно Волдеморт кивнул. — Альфа без омеги — как сосуд без дна. Сколько магии ни впитывай, сколько силы ни копи — всё утекает. Годы идут, пустота растёт. И в конце... Он замолчал. — Что в конце? — спросила она. — Смерть, — ответил он ровно. — Магия пожирает носителя изнутри. Ни одно зелье, ни одно заклинание не может это остановить. К двадцати пяти годам альфа или омега умирают, если не нашли пару. В тёмных глазах Гермионы плескалось понимание. Однако... — Вам больше двадцати пяти, — произнесла она тихо.